- -
- 100%
- +
Когда Грета упаковала последние вещи в дорожную сумку, ее мать и отчим еще спали. Она плотнее прикрыла дверь в свою комнату, чтобы не разбудить Каю, младшую сестру – четырехмесячная девочка росла беспокойной и редко спала по ночам.
– Диспетчерская такси. Доброе утро, – отозвался равнодушный женский голос в трубке.
– Здравствуйте, карта 158342.
– Минуточку, – призвал к ожиданию голос, после чего последовала пауза в несколько секунд, – Маргарита Эггер?
– Да.
– На какое время хотите заказать такси?
– Сейчас.
– Куда направляетесь?
– Улица Ауденхоф, 139.
– Адрес отправления?
– Остров Ринг, – Грета подошла к зашторенному плотной оливковой тафтой окну, за которым, мерцая приглушенными огнями сотен домов, вдалеке, по ту сторону Вантового моста, уже начал просыпаться город. – Пятый дом.
– Заказ принят. К оплате 8 крон. Водитель позвонит, когда подъедет к дому.
– Спасибо.
Грета повесила трубку и убрала телефон в сумку. Теперь она готова.
Она села на край кровати и обвела взглядом неуютные белые стены своей спальни. Вот она и сбегает из дома.
Матери она сказала, что едет к отцу на три месяца, сама же уезжала к нему навсегда. Она решила, что сообщит ей позже. Может быть в июне, когда они со Свеном начнут собираться на море. Эта новость обещала быть не самой приятной для матери, но Грете было почти девятнадцать, и она была вправе сама решать, где хочет жить и с кем.
Скажи Грета еще года четыре назад, что едет к отцу, Линда сидела бы сейчас на ее кровати и проверяла бы ее сумку – не забыла ли дочь что-нибудь. Отец Греты жил на другом конце города, и возвращаться на остров из-за какой-нибудь мелочи было бы неудобно. Но сейчас, утомленная ночными капризами младшей дочери, мама спала под боком у нового мужа. Грета этой ночью тоже не сомкнула глаз, пока Кая не умолкла, и потому засыпала на ходу. На завтрак она съела только яблоко, которое припасла еще с вечера, чтобы лишний раз не выходить в коридор, рискуя разбудить кого-нибудь стуком двери. Яблоко проиграло борьбу с чувством голода, но Грета решила, что найдет что-нибудь съестное в холодильнике отца и приготовит нормальный завтрак, как делала всегда, когда приезжала к нему, начиная с четырнадцати лет.
Ее родители, Маркус и Линда Эггер, в девичестве Эленьяк, развелись, когда Грете было тринадцать. Не самый лучший возраст для осознания того, что жизни, к которой ты привык, никогда больше не будет. Не самый лучший возраст узнать, что ты больше не будешь жить в родном доме, а вместе с матерью переезжаешь в чужую квартиру, призванную заменить тебе его. Не самый лучший возраст, чтобы принять, что родители больше не помирятся, что теперь все кончено. Обида за перемены в своей жизни, о которых она не просила, до сих пор грызла ее. Ринг так и не стал ей настоящим домом, и она уезжала к отцу без сожалений.
Правда отец, как и мама, также пребывал в блаженном неведении, что дочь собралась перебраться к нему навсегда. Но Грета не думала, что он будет возражать. Сейчас ей не терпелось поскорее очутиться в своей комнате. В своей старой комнате на втором этаже кирпичного дома по улице Ауденхоф, 139.
Маркус Эггер жил в юго-восточном, самом дальнем от Ринга, районе Гёльдерлина – в районе Ауденхоф, где двадцать лет назад вдоль главной улицы располагалось всего несколько частных домов, а теперь постройки захватили всю землю в округе. Между собой жители района называли его велосипедным, потому как в этой части города велосипедистов было в несколько раз больше, чем в любой другой. Сама Грета на велосипеде ездила неважно – ей плохо давалось умение держать равновесие. Она в тайне мечтала приделать к своему старому велосипеду пару дополнительных колес, и ее останавливал лишь стыд от мысли, как на нее посмотрят окружающие.
В ожидании такси Грета глядела в окно. Отсюда район Ауденхоф был почти невиден – только огромная водонапорная вышка проглядывалась где-то вдалеке, едва различимым в бинокль серебряным пятнышком над деревьями. В детстве Грета так и не решилась на нее забраться. Ауденхоф буквально тонул в зелени, не то, что насыпной остров Ринг, где специально насаженные парки, при всех вложенных в их создание усилиях и средствах, казались скучной имитацией пейзажей настоящей природы. Разница между Рингом и Ауденхофом, лично для Греты, была, как между картиной и фотографией. Многие в ее окружении не замечали такого очевидного для самой Греты отличия. Объективно, здесь было удобно, современно и красиво, но это был совсем другой мир, не похожий на остальной город. «Ринг – соседнее государство» – так начали говорить об острове, еще только когда на дно Мраморного залива стали засыпать первые тонны песка и грунта. Остров назвали «Кольцом», потому что с воздуха его контуры очерчивали идеальный круг. С материком его соединял единственный мост, вдоль которого курсировали воздушные трамвайчики. Еще один мост соединял его с соседним островом, на котором располагался парк развлечений «Звездный двор». Все дома на Ринге были спроектированы как один, высокими, по сорок этажей, и стояли кольцом в самом центре острова. Таких домов было пятнадцать. Квартира Свена, отчима Греты, была угловой и окнами выходила на Вантовый мост и набережную. Свен работал финансовым аналитиком, главой одного из отделов Фондовой биржи и зарабатывал достаточно, чтобы позволить себе такое жилье. Он целыми днями всматривался в какие-то сводные таблицы и столбики цифр – однажды Грета заглянула ему через плечо и поняла, как она далека от мира финансов.
К слову, Свен никогда не любил, чтобы его отвлекали и заглядывали через плечо.
Дома он тоже работал. Но все равно меньше, чем Маркус Эггер, который мог убежать с семейного ужина по звонку кого-нибудь из своей команды, потому что на территории доков только что нашли труп с перерезанной глоткой, и оставить жену с дочерью ужинать одних. Отец Греты работал комиссаром полиции. Он отдал этой работе двадцать лет жизни.
Грета не знала, любил ли ее Свен. Она бы не удивилась, если бы не любил. Винить его она не могла – она ему не родная дочь. Поначалу Свену с трудом удавалось завоевывать расположение падчерицы игрушками, одеждой и поездками с матерью на море, но Грета все равно не могла назвать то чувство, что она к нему испытывала, любовью. Скорее, она просто хорошо к нему относилась.
А вот отца она любила, и боялась, что однажды к ней придут его сослуживцы с плохими вестями о своем комиссаре. Красиво сложенная форма офицера полиции и ордена, полученные им за время службы, являлись бы слабым утешением, убей его какой-нибудь псих с пистолетом. Грета этого очень боялась. После развода он полностью отдавался работе, и с дочкой они чаще виделись в участке, чем дома. За шесть лет, что она к нему ездила, Грета успела подружиться с его командой – Лотой, Александрой и Куртом. Ей было бы трудно расстаться с любым из них, но насколько трудно, Грета узнала, когда ей стукнуло пятнадцать. Тогда отец сообщил, что Александра вышла замуж и уехала с мужем в другой город. Именно Александра помогла Грете, когда той стало совсем грустно после развода родителей, который она, как им казалось, пережила спокойно.
Грета подъехала к дому отца в семь утра. Слишком рано для субботы, но она знала, что отец уже не спит. Он спал лишь до шести и по выходным, даже если ложился глубокой ночью, потому что комиссар полиции работает без выходных. Жилые дома по обе стороны улицы Ауденхоф, раскрашенные розовыми и рыжими бликами лениво выползающего из-за горизонта весеннего солнца, все еще находились в состоянии дремы. Только кое-где в окнах уже горел свет. Тишина и свежесть выкошенных газонов – таким она запомнила Ауденхоф, когда уезжала отсюда в последний раз около года назад. Так уж случилось. Вместо стеклянных высоток Ринга, искрящихся гигантскими солнечными зайчиками в ясную погоду, – небольшие кирпичные домики позади ухоженных лужаек. Здесь Грете даже дышалось легче.
Она расплатилась с таксистом и вытащила из салона сумку с одеждой, книгами и кистями, чемоданчик с красками, папку-чемоданчик и достала из-под сидения тубус с эскизами и набросками. Беглянка забрала из дома все, что могло ей понадобиться в учебе. С неба засыпала неприятная морось, не претендующая на название дождя, и Грета вспомнила, что забыла на острове зонтик. Нагруженная тяжелыми сумками она поднялась по ступенькам на небольшой пригорок, где стоял ее дом. Он был двухэтажный, с небольшой мансардой и террасой, опоясывающей дом слева. С момента ее последнего визита дом отца пришел в какое-то неряшливое состояние. Под ногами тихо захрустел тонкий слой не растаявшего с зимы снега и льда. Зима в этом году случилась поздняя, и, несмотря на март месяц, повсюду проступали следы никак не желающей уходить зимней стужи.
Грета зашла на крыльцо, вытерла ноги о пропитанный грязью половик и постучала.
Дом ответил тишиной.
«Странно», – подумала Грета и постучала снова.
– Что такое?
Неужели отца не было дома? Морось усилилась, и ветер начал забивать ее под крышу крыльца. Грета побросала сумки на дощатый пол террасы и прижалась к стеклу большого фасадного окна, пытаясь разглядеть что-нибудь внутри. Похоже, в доме не было ни души. Но отец же знал, что она приедет рано утром!
Грета с досады всплеснула руками – у нее даже не было с собой запасного ключа.
Она обошла дом и очутилась на боковой террасе, откуда на балкон второго этажа вела лестница. Дверь, конечно же, оказалась закрытой. Девушка отодвинула ногой такой же грязный половик, как и у входной двери. Когда-то отец прятал под ним запасные ключи. Видимо, эта привычка осталась в далеком прошлом – ключей в тайнике не оказалось. Грета накинула капюшон и позвонила отцу. Но вместо него услышала автоответчик оператора, сообщивший, что абоненту следует пополнить баланс.
Грета сердитым движением убрала телефон обратно в сумку.
Одно спасение – стены дома перекрывали порывы холодного ветра, а крыша террасы – гадкую морось. Девушка спустилась вниз и юркнула за дом. Там, еще до развода, мама обустроила что-то вроде веранды с плетеным из ротанга диваном, заваленным ставшими невыносимо грязными подушками с кисточками на манер восточных, и креслами. В этом круге разместился такой же плетеный овальный столик, под которым Грета нашла пурпурный восковой мелок из своего старого набора, что она потеряла год назад. На столе в горшке засох чахлый кустик когда-то любимой мамой глоксинии, теперь обреченной отцом на верную смерть – ухаживать за цветами всегда было прерогативой Греты.
Дождь зарядил сильнее. Грета перетащила вещи на заднюю террасу, и расположилась на ротанговом кресле, где паре скучных журналов об автомобилях было суждено скрасить ее ожидание – если отец на деле, он мог вернуться днем, в худшем случае – под вечер, в катастрофическом – никогда. Тревожно кольнуло где-то внутри.
В животе у Греты отчаянно урчало от голода. В кармане она отыскала ириску и принялась ее жевать. Позвонила Суннива, подруга Греты еще с первого курса академии, – спросила, когда у их группы предпросмотр по живописи. Суннива никогда не помнила расписание и волновалась. А еще она поинтересовалась, подала ли Грета работы на конкурс? В этом году их преподаватель живописи на все лето уезжал по приглашению работать в Богров и набирал студентов в помощь.
На первый вопрос Грета ответила, что предпросмотр состоится через два дня, на второй – что у нее еще мало чего готово, и сама ужаснулась от количества предстоящей работы, которую только каторжный труд и чудо помогут закончить за выходные, и покосилась на сумку-папку, прислоненную к кирпичной стене.
В девять часов дождь прекратился, но отец так и не пришел. Грета начала замерзать. Чтобы хоть как-то согреться, она решила немного пройтись и спустилась с террасы на задний двор, который в былые времена засадила зеленью ее мама.
Сейчас вид на него производил еще более удручающее впечатление, чем умирающая глоксиния. Сад выглядел тоскливо и ужасал запущенностью. Когда-то, когда Грета была еще совсем маленькой, она гуляла здесь после занятий и срисовывала насаженные мамой цветы. Особенно ей нравился куст дрока, что рос сразу у ступенек. Сейчас его место пустовало. Видимо куст замерз этой зимой, и отец его вырвал. Жаль. Кусты белоцветика, что росли вдоль дорожки, выстланной гравием, разрослись и превратились в засохший колтун так, что не разобрать какой где. Цветы на овальных клумбах рваными тряпками стелились по земле – на заднем дворе не осталось и следа былой красоты, будто отец никогда здесь не появлялся. Даже качели под желтым навесом, прогнувшимся под тяжестью собранной дождевой воды и сбитых листьев, проржавели и жалостливо скрипели, покачиваясь на ветру. Было бы лучше перекопать всю эту землю, разрыхлить и засеять заново, хотя бы обычной травой, как засеяны все лужайки на Ринге.
Грета с завистью поглядела через ограду во двор соседей, и зацепилась джинсами за какие-то колючки. Освободившись из недолгого плена, она расстроено оглядела штанину – придется зашивать дыру. Отчего-то она сомневалась, что ей удастся быстро найти в доме отца иголку и нитки.
В стороне раздался шум подъезжающего автомобиля. Хлопнула дверца – приехал отец. На часах ровно 9:30 утра, и Грета невероятно замерзла. Она поспешила к входной двери.
Как же папа постарел за этот год. Когда-то Маркус Эггер был очень красив – Грета еще помнила те времена. Невысокий, но крепкий, с сильными руками, синеглазый, русый. Дочка походила на него лишь отдаленно. После развода отец себя запустил, да и когда ему прихорашиваться? И перед кем? Разовые свидания, которые нет-нет, да и случались у него еще пару лет назад, Грета в счет не брала. Отцу было немногим за сорок, и в его волосах уже проглядывали серебряные нити, а во взгляде поселилась усталость, заменившая своей тоской живой блеск когда-то бьющей во все стороны энергии. Лицо его осунулось. Он очень походил на свой заброшенный двор. Грета чувствовала и свою вину в том, как жалко он выглядит. Единственное, что осталось от прежнего отца – он все так же хорошо стрелял, за что ему когда-то вручили грамоту – в последний раз Грета видела ее где-то в своей комнате за холстами.
Грета стояла у дверей, вжимая голову в плечи, и ждала пока отец поднимется по ступенькам. Маркус будто увидел дочку не сразу.
– Ох, милая. Я думал, ты приедешь в десять.
Маркус выглядел так, будто не спал всю ночь – выжатый как лимон и сонный.
– Ничего.
Она не позволила себе на него обидеться.
Они обняли друг друга, и щеку Греты щекотно кольнула двухдневная щетина. Пальто отца пахло хвойной отдушкой для машины и кофе.
– Я скучал по тебе.
Он достал из кармана ключи и впустил дочку в дом. Внутри оказалось не намного теплее, чем снаружи. Это печалило. Маркус поспешил зажечь камин и газовые конфорки на кухне, чтобы поскорее нагреть воздух.
Первое, что бросилось Грете в глаза, было запустение общей комнаты, которая, если не брать в расчет кухню, занимала весь первый этаж. На все сто квадратных метров только пара старых продавленных кресел, на которых отец по обыкновению спал перед телевизором, такой же древний диван у камина, несколько книжных полок по стенам, большой овальный стол, за которым отец работал, и стулья – всюду серым слоем лежала пыль. Похоже, что влажная тряпка не касалась этих вещей несколько недель. Грета сделала вид, что не заметила три бутылки пива за креслами. Когда она в следующий раз глянула в ту сторону, их уже не было, отец поспешил затолкать их за ту кучу бумаг и папок в углу. Ей не нравилось, что отец пьет, но она ни разу не видела его пьяным, поэтому прощала ему этот способ расслабиться.
– Я постелил тебе новое белье, – сказал Маркус, неся дочкины вещи вверх по лестнице. – Сколько планируешь здесь жить?
– Не знаю. Может быть до каникул? До июня, – соврала она. – Три-четыре месяца. Ты не против?
Конечно, отец не был против. Оно и понятно – когда дочь гостила у него, дома после работы его всегда ждал вкусный ужин и прибранные комнаты.
– Кая постоянно плачет, – пустилась дочь в объяснения, которые сама же придумывала по дороге сюда. – У нее постоянно что-то болит. Сложно работать, когда по всему дому крики.
– А мама согласна?
– Мне скоро девятнадцать – она не может мне запретить жить у тебя.
После развода Линда и Маркус договорились, что до наступления совершеннолетия, дочь будет жить у матери, а отец сможет брать ее к себе, когда захочет. Отчасти, Грета была им благодарна, что они не заставили ее выбирать, с кем из родителей остаться, отчасти – нет, потому что очень скучала по отцу. Ей никогда не хватало субботы и воскресенья, чтобы видеться с ним, и с самых тринадцати лет с нетерпением ждала восемнадцатилетия.
Отец плечом толкнул дверь, ведущую в мансарду, где находилась комната Греты. С тех пор, как она поступила в художественную школу, ее комната с каждым днем все больше превращалась в склад поделок и рисунков. А с поступлением в художественную академию и вовсе превратилась в мастерскую художника, где нашли свое место купленные для учебы мольберты, ящики с красками, залежи подрамников, груды разномастных паспарту, и только приютившиеся в углу кровать и туалетный столик напоминали о первоначальном предназначении этой комнаты. Мама с самого начала противилась тому, что дочка сутки напролет дышала краской, и настаивала перенести ее кровать в комнату рядом с их с отцом спальней, но Грета наотрез отказалась, потому как только в этом груженом художественной всячиной помещении находила свое уютное гнездышко. Ее комната на Ринге была куда более просторной, но Грета никогда не воспринимала ее как свою комнату, скорее как съемную, где нет уюта, как ни завешивай белые стены картинами. И ни один вид на мерцающий огнями Центр для нее не сравнится с картой звездного неба, которую она видит, высунувшись из окна родной мансарды.
– Куда это поставить? – спросил отец, указывая на вещи.
– У кровати. Я потом разберу.
– Хорошо.
– Спасибо.
Отец оставил вещи и покорно вышел из комнаты, предоставляя дочери свободу действий. Как только закрылась дверь, Грета рухнула лицом на родную, пахнущую теплым синтепоном, подушку. Как же хорошо, наконец, вернуться домой.
Через двадцать минут был готов простой завтрак. Маркус поджарил яичницу, пару сосисок на каждого и хлеб. Заварил чай. Грета пребывала в уверенности, что без нее он питается в кафетериях.
– Как мама? – мужчина первым нарушил молчание за столом.
– Хорошо. Уже хорошо, – ответила Грета, уплетая горячие сосиски, пока не остыли. – Сразу после родов с ней было сложно – врачи сказали, что у нее развилась послеродовая депрессия, но она быстро прошла.
Грета не стала распространяться о том, что для этого Свен отвез жену и дочку на неделю в загородный дом на озере, где жили его родители. Она и без того все время чувствовала себя гонцом с плохими вестями. Ведь это именно она рассказала отцу, что мама выходит замуж, что мама беременна, что мама родила. Внешне отец стойко переносил новости, но глаза выдавали его тоску и печаль. Грета очень его жалела и как могла смягчала удары. В последний раз родители общались по телефону, когда маму выписали из роддома. Он поздравил ее и пожелал счастья с новым мужем. Бог знает, что у него в тот момент творилось на душе.
– Сейчас мама сидит дома и ухаживает за Каей, – сказала Грета.
– Кая? – переспросил отец, – Имя-то какое…
Его глаза слипались от усталости.
Грета умолчала, что ее сестру назвали в честь мамы Свена.
– Как дела в академии?
– Готовлю работы для конкурса, – как на духу ответила Грета.
– Конкурса?
– Знаешь отели у Вантового моста?
– Альфа-Лира и Бета-Лира? – припомнил Маркус.
– Да, – Грета оторвала кусочек хлеба и положила в рот. – Господин Адлер, мой преподаватель живописи, расписывал холл в Бета-Лире.
– Да, я помню, ты говорила.
– У него бы половина жизни ушла, делай он это один. Он набирал помощников из студентов, начиная с третьего курса, – разумеется, за оплату.
– Так.
– Кто-то шепнул в нужное ухо о его работе, и теперь его зовут в Богров – там тоже отель. Вот он и набирает студентов.
– Далековато, – качнул головой отец, припоминая карту. – И ты хочешь поехать?
– У меня еще работы не готовы.
– А насколько уедешь, если победишь?
– На все лето.
– Было бы здорово.
Грета подняла глаза на отца.
– А ты?
– Жил же я как-то целый год без тебя. Проживу и три месяца.
Чувство вины перебило чувство голода.
– Прости.
– Не бери в голову.
Грета почувствовала удушливую волну стыда и поспешила вернуться к разговору.
– Там всего десять мест – конкуренция будет ужасная. Большинство заявок с 4–5 курсов. У меня мало шансов.
Отец понял, к чему клонила его неуверенный в себе ребенок, и не пошел у дочери на поводу.
– Вот увидишь, ты поедешь в Богров. Кстати, мы были там с твоей мамой.
«В медовый месяц», – мысленно добавила Грета. Она видела фотографии в свадебном альбоме.
У большинства новобрачных совсем нет воображения, поэтому в свадебное путешествие многие летают в одни и те же города в Европе. Богров же, по личному мнению Греты, был куда интереснее, чем любой лазурный берег, и она признавала в нем один из самых красивых городов, о которых читала.
Богров был старым городом и располагался на скале, на берегу Бронзового моря, в одном из самых живописных мест юга Мраморной долины. Грета могла часами рассматривать фотографии его тихих узких улочек, тонущих в цветах, и мечтала когда-нибудь пройтись по центральной, мощеной красным булыжником Площади фонтанов, к которой примыкал городской собор, зайти в местные сувенирные лавки, чтобы к концу дня, разморенной теплым морским солнцем, спуститься в гавань и отдохнуть в одном из чудных маленьких кафе или уютном ресторанчике, где хозяева подают только домашнее вино.
Когда Грета мыла посуду, отец сказал, что ближе к обеду к нему приедет его команда. В участке затеяли ремонт, и потому им понадобится место для сбора, а поскольку никто не был против, отец позвал всех домой. Для Греты это была не самая лучшая новость.
– Придут все? – уточнила она, зажав в руке чашку.
– Да, – подтвердил отец.
В груди эхом раздался отголосок зыбкого чувства, но Грета усилием воли подавила панику.
– Я могу что-нибудь приготовить, – сказала она.
– Было бы здорово.
Они сошлись на макаронах с мясными шариками.
Но перед этим Грету ожидала уборка. Отец сидел в кресле и читал сводку новостей, пока не уснул, побежденный усталостью. Грета не стала его будить. Она сама нашла тряпку, ведро, швабру и принялась, не издавая ни единого шороха, смахивать с мебели пыль. Поразительно, как можно до такой степени зарасти грязью? Ни сантиметра без серой пленки, от которой так и тянуло чихнуть. Ей даже повезло найти пару крошечных паучков, притаившихся в скромной паутине над камином и под лестницей. Пришлось выгнать незваных гостей на улицу и посадить на засохшие кусты белоцветиков. Среди книг Грета обнаружила фото матери и отца, сделанное за год до развода. Грустный обрывок прошлого. Она не стала докладывать о своей находке отцу. Маркус все еще спал, не выпуская из рук новостную сводку, и никак не реагировал на дочь. После метлы и влажной тряпки комната приобрела вполне свежий и опрятный вид. Уборка утомила Грету, и, покончив с общей комнатой, она решила, что на сегодня хватит.
Приближалось время обеда. Мясные шарики, томились на огне, наполняя дом пряным ароматом черного перца и приправы для курицы, единственной, что Грете удалось отыскать на кухонных полках. Сама Грета сидела перед камином и делала вид, что погружена в работу над эскизами триптиха на вторник, но мыслями она была далеко от дома. Она то и дело поглядывала на часы и прислушивалась к звукам, доносящимся с улицы. Мысли ее двигались по кругу.
В час подъехала первая машина, и Грета почувствовала облегчение, что это машина Лоты. Сразу за ней подъехал Курт – самый невзрачный офицер в участке. Даже Грета, с ее хорошо развитой фотографической памятью, не сразу запомнила его лицо. Кроме незапоминающейся внешности он отличался и тем, что ни разу в жизни не повысив голоса, колол самых наглых подозреваемых. Через пятнадцать минут приехал Эдвин – их новенький.
– Я психиатр, а это мой отчет, – пояснил он и продолжил суетиться над разложенными на столе бумажками. Он очень волновался и все время поправлял очки.
Грета сидела в углу как на иголках, замирая каждый раз, когда мимо дома проезжал автомобиль. Последняя машина подъехала к дому Эггеров в половину второго. Приехал Мартин Соренссен. Раздался стук в дверь.
– Дочка, откроешь? – попросил отец, отвлекшись от папки с делом.
– Да, – ответила Грета и перевела дыхание.