Дом с облаками

Сделка.

Ключ застрял в скрипящем замке с пятого раза. Я толкнула дверь плечом, и она, с трудом преодолевая гору хлама перед собой, открылась.

Мой дом. Вернее, то, что от него осталось.

В воздухе висела тяжёлая, сладковато-горькая пыль запустения, смешанная с запахом плесени и чего-то протухшего. В гостиной, где когда-то стояла бабушкина софа и папин мольберт, зияла дыра на месте телевизора. По полу, линолеум, который был испещрён тёмными пятнами, тянулись следы от волочившейся мебели. «Присмотрите», — сказала я тогда, уезжая на первый курс. Дядя Коля и тётя Люда, папины друзья. Они присмотрели. Спились и разворовали до нитки.

Из института я вернулась не с дипломом хирурга, а с чемоданом книг и ощущением, что жизнь дала задний ход. Папа, мой чудаковатый, помешанный на облаках художник, теперь рисовал их на бумажках в шестом отделении областной психушки. А я стояла посреди руин своего прошлого, без работы, без дома, без ориентиров.

— Лена! Боже, правда ты?

На улице, у подъезда, ко мне подлетел Алекс, мой бывший одноклассник, теперь упитанный и розовощёкий, с дорогими часами на запястье. За ним, улыбаясь, шла Анна, наша общая подруга. Они выглядели как глянцевая открытка «Идеальная семья», случайно занесённая в этот увядающий город.

После чая в их уютной, пахнущей корицей и благополучием квартире, Алекс перешёл к делу.

— Лен, ты же медик. Отличный медик, я знаю. Помоги одному человеку. Он... спивается. Медленно, но верно.

— Алекс, я не нарколог, — устало ответила я. — Я даже работать-то толком не устроилась.

— Я помогу с работой! — он оживился. — У меня связи в «Горздраве» мегаполиса. Хирург как ты там нужна, как воздух. Контракт, хорошая зарплата, общежитие. Всё. Но помоги ему. Он не просто друг. Он... как брат.

В его глазах была неподдельная тревога. И жалость. А я в тот момент была слишком опустошена, чтобы отказываться от любой соломинки и любой цели. Жалость — отвратительное, но сильное чувство.

***

Квартира Питера находилась в новом элитном доме, том самом, который, как я помнила, строила компания «Строй-Вектор». Его компания. Дверь открыл Алекс своим ключом.

Запах ударил в нос первым: перегара, затхлого пива, несвежего белья и старой еды. В просторной светлой гостиной царил апокалипсис. Пустые и полупустые бутылки, как мёртвые солдаты, выстраивались вдоль стены. На дорогом кожаном диване горой лежала грязная одежда, на стеклянном столе — окурки в пепельницах и тарелках с засохшими остатками пиццы. Обои на одной из стен были испещрены какими-то непонятными расчётами и кривыми рисунками маркером.

И он сидел посреди всего этого. Сидел на полу, прислонившись к дивану, в мятых дорогих трениках и футболке, и смотрел в окно пустым, ничего не отражающим взглядом. Его светлые волосы были сальными и спутанными, щетина почти переросла в бороду. Но черты лица, этот упрямый подбородок и разрез глаз... сердце сжалось болезненным, забытым спазмом.

Питер. Мой Питер. Первая любовь, первая боль, первый предатель. Тот, кто уехал в столицу после школы, не оглянувшись, и чьи редкие письма становились всё холоднее, пока не иссякли совсем.

— Пит, смотри, кого я привёл, — бодро, но с ноткой напряжения сказал Алекс.

Питер медленно, как будто с большим трудом, перевёл на нас взгляд. Он скользнул по Анне, по Алексу, и остановился на мне. В его мутных голубых глазах что-то дрогнуло. Сознание, будто сквозь густой туман, попыталось выплыть на поверхность.

— Лена? — его голос был хриплым, неиспользуемым инструментом. — Врач... Ты же хотела быть врачом.

— Стала, — коротко ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Я оглядела его с чисто профессиональной оценкой: тремор пальцев, одутловатость лица, слабость в мышцах. Это было уже далеко не начало.

— Врач, — он усмехнулся, и это было жалкое, горькое подобие улыбки. — Отлично. Можешь выписать мне что-нибудь... чтобы не так тошнило по утрам?

— Я не для этого здесь.

— А для чего? — он с вызовом посмотрел на Алекса. — Спасать душу? Утеряно. Искать смысл? Не найдётся. Родители за границей, заводы, пароходы. Брат... — он замолчал, и по его лицу пробежала тень настоящей, острой боли. — Брат героически тянет всё на себе, больной, святой человек. А я вот так. Потому что могу.

В его словах не было злобы. Была усталая, всепоглощающая жалость к самому себе. Та самая, что разъедает душу быстрее, чем спирт — печень.

— Алекс говорит, тебе нужна помощь, — начала я, делая шаг вперед и наступая на хрустящую обёртку. — Медицинская. Ты отравляешь свой организм. Системно.

— Мой организм, мои проблемы, — отрезал он, потянулся к полупустой бутылке пива на столике.

Анна не выдержала:

— Пит, прекрати! Опомнись! Ты же умрёшь!

— А кому это интересно? — он приложился к горлышку, и его взгляд поверх бутылки снова устревился на меня. В нём читался немой, истерзанный вопрос. И вызов.

Я чувствовала, как во мне сражаются два человека. Одна — девушка, которую когда-то бросили, и чьё сердце до сих пор ноет от этой детской обиды. Другая — хирург, который видит перед собой пациента. Сложного, сопротивляющегося, но пациента. И третья — совершенно новая, загнанная в угол женщина, которой этот несчастный пьяный наследник строит мост в новую жизнь.

— Интересно мне, — сказала я тихо, но так, что все замолчали. — Потому что Алекс пообещал мне место в клинике в обмен на тебя. Так что теперь ты — мой проект. Мой долгосрочный, сложный и крайне неприятный проект.

Питер опустил бутылку, поражённый.

— Ты... что, серьёзно? Ты будешь меня «лечить»?

— Нет, — я покачала головой. — Я буду пытаться заставить тебя не умереть. А лечиться ты будешь сам, когда (и если) захочешь. Первый этап — уборка. Алекс, — я повернулась к другу, — у тебя есть деньги. Нанять клининг сюда, прямо сейчас. Выбросить весь этот хлам. Анна, поможешь со списком продуктов. А ты, — я снова посмотрела на Питера, — идёшь в душ. Пока тут будут убираться.

Он смотрел на меня, и в его мутных глазах наконец-то появилась искра. Не надежды. Пока ещё только живого, человеческого возмущения.

— Ты не имеешь права...

— Имею, — перебила я его. — Ты — моя работа. А я на своей работе привыкла наводить порядок в самых безнадёжных случаях. Поднимайся. Или тебе помочь?

Я сделала ещё шаг, приняв вид, каким говорю с непослушными пациентами после операции. И случилось чудо. Он, кряхтя, оторвался от дивана и поднялся на ноги. Шатко, но сам.

Пока он, ругаясь, брел в сторону ванной, а Алекс суетился с телефоном, я подошла к окну. Внизу расстилался наш сонный городок. Где-то там были руины моей старой жизни. А здесь, в этой вонючей, богатой квартире, среди руин чужой, начиналась новая, странная и невыносимая.

Я спасала свою первую любовь? Нет. Я только что заключила сделку с дьяволом в лице своего прошлого. И дьявол этот пах перегаром и отчаянием. Но у меня не было другого выхода. Как, впрочем, и у него.

Спасательный круг.

Питер кряхтя и злясь на нежданных гостей заполз в ванную и сначала с грохотом повыкидывал в коридор пустые бутылки, которые оккупировали её со всех сторон. Полежать бы в ванной, но она была отвратительная, грязная, поэтому мужчина ограничился душевой кабиной, она хоть была немного почище. В углу сиротливо лежал кусок мыла, о каком шампуне можно говорить, когда и прихорашиваться то не для кого?

Питер полностью намылился, стащил со светлых волос резинку, те рассыпались жирными змеями закрыв плечи. Пришлось долго с остервенением их отмывать. Щетина, превратившаяся со временем в неаккуратное белое длинное чудовище, тоже было вымыто. Мужчина даже не взглянул в зеркало, одевать грязную испачканную в рвоте и бог знает чём ещё одежду, на голое чистое тело показалось кощунством, прекрыв бёдра полотенцем он вышел из ванной. На пороге встретил Алекс с охапкой чистых вещей, непонятно откуда взявшихся.

— Одевайся, в клининге сказали, что нужно покинуть место преступления на несколько часов, а мы пока пообедаем! Погодка хорошая, ты давно выходил на улицу?

Питер фыркнул, но подчинился, Алекс единственный кто не бросил, кто исправно забирает с обезьянников после пьяного дебоша и ездит в фирму как доверенное лицо. Он молча принял одежду из рук Алекса — простые хлопковые штаны и серую толстовку, мягкие, пахнущие свежестью. Питер отвернулся, натягивая их на влажное тело, чувствуя, как чистая ткань, непривычно щекотная, касается кожи. Это было одновременно стыдно и невыразимо приятно.

— Спасибо, — пробормотал он, не глядя на друга.

— Не за что, — легко отозвался Алекс. — Это всё Анна, она у меня предусматривает всё. Говорит: «Купи ему что-нибудь простое, удобное. Он в своё барахло сейчас не полезет».

Питер фыркнул снова, но уже беззлобно. Анна всегда была умницей. Как и... Он бросил взгляд в сторону гостиной, где Лена, скрестив руки на груди, давала указания двум приехавшим женщинам в ярко-желтых униформах. Её голос был чётким, спокойным, без тени сомнения. Совсем не таким, каким он его помнил. Не девичьим, звонким, а... хирургическим. Решающим.

Он потупился, чувствуя новый приступ жгучего стыда. Она видела его вот таким. В самом дне.

— Идём, — похлопал его по плечу Алекс, будто читая его мысли. — Подышим воздухом. А то тут скоро будет армейская баня с хлоркой.

На улице весенний воздух ударил в лицо холодной, чистой ладонью. Питер закашлялся. Он действительно не помнил, когда последний раз просто выходил погулять. Не в магазин за бутылкой, не чтобы сесть в такси, а просто так. Солнце светило ярко, окрашивая скучные панельные дома в золотистые тона. Было красиво. Он этого не замечал годами.

***

Они шли в сторону маленького парка, Алекс болтал о чём-то своём — о работе, о планах с Анной на лето. Питер слушал вполуха, ловя краем глаза профиль Лены, которая шла чуть позади с Анной, тихо разговаривая. Её волосы, тоже светлые, но такие ухоженные, гладкие, лежали на плечах. В её движениях была усталая уверенность, которая его и притягивала, и злила.

В кафе у озера Алекс заказал на всех. Суп, что-то лёгкое. Когда перед Питером поставили тарелку с куриным бульоном и сухариками, его желудок сжался от протеста. Он годами не ел нормальной еды. Закуска — вот что было его основной пищей.

— Ешь, — сказала Лена, садясь напротив. Не прося, не уговаривая. Констатируя факт. — Организму нужны силы. Хотя бы чтобы вывести ту гадость, которую ты в него влил.

Он хотел огрызнуться, но под её спокойным, изучающим взглядом слова застряли в горле. Он взял ложку. Рука дрожала. Чёрт возьми, она дрожала! Он сжал пальцы сильнее, заставил себя поднести ложку ко рту. Тёплый, солёный бульон обжёг губы, полился внутрь... и мир не рухнул. Наоборот, тело, казалось, вздохнуло с облегчением.

— Почему ты согласилась? — вырвалось у него наконец, когда первая ложка была проглочена. Он не смотрел на неё, уставившись в золотистую поверхность супа. — Алекс пообещал путёвку в жизнь? Так возьми её и свали. Ты же видишь, кто я. Безнадёжный случай.

Он ждал жалости, гневной тирады, напоминания о прошлом. Но Лена лишь отпила из своего стакана воды.

— Я сегодня видела свою старую квартиру, — сказала она совершенно ровно. — Там тоже безнадёжный случай. Всё разворовали, стены ободраны. Папа мой в психушке. У меня, по сути, тоже ничего не осталось. — Она посмотрела на него прямо. — Так что, возможно, мы с тобой в одной лодке, Питер. Только ты свою топишь бутылкой, а я... пока ищу, за что зацепиться. Алекс дал мне такой крюк. Ты. Неприятно, да? Быть чьим-то спасательным кругом, в который не веришь.

Он замер, ложка застыла на полпути. Он думал, она пришла с позиции силы, с высоты своего медицинского диплома и морального превосходства. А она пришла с руин. Как и он.

— Я не спасательный круг, — хрипло сказал он. — Я дыра в этой лодке.

— Значит, будем латать, — пожала плечами Анна, положив руку на руку Алекса. — Вместе.

— Брат... — вдруг сорвалось у Питера. Он не планировал говорить об этом. Слова вырвались сами. — Он всё тянет. Диагноз... это серьёзно. А я... я даже помочь не могу. Только создаю проблемы. Легче быть проблемой, чем бесполезным грузом. Легче, когда от тебя ничего не ждут.

Впервые за этот день в его голосе прозвучала не самобичевательная жалость, а голая, искренняя боль. Боль, которую он годами глушил, но которая никуда не делась.

Лена не стала говорить пустых утешений. Она просто спросила:

— А если бы он не справлялся? Если бы ему реально нужна была твоя помощь, не в бизнесе, а просто... физически? Ты бы нашёл силы?

Питер закрыл глаза. Представил брата не могучим и непоколебимым, а слабым, нуждающимся. И в груди что-то ёкнуло — не паника, а знакомый, давно забытый импульс: надо быть рядом.

— Не знаю, — честно выдохнул он. — Но наверное... попытался бы.

— Вот и начни с этого, — сказала Лена. — С попытки. Не для него пока. Для себя. Чтобы проверить — осталось ли что-то, что может не только пить и жалеть себя.

Они доели почти молча. Когда они возвращались, в квартире пахло уже не затхлостью, а цитрусовой химией и свежестью. Горы мусора исчезли, полы блестели, окна были открыты настежь, впуская прохладный вечерний воздух. С его рабочего стола, заваленного когда-то бумагами и бутылками, теперь аккуратно смотрел экран компьютера.

Питер остановился на пороге, глядя на это преображение. Это было страшно. Теперь его бардак, его уродливое, но привычное убежище исчезло. Осталась голая, чистая клетка. И ему предстояло решить, чем её наполнить.

Алекс и Анна, сославшись на дела, ушли, пообещав заглянуть завтра. Остались они вдвоём с Леной в непривычной тишине опрятного пространства.

— Что теперь? — спросил он глухо.

— Теперь — режим, — она достала из сумки блокнот. — Я составлю план детоксикации. Без фанатизма, но строго. Питание, сон, прогулки. И главное — ни грамма алкоголя. Я буду заходить. Каждый день.

— Ты что, моя сиделка теперь? — в голосе вновь зазвучал вызов.

— Нет, — она посмотрела на него, и в её глазах он снова увидел ту самую девочку, но только на миг. — Я твой контракт, Питер. Твоя расплата за моё будущее. Так что давай не будем друг друга подводить.

Она ушла, оставив его в чистой, беззвучной квартире, с блокнотом в руках и с хаосом в голове, который уже нельзя было залить виски. Хаос из стыда, злости и первого, робкого, едва уловимого ощущения, что, возможно, дно — это не конец. Это просто твердая поверхность, от которой можно оттолкнуться.

Право отчаяния.

На следующий день, Лена вернулась в квартиру, она ожидала увидеть изменения, но в ней снова пахло сигаретным дымом, на столике стояли две открытые бутылки виски, а хозяин жилплощади спал на влажном, после вчерашней уборки диване.

Девушка оторопела и осознала, что когда Алекс вчера намекнул, что ей неплохо было бы остаться в квартире у Питера, в гостевой комнате, не придала значение. Руки сжались от приступа гнева, она тут же набрала Алексу и открыла настежь балкон, чтобы как-то выветрить запах. Друг примчался минут через десять.

— Вставай свинья! — рявкнул Алекс на Питера, тот не пошевелился, — Мы же вчера всё обсудили, как ты можешь так?!

Глаза Питера открылись, в них стоял гнев и непонимание того, кто потревожил его:

— Пошел вон, я сам решу, что делать, — грубый, ещё пьяный, голос…

Алекс, обычно невозмутимый, на этот раз взорвался. Он рванул одеяло с Питера.

— Сам решишь? Вот так? Лежишь в рвоте и решаешь?! Ты смотришь, кто ради тебя старается! — он резким движением указал на Лену, которая стояла у балкона, бледная, сжав кулаки.

Питер медленно сел, голова раскалывалась. Он смотрел на Лену, и сквозь алкогольный туман пробивалась та самая старая боль, перемешанная с новым, острым стыдом. Но стыд был невыносим, и он, как раненый зверь, перешёл в атаку.

— Старается? — он хрипло рассмеялся, указывая на неё дрожащей рукой. — Она не старается! Она отрабатывает свой билет в рай! Я для неё — путёвка в хорошую больницу! Так, Лена? Ты же не из жалости здесь! Ты из-за контракта! Так не притворяйся святой!

Воздух в комнате стал ледяным. Алекс ахнул. Лена замерла. Казалось, время остановилось.

Затем она медленно, очень медленно кивнула. Не оправдываясь.

— Да, — сказала она тихо, но чётко. — Из-за контракта. Из-за шанса начать всё заново. У меня, в отличие от тебя, Питер, не осталось ничего. Ни дома, ни семьи в здравом уме. Только этот шанс, который держится на тебе. И знаешь что? Мне от этого ещё противнее. Но я буду драться за этот шанс. Потому что мне некуда отступать.

Она сделала шаг вперёд, её глаза горели холодным, хирургическим огнём.

— А ты? Твоя квартира — твоя крепость? Отлично. Значит, мы действуем как в осаждённой крепости. Алекс, — она повернулась к другу, не отрывая взгляда от Питера, — я остаюсь здесь. Сегодня же. В гостевой комнате. Или на этом диване. Это больше не лечение. Это — военные действия.

— Ты не смеешь! — прошипел Питер, пытаясь встать, но его закачало.

— Смею. Потому что твоё право «решать самому» кончилось ровно в тот момент, когда ты стал разменной монетой в моём будущем. Алекс, ключи от квартиры. Все. И смените код на замке.

Алекс, шокированный, но видя в её глазах ту же непреклонность, с какой она вчера командовала клинерами, молча достал ключ-дубликатор и протянул ей. Питер смотрел на это, не веря своим глазам.

— Ты... ты не имеешь права...

— Имею, — парировала она. — Право отчаяния. Теперь слушай внимательно. Бутылки, — она указала на столик, — сейчас же в раковину. Ты — под душ. Холодный. А потом мы пойдём гулять. Долго. Пока твоё тело не запомнит, что такое нормальная усталость, а не отравление.

— Я никуда с тобой не пойду!

— Тогда я позвоню в частную скорую и объясню, что здесь наследник крупной компании в состоянии острого алкогольного психоза, нуждается в срочной госпитализации и изоляции. Уверена, ваш семейный врач это подтвердит. И твой брат, которому ты не хочешь добавлять проблем, узнает всё из официального отчёта.

Это был удар ниже пояса. Грязный, беспощадный, но точный. В глазах Питера мелькнул животный страх — не за себя, а за то, чтобы не стать ещё одним грузом для и так сражающегося брата.

— Ты стерва, — выдохнул он с ненавистью.

— Да, — согласилась Лена без тени смущения. — Стерва, которая хочет выжить. И тебя за собой потянет. Хочешь ты того или нет. Выбирай: холодный душ и прогулка, или белые стены клиники и уколы в мягкое место. Алекс, ты свидетель.

Питер смотрел на её непоколебимое лицо, на напряжённое лицо Алекса, на ненавистные бутылки на столе. Внутри всё кричало и рвалось наружу. Но ещё глубже, под этим слоем гнева и отчаяния, что-то дрогнуло. Что-то усталое и сломанное, что просто... сдалось.

С глухим стоном он поднялся и, шатаясь, поплёлся в сторону ванной, не глядя ни на кого.

Алекс выдохнул, проводя рукой по лицу.

— Лена... Это жестоко.

— Жизнь жестока, — она отвернулась, и он увидел, как дрожит её подбородок. — Ко мне, к нему, к твоему больному другу. Иногда нужна хирургия. Острым, чистым скальпелем. Даже если резать придётся по живому.

Они услышали звук льющейся воды и глухой удар кулака о кафель.

Война была объявлена.

Откровенный разговор.

Питер, всё ещё не до конца отошедший от ночной пьянки, сейчас шёл рядом с ужасно бесячей девушкой. Алекс свалил на работу, оставив его одного разгребаться с ней. Лена не говорила, она лишь ускоряла шаг идя в сторону парка, который был виден с балкона Питера, он еле поспевал за ней:

— У тебя там пропеллер что ли?! Остановись хоть на секунду, — бухтел мужчина, уже чувствуя отдышку.

— Нет, — злобно рявкнула на него девушка, ей нужно было выпустить пар, просто прогуляться.

В голове вдруг появились мысли о прошлых из прогулках, где весёлый юноша, с гитарой наперевес так же бежал куда-то вперед, а она старалась не отставать. В тот день, одев дурацкие босоножки, чтобы казаться для него привлекательнее, Лена набила больные мозоли. Обратно Питер со вселенской заботливостью нес её на руках до самого дома, через три квартала, ни разу не пожаловавшись на усталость... А сейчас! Девушка разозлилась на себя, на то, что ещё видит в нем того любимого, самого красивого, мальчика на свете.

— Остановись! — рявкнул мужчина, согнувшись и опустив руку на колени, он не мог никак отдышаться, и злился, бесконечно злился на самого себя и свою беспомощность.

Лена остановилась, резко обернувшись. На её глазах блестели слёзы не то от злости, не то от чего-то другого. Она смотрела на него — согнувшегося, задыхающегося, жалкого — и в груди всё перекосилось от этой чудовищной разницы между прошлым и настоящим.

— Смотри, — сказала она тихо, но так, что каждое слово било, как хлыст. — Вот он, результат. Ты не можешь пройти и километра. Ты не можешь догнать даже меня. Куда ты бежал тогда, а? Помнишь? Целых три квартала с дополнительными грузом на руках. А сейчас пустой, а еле ноги волочишь.

Он выпрямился, лицо исказила гримаса боли и ярости.

— Заткнись! Просто заткнись! Ты не знаешь ничего!

— Я знаю, что вижу! Я вижу развалину! И знаешь что самое противное? — её голос сорвался. — Я до сих пор вижу в тебе того мальчика! Того, который нёс меня на руках! И я ненавижу себя за это! Потому что его больше нет! Его убил вот этот... этот жалкий, слабый, вечно ноющий человек, который жалеет себя больше, чем кто-либо когда-либо пожалеет его!

Она кричала. Прохожие оборачивались. Её прорвало. Прорвало всё: и ярость за вчерашний срыв, и отчаяние от руин собственной жизни, и эта дурацкая, неистребимая, предательская ностальгия.

Питер слушал её, и краска стыда заливала его лицо. Но под ней клокотало что-то другое. Не защитная злоба, а что-то первобытное, оскорблённое. Она ударила в самое больное — в память о том, кем он был. В его собственную, давно похороненную гордость.

— Ты закончила? — его голос стал низким, опасным. Он выпрямился во весь рост, всё ещё бледный и трясущийся, но в его позе появилась твёрдость. — Хорошо. Ты хочешь того мальчика? Его нет. Он сдох. Остался я. И если я такой жалкий и слабый, то почему ты до сих пор здесь, а? Почему не свалила с твоим драгоценным контрактом в кармане? Могла ведь уже всё устроить и уехать!

Они стояли друг напротив друга посреди парка, как два враждующих острова, а между ними бушевало море старой боли, нового гнева и чего-то невысказанного.

— Потому что я дала слово! — выкрикнула она в ответ. — И я ненавижу себя за это тоже! За то, что не могу просто взять и уйти, когда ты сам, с таким удовольствием, роешь себе могилу!

— Так уйди! Никто не держит!

— НЕТ!

Этот крик вырвался у неё непроизвольно, отчаянно и искренне. Она замолчала, сама испугавшись своей реакции. Она тяжело дышала, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

Питер смотрел на неё, и гнев в его глазах понемногу стал уступать место изумлению, а затем — горькому, сложному пониманию. Он видел её боль. Такую же настоящую, как и его собственная.

— Значит, вот как, — медленно произнёс он. — Мы оба в ловушке. Ты — в ловушке своего слова и своей... честности, что ли. А я... — он усмехнулся, — в ловушке этого. — Он сделал широкий жест, включающий в себя и его трясущиеся руки, и весь парк, и, казалось, всю его жизнь.

Он сделал шаг к ближайшей скамейке и тяжело опустился на неё.

— Ладно, — сказал он, глядя перед собой. — Хватит бегать. Буквально. И кричать. Сядь.

Лена колебалась секунду, затем, всё ещё вся на взводе, опустилась на противоположный конец скамьи, максимально далеко от него. Между ними лежала целая пропасть молчания, но оно было уже другого качества — не враждебное, а усталое, опустошённое.

— Я не бросил тебя тогда, — вдруг тихо сказал Питер, не глядя на неё. — Не в том смысле, в котором ты думаешь. Мне позвонили... насчёт брата. Первый приступ. Родители были за границей, всё рухнуло на меня. Мне пришлось экстренно уезжать, взять на себя всё... А потом... я не знал, что писать. Как объяснить, что моя жизнь превратилась в кошмар, в какую-то чужую жизнь, где нет места... гитарам и прогулкам. Мне казалось, легче просто... оборвать. Чтобы не отравлять тебе жизнь этим своим адом.

Он говорил это не как оправдание. А как констатацию факта. Как диагноз.

Лена слушала, не двигаясь. Ветер шевелил её волосы.

— Ты мог просто сказать, — прошептала она. — Я бы поняла.

— Я и сам не понимал, что происходит, — он качнул головой. — А потом... привык. Привык всё глушить. Сначала работой, страхом за брата, потом... этим. Потому что когда пьёшь, не так страшно. Не так больно. И чувствуешь себя хоть немножко... не беспомощным.