- -
- 100%
- +
Наконец-то я закончила пихать вещи в старую «газель». Ее мне продали знакомые, пришлось выложить немалую сумму, так что на дорогу оставалось совсем немного денег. Я разместила в ней все наше имущество: два потрепанных чемодана, три картонных коробки с вещами, перетянутые скотчем крест-накрест, чтобы не развалились на трассе, да еще пакеты с постельным бельем, которые я затолкала в щели, лишь бы не гремело по пути.
Я открыла заднюю дверь и помогла забраться Темке. Ему всего пять, но он у меня уже самостоятельный: сам оделся и собрал свои игрушки в дорогу.
— Перекус — вот здесь, в этом пакете с мишками. Вода — в подстаканнике, только осторожно, крышка закрыта неплотно. Игрушки — в рюкзаке, если захочешь поиграть. Ремень пристегнул? — спрашиваю я уже в который раз за последние пять минут.
— Да, мам, — Темка прижимает к груди серого зайца: потертого, с надорванным ухом, которое я пришивала уже раза три. Но несмотря на это, он был самой любимой его игрушкой еще с пеленок. В последний год Темка стеснялся таскать его с собой везде, часто оставлял дома под подушкой. Но сегодня, когда мы грузились, я краем глаза заметила, как он сунул зайца в рюкзак. Мое материнское сердце чуяло — ему нужна была эта опора.
— Умница.
Я целую его в макушку и вдыхаю запах волос — пахнет детским шампунем. Обхожу машину, забираюсь в кабину. И меня тут же бросает в жар, хотя на улице уже прохладно. Эта осень в Москве выдалась на удивление теплой, будто природа решила устроить нам напоследок второе лето. Я и первое-то еле вытерпела: жаркое, душное, бесконечно долгое. Поэтому я искренне радовалась наступившим прохладным денькам, хрусту листьев под ногами, запаху дыма от печных труб и тишине осенних вечеров, когда можно закутаться в теплый плед, налить себе чаю и никуда не спешить. Такие моменты я особенно ценила, ведь в Москве с ее бешеным ритмом всегда не хватало неспешности и уединения.
Я врубаю кондиционер на полную — хотя какой там кондиционер в этой развалюхе, просто вентилятор гоняет теплый воздух с запахом пыли и бензина — и трогаюсь.
Город, в котором я прожила последние шесть лет, медленно отдалялся в зеркале заднего вида. Высотки, спальные районы с одинаковыми фасадами уступали место бесконечно тянущейся трассе с ее придорожными кафешками и заправками. Навигатор пророчил четырнадцать часов дороги.
Я специально ждала до последнего, до самого крайнего срока, когда нас уже просто выставили бы на улицу вместе с этими коробками. Упаковать всю жизнь оказалось сложнее, чем думалось, даже если эта жизнь умещалась в однушку на первом этаже хрущевки с вечно текущим краном, черной плесенью в углу ванной и соседом-алкоголиком за стеной, который по ночам слушал шансон и стучал по батареям.
Темка заснул, как только мы выехали на трассу. Ему тоже было тяжело. Не каждый взрослый выдержит резкие перемены в жизни, а уж маленькому ребенку и вовсе было сложно расстаться с друзьями и любимым детским садом. В Москве у нас не было родственников, только мы вдвоем. Но Темка всегда легко находил общий язык с ребятами во дворах, куда бы нас ни забрасывала жизнь. Мы мотались по съемным квартирам в Марьино, в Бутово, в Люберцах, когда у меня не выходило с арендой в Москве, и он каждый раз адаптировался к новым условиям. Но переезд в такую глушь — это совсем другое. Я так надеялась, что выкарабкаюсь, раскручусь, запишу альбом, соберу свою группу. До недавнего времени этот план казался мне единственно верным. Ради этого я пожертвовала всем. Но у меня не вышло.
Часа через два Темка проснулся и захотел в туалет. Я остановилась у придорожной забегаловки с кривой выцветшей вывеской «Уют». Но как только мы зашли внутрь, я сразу пожалела об этом. Внутри пахло жареным маслом, какой-то кислятиной и кошачьей мочой, плитка на полу была грязная и липкая, за столиками со скучающим и уставшим видом сидели дальнобойщики, а в углу под самым потолком орал телевизор. Но выбора уже не было. Себе я взяла растворимый кофе из автомата — ну как кофе, правильнее было бы назвать это жидкой горячей бурдой, на дне которой плавал осадок. Темке — банан и пачку соленых крендельков, которые чудом нашлись на запыленной витрине рядом с просроченными вафлями. И, конечно, чипсы, куда без них. Дорога — она и есть дорога, должна быть хоть какая-то радость от нее.
Когда мы вернулись обратно в машину, меня уже поджидал бесконечный детский допрос:
— Мам, а где мы будем жить?
— В Березовке, — отвечаю я, наверное, в сотый раз за неделю. — Там у нас есть дом.
— А он большой?
— Не очень. Старый. Бабушкин.
— А собаку заведем?
— Может быть. Но сначала нам нужно обустроиться.
— А там речка есть?
— Есть. Маленькая, но есть.
— А рыба там водится?
— Не знаю, малыш. Не ловила никогда.
Его мои ответы не особо устроили. Он на какое-то время затих и принялся ковырять обивку сиденья, которое местами уже и так было порвано.
— А почему мы уехали? — вдруг снова спросил он, и я увидела в зеркале его настороженные, серьезные глаза.
Вот тут я всегда уходила от ответа. Правда была слишком тяжелой, чтобы грузить ею пятилетнего ребенка. Больших концертов больше не было — площадки закрывались одна за другой, публика изменилась, да и я выдохлась, выгорела. Оставалась только обычная работа с девяти до шести и редкие вечерние концерты в каких-то забегаловках. Я всюду брала с собой ребенка, пока я выступала, он ждал меня за кулисами, в подсобках и прокуренных гримерках клубов. Все свое детство Темка рос среди усилителей и кабелей, среди гитарных чехлов и барабанных установок и думал, что так и надо, что это и есть нормальная жизнь. А потом мне позвонили из Березовки, из администрации: сообщили, что маме стало совсем плохо, она все время проводит в больнице, а дом пустует, надо что-то решать, иначе он перейдет в собственность муниципалитету.
Это был знак. Конец мечте, в которую я уже и сама перестала верить. Но во всем есть свои плюсы. Теперь у нас будет своя собственная крыша над головой — пусть и старая, запущенная, с печным отоплением и без удобств.
Последний год я подрабатывала помощницей воспитателя в Темкином саду, но зарплата там была очень маленькой, и этих денег едва хватало на еду и коммуналку. Петь я в последнее время совсем перестала, поэтому исчез и тот самый пассивный доход, который позволял нам хоть как-то держаться на плаву. Я не могла допустить, чтобы мы оказались в безвыходном положении или чтобы кто-то из органов опеки забрал у меня Темку. Надо было что-то решать. Моя карьера, мои амбиции, мои песни в стол — все это стало неважно.
— Мы едем в место, где я когда-то жила, — говорю я наконец, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно, хотя внутри все дрожит. — Как я уже говорила, у нас там есть домик. У тебя там даже будет своя комната. Здорово же? — постаралась как можно искреннее улыбнуться я.
— Угу, — промычал без особого энтузиазма Тема.
Своей комнаты у него никогда не было. Денег хватало только на съем однушки.
— Покрасим стены в любой цвет, какой захочешь. Хоть в зеленый, хоть в синий.
— В зеленый? — оживляется он. — Здорово!
— Сошьем тебе шторы в тон, купим светильник в форме звездочки, расставим твои игрушки. Будешь как принц в своем замке.
— Ага, — уже повеселевшим голосом отвечает он.
Похоже, прокатило. Пока.
Я гнала почти до ночи. Темка снова уснул, свернувшись калачиком на сиденье и подложив под голову свою куртку. Когда глаза начали слипаться, а дорога двоиться, я съехала на стоянку для дальнобойщиков где-то в Липецкой области. Денег на гостиницу не было — последние пять тысяч ушли на бензин и еду. Придется ночевать в машине. Всего одну ночь.
Я тормошу Темку. Он мычит, отворачивается, не хочет просыпаться, но я заставляю его выйти и почистить зубы. Сама накидываю на окна старые полотенца, чтобы никто не видел, что в машине женщина с ребенком. От этой мысли по спине пробегает холодок, липкий и неприятный. Я проверяю, закрыты ли двери, два раза дергаю каждую ручку, кладу рядом с собой на сиденье разводной ключ — на всякий случай, и стараюсь отогнать от себя тревожные мысли. Завтра мы снова будем полдня в дороге, надо выспаться.
Я проваливаюсь в сон, кажется, всего на минуту. Просыпаюсь от солнца, которое пробивается сквозь полотенца, заливая кабину ярким светом. Смотрю на телефон — проспала пять часов. Но больше не уснуть. Спина затекла, шея не поворачивается, во рту сухо, как в пустыне.
— Мамочка, доброе утро, — Темка трет глаза кулачками и ежится от холода.
— Доброе, зайчик мой. Как спалось?
— Не очень, мне было холодно и жестко. Но ничего, — отвечает он.
Мы быстро привели себя в порядок: умылись ледяной водой из бутылки, позавтракали двумя пирожками с картошкой, которые я купила в придорожном магазине. И мне наконец удалось выпить вкусный кофе: нормальный, из кофемашины. Цены тут, конечно, кусались, почти как в Москве, но после сна за рулем мне без кофе — никак. До Ростовской области еще ехать и ехать.
Темка играл сзади фигурками людей-пауков и солдатиками, и впервые за утро у меня было пару минут тишины. Я врубила диск с песнями, которые слушала, наверное, сто лет назад, в другой жизни и старалась не думать о том, что меня ждет. Кажется, меня наконец-то настигла расплата за то, что я тогда сбежала, ни с кем как следует не попрощавшись.
Нужно просто перетерпеть. Год-два. Расходы минимальные, дом свой, свет, газ, вода — за все платить копейки. Возможно, получится скопить денег для первого взноса за свою собственную маленькую квартирку где-нибудь в пригороде Ростова. Тогда мы с Темкой сможем уехать из Березовки и начать все сначала. Уже по-настоящему, без оглядки на прошлое.
Через шесть часов мы въехали в Ростовскую область. Леса стали гуще, поля шире, деревни беднее. Я торможу у знака «Березовка», чтобы сфотографировать Темку на память. Ему весело, он радуется дороге, хоть мы и спали в машине и питались непонятно чем. Для него это приключение, почти как в мультике или сказке. Он выбегает из машины, бежит к знаку, позирует, показывает пальцами класс, кривляется. Я щелкаю его на телефон, и мы едем дальше.
— А мы в большой город едем? — спрашивает он, разглядывая проплывающие за окном поля, перелески и редкие покосившиеся избы.
— Нет, мы из большого города едем в маленькую деревню.
— Очень маленькую? — он морщит нос, пытаясь представить.
Как объяснить пятилетке про населенный пункт, где все друг друга знают, где главное событие — открытие нового магазина?
— Там всего три светофора. Одна школа и один садик на всех.— Я не хочу ходить в такой садик, — надувается он, скрещивая руки на груди. — Там, наверное, будет очень скучно.
Я тоже этого не хочу, малыш. Поверь, я меньше всего мечтала снова сюда вернуться. Но вслух говорю бодрым голосом:
— Не бойся. Ты у меня общительный, быстро найдешь друзей. Там, может, даже интереснее, чем в Москве. Люди проще, добрее. Вот увидишь.
— А что там еще есть?
— Давно я там не была... Заправка, пара магазинов, продуктовый, кафешка, бар «Старая Роза», пара столовых. Да почти ничего. Зато природа красивая. Холмы, лес рядом, речка.
Темка смотрит разочарованно. Ему, выросшему в мегаполисе, природа не кажется большим плюсом.
Наконец-то начинаются знакомые места. Съезд на Березовку, гравийка, разбитая лесовозами. Когда-то я мечтала уехать отсюда в Ростов, поступить в музыкальное училище, стать певицей, а затем покорить Москву. Но жизнь распорядилась иначе. Я сворачиваю с трассы на разбитую дорогу, и через пару километров виднеются первые дома — серые, деревянные, с палисадниками.
Деревушка почти не изменилась. Все те же знакомые домики, покосившиеся заборы, та же церковь на холме, белая с золотыми маковками. Мое сердце начинает биться быстрее, где-то в горле застревает ком. Я проезжаю мимо школы, мимо магазина «Эконом», где мы с мамой покупали продукты на последние деньги, мимо бара «Старая Роза» с облезлой неоновой вывеской, которая не горела со времен нашего переезда сюда. И наконец, сворачиваю на свою улицу.
Дом стоит на месте. Он кажется меньше, чем я его помню, и еще более запущенным. Краска на ставнях облупилась, крыльцо покосилось, ступеньки прогнили, в палисаднике буйствуют сорняки выше человеческого роста — лопухи, крапива, полынь.
Я глубоко вдыхаю, считаю до трех и паркуюсь у покосившегося дома с палисадником.
— Приехали, — говорю я Темке, и голос мой срывается.
Он высовывается в окно, внимательно разглядывая наше новое жилье. Дом как дом: деревянный, с резными наличниками, которые когда-то были синими, а теперь облупились до серого дерева.
— Мам, а он не развалится? — с сомнением спрашивает он.
— Не развалится, — уверенно говорю я, хотя сама в этом очень сомневаюсь. — Мы его подлатаем. Вдвоем. Ты мне поможешь?
— Помогу, — кивает он, но смотрит настороженно.
Добро пожаловать в Березовку, Карина. Ты вернулась.
Глава 2
Я сажусь в свой старенький УАЗ «буханка», который уже давно просится на свалку, но пока ездит, и отъезжаю от дома. Домишко у меня крошечный, но я копил на него несколько лет, работая на двух работах. Купил года два назад, все никак не мог обжиться, руки не доходили, но потихоньку, по вечерам приводил его в порядок: перестелил полы, побелил потолок, вставил нормальные окна. Всего в доме две комнатки и кухня — мне больше ничего и не надо. Главное — у меня теперь есть собственный гараж, который я переоборудовал под студию. Туда я перевез инструменты, так что теперь там можно даже небольшие репетиции проводить. Холостяцкая жизнь имеет свои плюсы: никто не пилит, не требует внимания, можно хоть всю ночь играть.
Дорога до работы сегодня — сплошное удовольствие. Воздух чистый, прозрачный, пахнет прелыми листьями, дымком от печных труб и прохладой. Первый по-настоящему осенний день после затяжного бабьего лета. Листья шуршат под колесами, ветер задувает в дверные щели, но мне хорошо и уютно. Я люблю осень. Люблю это время, когда природа засыпает, а люди жмутся ближе друг к другу.
Сегодня суббота, а значит, с утра меня ждут групповые занятия. С малышами — одна история: они шумят, не слушаются, но когда у них получается сыграть простой мотив, извлечь первый внятный звук, глаза у них горят так, что забываешь про усталость, про то, что не выспался. С детьми постарше — другая: они уже могут играть серьезные вещи, задают вопросы, спорят, пытаются играть рок. Это выматывает, но я люблю то, чем занимаюсь. В летние месяцы, когда народ разъезжается кто на юга, кто к бабушкам, групповые занятия — единственное, что позволяет мне платить за аренду этого помещения. Да и вообще, кроме меня, в Березовке больше некому учить детей музыке. Местный ДК уже лет десять как захирел, кружки там только для пенсионеров — вязание да хор ветеранов.
Я открываю магазин. Люблю это время тишины, когда все на своих местах, инструменты спят в чехлах, струны не звенят, барабаны молчат. Кажется, что я их бужу: «Вставайте, ребята, сегодня нам предстоит длинный день». Я протираю пыль с витрин, проверяю, все ли медиаторы на месте.
Название «Аккорд» я придумал не сразу. Долго мучился, перебирал варианты, даже просил совета у знакомых. Магазинчик у меня небольшой, но мне хватает. Он находится на первом этаже старой хрущевки, раньше на его месте была обувная мастерская. Теперь же в старой подсобке я оборудовал небольшой класс для занятий, поставил пару стульев, пюпитры, повесил зеркало, чтобы дети видели, как ставят руки. А в зале — витрины с гитарами (акустическими и электро — китайскими, конечно, не дорогими), пара синтезаторов, укулеле для малышей, духовые — несколько труб и саксофон, доставшийся мне от одного старого музыканта, который уехал в Питер.
Продажи идут так себе, деревня маленькая, люди не спешат покупать инструменты, чаще берут в аренду на пару месяцев или просят научить играть на том, что есть: например, на старой отцовской гитаре, которая пылится на антресолях. Но я люблю возиться с инструментами, люблю этот запах дерева, лака и металла, люблю настраивать их, подкручивать колки, менять струны. В основном кручусь я за счет занятий. Малыши с мамами приходят греметь маракасами и стучать в бубен — это вообще хит последнего года, платят за него исправно.
Я включаю свет, ставлю чайник. Через несколько минут начнется первое занятие.
Первой, как всегда, влетает вечно взбудораженная Алиса, дочка Веры. Она хлопает дверью, заставляя звенеть колокольчики над ней.
— Богдан Евгеньевич! — кричит она и несется обниматься, едва не сбивая меня с ног и чуть не опрокинув подставку с медиаторами.
— Тихо-тихо, Алиска, чай горячий, уроню же! — уворачиваюсь я, но все равно глажу ее по голове и поправляю сбившийся набок бант.
— Извините, — шепчет она виновато и бежит в класс раскладывать свои ноты.
— Ох уж эта энергия, — вздыхает Вера, заходя следом. Она в рабочем фартуке, от нее пахнет ванилью. — Алиса всю пятницу проплакала, что завтра выходной и она не увидит своих друзей. Ей бы лишь бы с людьми общаться, лишь бы всегда быть в центре событий.
— Пусть хоть целый день здесь сидит, — смеюсь я. — Работник мне не помешает. Будет помогать медиаторы раскладывать. А ты как, Вер? Давно тебя не видел. В пекарне пропадаешь?
— Да все нормально, Богдаш, — она отводит взгляд, и я вижу, что она не договаривает. Под глазами синие тени, лицо усталое, осунувшееся, губы потрескавшиеся.
Я знаю, о чем она молчит. Вера работала медсестрой в Березовской больнице. Хорошая была медсестра, ответственная, ее все любили. А пару лет назад она взяла кредит в банке и открыла свою маленькую пекарню. Работы, конечно, прибавилось — надо и тесто замесить в четыре утра, и продавщицей за прилавком стоять, и отчетность в налоговую сдавать, и кредит выплачивать. Ее родители здорово ей помогают: и Алису в школу водят, и на музыку таскают, и вообще внучку на себе тянут, потому что Вера целый день проводит в пекарне, приходит затемно и падает без сил. Я бы рад помочь ей, деньгами или просто подменить, посидеть с Алисой, но Вера не из тех, кто просит о помощи. Гордая, самостоятельная, все тянет на себе.
Мы прощаемся, и она уходит, а я захожу в класс. Вскоре к нам присоединились Пашка из пятого класса с разбитым носом и Соня-тихоня с косичками. Алиса тем временем остервенело терзала струны, периодически их обрывая. Звук, конечно, выходил ужасный, резкий, но видно, как ей нравился сам процесс, как она вкладывала в него душу. Она всегда закрывает глаза, когда играет, и это так трогательно.
Сегодня занятие по струнным. Раздаю укулеле: они маленькие, и дети не так пугаются, быстрее привыкают к инструменту.
После первого класса голова гудит, как пустой барабан. Хорошо, что потом приходят подростки: с ними проще, хоть и приходится держать ухо востро, чтобы не спорили по пустякам и не матерились. Я всех их знаю с пеленок, знаю их родителей, их проблемы. В Березовке вообще все друг с другом знакомы. И это, наверное, самое тяжелое — каждый день видеть одни и те же лица, слышать одни и те же разговоры, знать, у кого какая болячка, кто с кем развелся, кто запил.
Алису забирает бабушка, Нина Петровна. Вера, видимо, уже вся в работе, развозит хлеб по магазинам.
— Ну как она сегодня? — спрашивает Нина Петровна, заглядывая в класс. Она в пуховом платке, с авоськой, из которой торчит батон.
— Звезда, настоящая звезда, — отвечаю я.
Она смеется, качая головой:
— А сам как, Богдан? Давно тебя не видно, не слышно. Как жизнь молодая?
— Да нормально, — вру я. Не то чтобы нормально. Скорее, никак. День сурка, одно и то же. Но Нина Петровна — хорошая женщина, участливая, добрая, не хочу грузить ее своими проблемами.
—Если что — обращайся за помощью, поможем чем сможем, — говорит она серьезно, глядя мне в глаза. — Чай не чужие люди.
— Знаю, Нина Петровна. Я Вере то же самое говорил.
— Ну и славно, — кивает она.
Магазин постепенно пустеет. Я встаю за кассу, перебираю бумаги, проверяю записи на завтра. До закрытия — еще пять часов. Тоска зеленая. Надо будет вечером накатить пивка с Лехой, поболтать о том о сем. Благо, есть с кем убить вечер.
Ближе к семи, когда я уже собираюсь закрываться, заходит Леха. Весь в мазуте, в рабочей робе, от него пахнет бензином и соляркой.
— Уже время? — удивляюсь я, пересчитывая мелочь в кассе. Инструмента сегодня не продал ни одного, но несколько человек оплатили абонементы на месяц, так что день прошел не зря.
— Ага. Шевели ногами и руками, а то все пиво разберут, — подгоняет он, потирая руки. — Там, говорят, Таня новую девчонку в бар наняла. Зачетную.
— Окей, ты со мной, на машине?
— Да нет, я пешком пойду. Тебе бы тоже полезно было, вон брюхо какое отрастил на гитарных посиделках. Бросай тачку здесь, утром заберешь. Или завтра после работы. Что ей будет? Место тихое, — уговаривает меня друг.
Он прав. Я живу в двадцати минутах ходьбы отсюда. Да в Березовке в принципе все находится в шаговой доступности. Так что я все же решаю прогуляться с Лехой за компанию.
— Ты сегодня платишь, — говорю я. — Бизнес мой еле дышит, одни абонементы.
— Ладно, уговорил. Пошли уже. Не будь такой душнилой, — бросает мне он.
Я прячу выручку в сейф под прилавком, хватаю свою старую сумку, перекидываю ее через плечо и проверяю, закрыта ли дверь черного хода.
— С сумочкой-то, гляди, в баре никто клеиться не будет, — ржет Леха, пихая меня в бок. — Сразу скажут — мажор столичный.
— В баре у нас одни алкаши старые да молодежь, которая косит под бандитов или гопоту. Не больно-то и хочется, чтобы кто-то клеился. А сумка — вещь удобная. Все нужное всегда под рукой: ключи, документы, наушники, книжка.
— Не теряй надежды, брат. Может, заедет в Березовку какая-нибудь красотка на белом «мерседесе» и на тебя западет.
Леха шутит, но я уже почти смирился, что либо уеду отсюда когда-нибудь, если продам магазин, либо умру в одиночестве под звуки собственной гитары. Я знаю в этом городе каждого. Со многими приятно поговорить, но все же не хватает чего-то. Или кого-то…
Леха тоже никуда не денется. У него сестра с особенностями развития, за ней нужен постоянный уход, а родители уже старые, больные. Леха единственная опора для них. Хотя иногда он крутит шашни с местными девчонками, чтобы, как он говорит, «выпустить пар». Но надолго его не хватает — все эти девушки быстро понимают, что он не готов к серьезным отношениям.
Мы запираем дверь магазина и идем в сторону бара. Из открытых окон «Старой Розы» доносится музыка, какие-то пьяные мужики орут матерные частушки, смеются, стучат бокалами. В общем, обычная суббота в Березовке.
— Надо бы тебя туда устроить играть по вечерам, — говорит Леха, закуривая на ходу. — Заработал бы себе на нормальную машину, а не ездил бы на своем корыте.
— Они меня не потянут. Им бы попсу, да погромче, а не мой рок. Им Кобзона подавай или Стаса Михайлова.
— Ну, Стас — это тоже музыка, — смеется Леха.
Мы толкаем дверь, и Леха замирает как вкопанный, чуть не споткнувшись о порог.
— Это кто такая? — выдыхает он, вытягивая шею и чуть не роняя окурок.
Я смотрю в сторону барной стойки. За ней стоит девушка. Светлые волосы собраны в высокий хвост, из-под которого выбиваются и падают на лицо пряди. Лица не видно, она, склонив голову, моет стаканы. Но Леха уже поплыл, я вижу это по его глазам, по тому, как он расправил плечи.
— Понятия не имею. Новая официантка, наверное. Таня же говорила на той неделе, что ищет кого-то на подмену, прошлая в декрет ушла. Пойдем, я ж сегодня угощаю, — заявляет он и, как навигатор, берет курс на барную стойку, забыв про меня и про все на свете. Я плетусь за ним, снимая куртку. Девушка продолжает мыть стаканы, не замечая его. Но Леха буквально пожирает ее взглядом. Если эта официантка задержится здесь надолго, боюсь, друг поселится в баре, и я снова останусь один. Хотя, может, оно и к лучшему — вдруг Лехе наконец повезет в любви.
Глава 3
Несколько лет назад
Мы едем уже три часа, и я не сказала матери ни слова. Я знаю, что делаю ей больно своим молчанием, своей отстраненностью, но мне плевать. Нет… На самом деле, не плевать, просто я так устала, так морально вымоталась, что сил нет даже на разговор, даже на то, чтобы просто посмотреть в ее сторону.