Культ красоты: Как общество заставляет женщин изменять свои тела

Тело как текст

В знаменитом отрывке из рассказа о Шерлоке Холмсе Артура Конан Дойла прекрасно показано, как тело становится текстом, который можно прочитать. Цвет кожи, осанка, жесты, напряжение мышц, даже то, как человек держит руку, – все это знаки, несущие информацию о человеке.

«Наблюдение давно стало моей второй натурой. Помните, как вы удивились в день нашего знакомства, когда я сказал, что вы приехали из Афганистана?

– Очевидно, кто-то вам об этом сообщил.

– Ничего подобного. Я был уверен, что вы прибыли из Афганистана. Благодаря долгой практике цепочка умозаключений складывается в моем мозгу настолько стремительно, что я сделал окончательный вывод, даже не замечая промежуточных шагов. Но они были, эти шаги. Я рассуждал примерно так: "Этот джентльмен похож на врача, но выправка у него армейская. Стало быть, военный врач. Он только что вернулся из тропиков, потому что лицо у него смуглое, но это не природный цвет его кожи, поскольку запястья у него гораздо светлее. Судя по его худобе, он побывал в серьезных передрягах и перенес тяжелую болезнь. Левая рука у него повреждена: он держит ее слегка неестественно. Где же именно в тропиках английский военный врач мог перенести столько невзгод и получить ранение в руку? Очевидно, в Афганистане". Весь ход мыслей не занял у меня и секунды. Потом я сказал, что вы приехали из Афганистана, и вы удивились»[1].

Но одной наблюдательности недостаточно. Нужно понимать, как устроено наше социальное тело, чтобы уметь его читать прозорливо, подобно Шерлоку Холмсу.

Но если тело можно читать, возникает вопрос: кто и как его пишет? С детства наши тела обучают, выправляют, украшают, дисциплинируют, заставляют соответствовать ожиданиям. Это выковывает характер, воплощенный в теле. Именно его и можно считать: так Холмс прочел историю Ватсона еще до того, как тот открыл рот. И виртуальный Холмс мог бы описать нас – наш образ жизни, наши ценности и страхи, наши идеалы. Окинув нас взглядом, он заметил бы то, что скрыто от обыденного сознания. И мы тоже можем увидеть ряд скрытых идей, которые транслируют наши тела.

Расскажу о себе, а вы можете подумать о своем детстве: как формировался ваш образ тела, какие привычки закреплялись через движение, позы, жесты? Простое внимание к этим воспоминаниям уже дает ценную информацию для дальнейшего самопознания. Потому что осознание своих телесных привычек – это ключ к пониманию того, как культура формирует вас и других людей изнутри.

Из принцессы в лузершу

С детства мне доставались роли образцовых девушек в спектаклях типа «Принцесса и Людоед». Погода была ужасная, принцесса была прекрасная – этот образ закрепился за мной в школьных кружках. Меня любили родственники, учителя, одноклассники, и я для этого ничего не делала – просто родилась голубоглазой блондинкой и была милым ребенком. Этого хватало лет до 9–10. Но с 1-го класса я ощущала себя совершенно иначе рядом с моим лучшим другом Лешей. Мы смотрели «Мортал Комбат», ужастики и на школьных переменах искали привидений и кошмарили друг друга историями про дьявола, рожденного в нашем мире, – выход фильма «Омен» пришелся на наши начальные классы школы, и мы пугали друг друга его пришествием.

В подростковом возрасте образ милого ребенка растаял, пришлось искать методичку «Как вести себя как девушка», которую, кажется, всем девочкам раздали, пока я отвлекалась на принцесс и привидений. А ведь именно ко мне целенаправленно применялась дрессура женственности: в пять лет меня отправили на индийские танцы, в восемь – на балет, а в 12 записали в модельное агентство. Меня учили держать спину прямо, быть грациозной, улыбчивой, привлекательной, мягкой. И внутри меня не крылось ни бунта против всего, ни ощущения, что я не в своей тарелке.

Занимаясь балетом, самое большое удовольствие я получала, когда выходила из студии, покупала гигантских размеров шаурму и поедала ее, выпятив живот, сгорбив спину и измазав лицо майонезом. Я чувствовала себя невероятно счастливой. В кружках я училась женственным движениям и искренне считала, что это некая разновидность игры, которую я умело могу отыграть на сцене, но для жизни она неприменима.

Поэтому, когда меня затолкали в модельное агентство, куда я ходила несколько лет, но не прошла ни одного успешного кастинга, я совершенно не понимала, что от меня требуется. Мне давали инструкции вроде «будь мягкой», «отпусти себя», «не зажимайся», «будь женственной», но откуда все это взять? Что конкретно вы от меня хотите? На танцах мне показывали движения, и я их повторяла. А как быть мягкой и не зажиматься? Это казалось сложнее, чем решать математические задачки – там хоть объясняли правила.

Я искренне не понимала, чего от меня хотят. Мои физические данные объективно хороши, тут я выиграла в генетическую лотерею, не спорю. Но мое сознание не могло с ними управиться. На сцене я играла возлюбленную Кришны Радху[2] весьма выразительно. Но как в жизни сыграть девушку? Неизвестно.

А вот в моей подруге, которая была неприметной в младших классах, прорастала невиданная женственность. В старших классах она стала мягкой, от нее теперь вкусно пахло, и вела она себя безупречно, легко, словно непрерывно находилась в свете софитов, даже если мы сидели за компьютером и ели бутерброды. Сейчас я понимаю, из каких элементов, процедур, жестов создавалась эта ультраженственная телесность, которая косила парней, попавших в радиус ее действия. Но тогда это казалось чудом.

В 11-м классе она превратилась в роковое создание. От моей же ауры принцессы уже ничего не осталось. Мое лицо обсыпали прыщи, и меня приучили к идее, что они должны заживать, а потому замазывать тоналкой их нельзя. И носить скрывающую их челку тоже нельзя. Это парадокс – для сцены меня учили краситься лет с семи-восьми, чтобы выглядеть красиво, но мне и в голову не приходило, что это можно применить к жизни. Когда я бросила ненавистный балет, то сразу поправилась. Там я пахала три раза в неделю по три часа в течение долгих лет и гордилась тем, что могу съесть четыре котлеты по-киевски за раз и пирожное на десерт. Мне казалось, это круто.

Насколько это было некруто, я поняла в выпускной год, когда влюбилась. Оказалось, что, кроме прочего, я пропустила уроки по следующим «предметам»: как общаться с парнями; как флиртовать; как наряжаться.

Старшеклассницей я так мечтала вернуться в тот возраст, когда меня все любили без усилий с моей стороны. Я жалела, что нельзя было остаться в статусе маленькой принцессы. Увы, окружение научило: девочку оценивают телесно. Я так же оценивала кошек: если кошка красивая, неважно, какой у нее нрав, ей все прощается. Но котенка не учат быть котом, у него нет выбора вырасти в нечто другое – нота, бинтуронга или крокодила. У людей не так. Человек – животное без специализации. У нас нет когтей, шерсти или клыков, готового образа поведения, вписанного в инстинкт. Поэтому нас приходится «конструировать» – воспитывать, обучать. Мы – существа, вынужденные создавать себе природу. И если котенок просто растет, то человек неизбежно становится проектом, в котором играет пассивную или активную роль.

Помимо этого, нас приучают хотеть жить по максимуму, но как жить свою лучшую жизнь, если ощущаешь себя толстой и с проблемной кожей? А одежда, которую покупаешь, выглядит на тебе нелепо и глупо, совсем не так, как ты рисовала в воображении? А если ты еще не очень умная и в школе учишься средне? Совершенно неясно, что делать с жизнью, в которой все невпопад. С телом, к которому не выдали инструкцию.

С годами я поняла: это чувство растерянности – культурное. Мы все живем в телах, которые общество непрерывно конструирует и оценивает. Нам кажется, что мы свободно выбираем, какими быть, но чаще просто следуем невидимым сценариям, придуманным задолго до нас.

Культ красоты – один из самых сильных культурных сценариев: он превращает внешность из сферы вкуса и удовольствия в обязанность. Это ситуация, когда что-то объявляется безусловно важным и правильным и человек чувствует, что должен этому соответствовать, даже если это причиняет напряжение или боль. Сегодня женщине все время дают понять, что с ее телом «что-то не так», его нужно улучшать, контролировать и исправлять, иначе она будто бы недостаточно ценна – для себя, для других и для общества.

Эта книга – попытка понять, как культура конструирует наши тела, когда мы этого не замечаем. Мы будем говорить о том, как идея красоты становится инструментом манипуляции в современном обществе, которое учит женщин оценивать себя и переделывать свои тела. Коварство заключается в том, что обыденное сознание искренне воспринимает это как «заботу» и «любовь к себе». Рассматривая тело через призму культа красоты, мы начинаем видеть его не как естественный факт, а как результат культурных норм и ожиданий. Поговорим о теле как о культурной конструкции.

И эта конструкция начинает формироваться буквально с рождения.

С каким акцентом плачут младенцы?

Все подобные переживания показывают, как человек с детства живет под постоянным давлением чужих правил: что хорошо, что красиво, что оценят, а что нет. Наше тело, жесты, даже ощущения собственной привлекательности формируются через чужие взгляды и ожидания. Причем эта культура окружает нас уже с рождения.

Вы знали, что младенцы разных стран плачут «с акцентом» страны, в которой родились? Это указывает на то, что человек с рождения обернут пеленой культуры[3]. Ученые заметили: плач новорожденных имеет свои мелодические особенности, он повторяет ритмы и интонации, которые младенец слышал еще до рождения. Например, французские младенцы чаще плачут с восходящей интонацией, похожими на французскую речь, а немецкие – с нисходящей, как речь немецкая.

Мы привыкли думать, будто тело – самое очевидное и естественное, что у нас есть. Оно было до культуры и, кажется, может существовать без нее. Но стоит приглядеться – и мы замечаем, как почти все, что мы считаем естественным, уже захватила культура. Осмотрите внимательно собственное тело – есть ли в нем хоть миллиметр не тронутой культурой кожи? Наши волосы вымыты шампунем, и чего только не нанесено на них после – кондиционеры, маски, несмываемые спреи, пенка для укладки. Что уж говорить про лицо – очистители, тонеры, санскрины, декоративные средства. Спина, плечи, руки, бедра, ноги – все это мы поддерживаем в чистоте, увлажняем, скрабируем, одеваем, украшаем.

Я предлагаю вам продегустировать непривычную и странную для большинства идею, что наше тело всегда неестественно.

Культура – наша вторая природа

В городе Сандакан на острове Борнео работают центры реабилитации орангутанов и малайских медведей – животных, которые утратили навыки жизни в дикой природе. Их изъяли из частных владений и нелегальных зоопарков, где они годами содержались в неестественных условиях, и теперь учат снова жить так, как живут их сородичи в лесу.

Если даже животные забывают, как быть животными, откуда нам, рожденным дважды – сначала в природе, потом в культуре, знать, какова наша истинная суть? Олененок спустя полчаса после появления на свет может встать на ноги и убежать от хищника. Человек после 40 лет может не иметь ни малейшего понятия, что делать со своей жизнью.

Мы – человеческие существа, которым нужно не просто вырасти, а быть «возделанными»: обученными говорить, думать, чувствовать, желать, действовать. В этом смысле культура – не просто фон, а почва, на которой вырастает человек. Слово «культура» происходит от латинского cultūra, а оно – от глагола colere, что означает «обрабатывать», «культивировать», «ухаживать», или «почитать». Первоначально это слово использовалось для обозначения сельскохозяйственной деятельности, связанной с возделыванием земли, уходом за растениями и животными. Однако со временем значение расширилось и стало включать не только физическую обработку природы, но и символическое возделывание человеческой жизни.

Культура – это процесс «обработки» человеческого опыта, мыслей, чувств и привычек. Она охватывает все, что создает человек: искусство, науку, мораль, религию, традиции. Как земледелец превращает дикую почву в плодородную, так общество формирует наши способности, восприятие и способы жить. Эта метафора укоренилась еще в античной философии: у греков существовало слово «пайдейя» (παιδεία) – воспитание, формирование души и ума, то, что делает человека человеком. Цицерон одним из первых связал земледельческую и духовную стороны культуры. В «Тускуланских беседах» он ввел красивую метафору cultura animi – «возделывание души»[4]. Как землю нужно очистить от сорняков, чтобы выросло доброе зерно, так и душу нужно освободить от страстей и пороков, чтобы она принесла плоды разума и добродетели.

Культура, по сути, это обработка дикой почвы, только вместо земли «возделывают» человека. Природе свойственны спонтанность, аффекты, случайность, а задача культуры – их обуздать, подчинить правилам. Поэтому на протяжении веков она стремилась контролировать все – от дыхания и жестов до эмоций и желаний. Грубо говоря, культура – это машина, куда помещают дикую обезьяну, а на выходе получают высокоморального человека. И чтобы человечество не скатывалось в хаос, культура в первую очередь стремится захватить контроль над нашими телами – самым природным, что есть в нас. Если в природе много случайностей и спонтанности, аффектов, агрессии, неизвестности, задача культуры – восполнить пробелы природы и предложить свой взгляд на человека – его душу и тело. Цель всякой культуры – слом природных программ и автоматизмов.

Тело не существует в «чистом» виде, оно переплетено с социальными нормами. Вы можете возразить, вспомнив одичавших детей, так называемых детей-маугли. Они выросли в изоляции от общества. Но никакого противоречия тут нет. У детей-маугли экосредой становится животная среда – лес, стая, природные ритмы. Вместо человеческой культуры, привычек и языка они усваивают сигналы и правила животного мира: как двигаться, как есть, как общаться с сородичами. То есть их тело формируется, но уже в другой системе координат. Возможно, вы слышали об истории ребенка из Подольска, который рос с собакой в полной изоляции и был лишен человеческого контакта. Он передвигался на четвереньках, издавал напоминающие лай звуки, ел как животное, выл на луну. Его руки покрывали мозоли от постоянного ползания, мышцы и положение тела адаптировались к животной среде. Питание, движения, реакция на опасность – все формировалось по законам собачьей жизни. Таких примеров много.

Если изоляция от человеческой культуры приводит к тому, что тело усваивает сигналы животного мира, то в обычной жизни все работает наоборот: тело становится носителем и отражением культурных норм. Каждое движение, каждая поза и эмоция уже «выучены» и повторяются как часть практик сообщества.

Представьте, что ваше тело не просто биология, а глина, которую с рождения мнут тысячи невидимых рук – родители, учителя, герои фильмов, реклама, – чтобы вылепить подконтрольную личность, вписанную в общество. Над этим трудятся детские сады, школы, кружки, университеты, церковь, спортклубы, театр и музыкальные студии, медицинские и косметические учреждения, медиа и соцсети. И они не оставляют вам никаких шансов остаться наедине со своей физической природой.

Можно сказать, у нас есть два тела. Одно – физическое: оно дано природой, живет по биологическим законам, его изучают врачи и биологи. А другое – культурное: невидимое, но не менее реальное. Именно оно определяет, как мы чувствуем, двигаемся, выражаем эмоции, что считаем красивым или постыдным. Физическое тело мы получаем при рождении, а культурное создаем всю жизнь.

Техники тела

Марсель Мосс – французский антрополог и социолог начала XX века, одним из первых стал интересоваться тем, как общество «вплетается» в тело человека. В знаменитом эссе «Техники тела» он показал, что даже самые простые телесные жесты – способы ходить, плавать, спать, рожать, держать ложку – оформляются в истории и культуре по-разному, зависят от времени, места и воспитания[5]. Мосс удивлялся, как в его время изменилась походка француженок. Оказалось, американская походка девушек из кинофильмов постепенно стала объектом подражания и во Франции. То есть люди, наблюдая за экранными образами, невольно переняли телесные привычки – манеру держать руки, положение кистей, ритм шагов.

В каждой культуре есть техники тела, за которыми на самом деле скрыты глубинные убеждения, которые редко озвучиваются, но формируют наш взгляд на мир: что такое человек, каковы «естественные» роли мужчин и женщин, где граница между телом и разумом. Японцы, например, учат детей сидеть прямо, держать колени вместе, а руки на коленях – это выражение уважения и самодисциплины. Европейцы позволяют детям вести себя более расслабленно за столом. На первый взгляд это просто привычка сидеть, но на деле она отражает культурные убеждения: что значит быть воспитанным, как проявлять уважение, какой контроль должен быть над телом и эмоциями. Такие культурные аксиомы мы усваиваем с детства и воспроизводим, часто не задумываясь. Эти идеи живут в языке, образах, воспитании и телесных привычках – в осанке, походке, манере одеваться, жестах. Культура пишет свои правила на нашем теле, и оно превращается в текст, который можно читать, как это делал Шерлок Холмс. Но мы редко замечаем, к каким процессам и ценностям нас подключили, – и именно философия помогает выявить эти невидимые механизмы.

А создают их культурные элиты – группы людей или институтов, которые борются за символическую власть, предлагая свои ответы на вопрос «Какова сущность человека?». И именно через телесные нормы, привычки, образы и ритуалы их идеи становятся частью нашей повседневной жизни. Так, например, индустрия моды конца XX века встроила в самовосприятие девушек правило, что их ценность зависит от того, насколько они соответствуют эстетическим канонам 90/60/90. Это породило ряд последствий – массовое распространение расстройств пищевого поведения, борьбу с лишним весом и несовершенствами. Девушки начали худеть любыми способами, чтобы подойти под модельные стандарты, даже если не собираются работать моделями. Это тоже проявление культурной элиты, потому что за индустрией моды стоят неслучайные люди. Дизайнеры, редакторы журналов, продюсеры, маркетологи, блогеры и медиаканалы формируют и распространяют ключевые нормы красоты, решают, что считается желанным, а что нет. Они создают правила игры, которые мы воспринимаем как естественные или считаем личным выбором, хотя на самом деле это стандарты, навязанные сверху.

Идеалы и идеологии

Витрувианский человек, просветленный йог, киборг-полицейский Робокоп, Ким Кардашьян, Брюс Ли, Лара Крофт, Илон Маск или Павел Дуров – в культуре есть много примеров желаемого образа. Одни идеалы реалистичны, другие фантастичны, но они все сообщают правду о желаниях и страхах общества. Поскольку природа неантропна, то есть находится за рамками человеческого понимания, культурные элиты производят идеалы человека, интерпретируя запросы общества. То есть они не фантазируют, не отражают истину, а конструируют желаемые образы человека, исходя из вызовов эпохи. Идеал – это воплощение идеи гармоничной жизни в мире, который разворачивается через идеологию – систему идей, ценностей и целей больших сообществ.

Часто слово «идеология» ассоциируется с политикой, но в широком смысле это система идей, которая пытается ответить на четыре фундаментальных вопроса:

• Каков мир?

• Каков человек?

• Кто виноват, что человек несчастлив?

• Что нужно делать с миром, чтобы стать счастливым?

Сюда относят ряд концепций, которые предоставляют развернутые ответы на эти вопросы: например, феминизм (система идей и движений, которая борется за равные права и возможности женщин и мужчин, критикует патриархальные структуры и традиционные роли), глобализм (идеология, ориентированная на глобальную взаимосвязанность мира, пропагандирует открытые границы, международное сотрудничество), экологизм (мировоззрение, которое ставит в центр заботу о природе, устойчивое использование ресурсов и гармонию человека с окружающей средой), трансгуманизм (убеждение в том, что технологии могут улучшать человека, продлевать жизнь, расширять когнитивные и физические возможности и преодолевать биологические ограничения) и многие другие. Идеологии соотносятся между собой как разные карты мира, каждая из которых пытается ответить на эти фундаментальные вопросы. Они не исключают друг друга полностью, некоторые дополняют, некоторые вступают в напряженные отношения, конкурируя за влияние на сознание и поведение людей.

Сознание всегда идеологично?

Культура дарит взгляд нашим глазам. Это значит, что у людей нет прямого доступа к природному телу, мы всегда имеем дело с его культурным образом. Чтобы понять эту идею, обратимся к теории познания Иммануила Канта, страшного сна студентов. Он гениален тем, что предвосхитил современные идеи физиологов и когнитивных психологов.

Согласно Канту, через пять базовых чувств – зрение, слух, вкус, обоняние и осязание – к нам поступает информация о реальности[6]. Но загвоздка в том, что они не работают как зеркала реальности. Органы чувств дают лишь сырой материал – световые пятна, звуки, тактильные образы, которые сами по себе не являются знанием и не образуют смысла. Сознание неизбежно интерпретирует и организует этот хаос ощущений, поэтому наш опыт всегда является конструкцией. Поскольку интерпретация опирается на язык, нормы, стереотипы и культурные картины мира, то сознание неизбежно оказывается идеологичным. А раз мы воспринимаем мир через готовые культурные схемы, то именно они незаметно формируют все, что мы считаем естественным и очевидным, в том числе представления о собственных телах.

Повседневность – хитрая штука. Она кажется прозрачной, нейтральной, родной и знакомой, именно поэтому ее труднее всего заметить. Мы редко задумываемся, почему делаем то, что делаем. Ведь это смешно – философствовать над тем, зачем мы чистим зубы или как держим ложку. А ведь отчасти этим мы и будем заниматься на протяжении всей книги – высвечивать философским критическим фонарем то, что кажется предельно естественным и очевидным. Именно в этих автоматических, рутинных движениях живет власть культуры.

Возьмем, например, идею о натуре человека. Реклама, кино, медицина и соцсети постоянно твердят: женщина эмоциональна от рождения, мужчина – охотник, добытчик, такова наша природа. Звучит как факт? На самом деле, объявив нечто естественным, его как бы выводят из обсуждения, ведь спорить с природой нельзя. Так власть и культура маскируют свои правила.