Цена невинности

Глава 1 Мелиса

Восемь лет... Целая вечность, уместившаяся в один незаживающий шрам на сердце. Говорят, время лечит, но есть раны, которые не затягиваются, а лишь покрываются тонкой, прозрачной пленкой воспоминаний. Чуть заденешь — и снова кровоточат, обильно, горячо, словно всё случилось только вчера. Восемь лет назад мир, который я строила в своих девичьих мечтах — хрупкий, сияющий, сотканный из надежд и нежных обещаний, — рухнул в одночасье. Он разбился на миллион осколков, и каждый впился в мою душу, похоронив под обломками мою веру в любовь, в справедливость и в те кровные узы, что должны быть нерушимее стали.

Меня предали. Не чужие люди, не случайные прохожие, чьи лица стираются из памяти на следующее утро. Нет. Меня предали те, кого я пускала в свою душу без стука, кому открывала сердце нараспашку, не ожидая удара в спину. Моя младшая сестра, Селин, — девочка, которую я нянчила в детстве, чьи слёзы вытирала своими ладонями, кому отдавала лучшие куски со своей тарелки на протяжении всех своих двадцати лет — и человек, которого я полюбила так, как любят, наверное, лишь раз в жизни. Всем своим наивным, горячим, ничего не подозревающим сердцем. Его звали Явуз.

Наше знакомство вышло почти мистическим, словно сама капризная судьба решила столкнуть нас лбами, не спрашивая моего согласия, не давая времени подготовиться. Я только приехала покорять Стамбул — этот величественный, сумасшедший, пропитанный историей и амбициями город на берегах Босфора. Учиться, впитывать новую жизнь, дышать полной грудью после душной опеки строгой семьи. Шумная улица в районе Этилер, бесконечный людской поток, сигналы машин, спешка, мысли где-то далеко — в расписании лекций, в мечтах о будущем. Помню только истошный, режущий уши визг тормозов, удар собственного сердца где-то в горле и то, как асфальт буквально ушёл из-под ног в миллиметре от смерти. Он чуть не сбил меня на своей блестящей, хищной машине — чёрной, дорогой, пахнущей кожей и деньгами.

Могло бы быть больно, страшно, но вместо этого я увидела его глаза. Взволнованные, невероятного оттенка — серые, словно грозовое небо над Босфором в час, когда шторм лишь собирается с силами. В них плескался настоящий, живой испуг, смешанный с чем-то ещё — каким-то первородным потрясением, будто он тоже, как и я, узнал в этот миг что-то судьбоносное. Он выскочил из автомобиля стремительно, не глядя на поток машин, руки его слегка дрожали — эти сильные, ухоженные руки человека, привыкшего к власти, — и он предлагал помощь, настаивал, умолял отвезти меня в больницу, прикоснуться, убедиться, что я цела. Его голос — низкий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой волнения — обволакивал, проникал под кожу.

Сердце моё колотилось где-то в горле, но я отказалась. Не потому, что не хотела — о Аллах, как я хотела продлить этот миг, позволить ему коснуться себя, сесть в его машину и уехать хоть на край света. А потому что «нельзя». Потому что «неприлично». Потому что Стамбул, при всей своей показной европейскости, оставался городом, пропитанным духом строгих правил, вековых устоев и неусыпных глаз. Здесь каждый второй — чей-то знакомый, дальний родственник или сосед троюродной тёти. Сесть в машину к незнакомому мужчине? Для меня, для девушки из уважаемой семьи Кылынч, это было равносильно подписать себе приговор. Если бы только дедушка узнал... О, я мгновенно представила себе его суровое, высеченное из гранита лицо, стальной блеск в глазах и то, как он, не раздумывая ни секунды, выдал бы меня замуж за первого же кандидата, лишь бы спасти честь семьи. Скандал, запятнанная репутация, шёпот за спиной — этого я боялась больше, чем переломов. Больше, чем самой смерти.

Я думала, та встреча останется лишь яркой вспышкой, захватывающей историей для подружек, волнующим воспоминанием, которое со временем потускнеет. Но вселенной было угодно распорядиться иначе. Вторая встреча обрушилась на меня как удар молнии, когда я чувствовала себя в полной безопасности — в стенах моего же университета. Перерыв между лекциями, серый мрамор коридоров Богазичи, мы с одногруппниками что-то бурно обсуждаем, смеёмся. И вдруг воздух вокруг меня сгустился, стал плотным, электрическим. Я почувствовала его приближение спиной, каждым волоском на затылке, ещё до того, как услышала низкий, бархатистый голос, произнёсший короткое «Привет».

Он подошёл так, будто имел на это полное, неоспоримое право. И в тот момент, когда мои подруги замерли с открытыми ртами, я узнала то, о чём судачил весь университет. Это Явуз. Главная звезда, местное божество, наследник огромной медицинской империи. Сын того самого гениального кардиохирурга, чьё имя гремело по всей Турции — Омер Аслан, владелец сети клиник «Аслан», человек, которого называли не иначе как «повелитель сердец». Популярный, сказочно богатый, блестяще образованный, окончивший Гарвард и вернувшийся в Стамбул, чтобы продолжить династию. Недосягаемый. О нём вздыхали все — и студентки, и преподавательницы, и, наверное, даже статуи в парках. И он подошёл ко мне.

Ну как в такого было не влюбиться? Это было подобно гипнозу, наваждению, от которого невозможно очнуться. У него были густые тёмные волосы — такие, в которые, казалось, можно запустить пальцы и забыть обо всём на свете, о всех правилах и запретах. А его серые глаза... О, эти глаза не просто смотрели — они пронизывали насквозь, вынимали душу и рассматривали её под микроскопом. В их бездонной глубине плескалось что-то тёмное, первобытное, неразгаданное, опасное и невыразимо притягательное. Его кожа, смуглая, с тёплым золотистым оттенком, пахла каким-то невероятно дорогим парфюмом с нотами бергамота и сандала и чем-то таким, от чего у меня кружилась голова и подкашивались колени. Руки с чётко проступающими венами, сильные, взрослые руки мужчины, привыкшего держать всё под контролем — и скальпель, и человеческие судьбы. Я ловила себя на преступной, запретной, но такой сладкой мысли, что больше не хочу быть послушной, правильной девочкой, той Мелисой, которую хотели видеть родители. Я хочу разгадать этого мужчину, словно опасный, запретный манускрипт. Узнать, что скрывается за этой самоуверенной полуулыбкой, от которой у меня подкашивались ноги, а сердце пускалось в пляс где-то у самого горла. Мне казалось, что за фасадом идеального мажора, избалованного наследника, прячется целая вселенная, готовая принять меня в свои объятия.

Узнала. Со временем завеса тайны пала, медленно, мучительно, лепесток за лепестком. Я увидела его настоящего, без прикрас, без золотой мишуры. Увидела ту самую бездну, в которую так отчаянно стремилась заглянуть, не думая о последствиях. И это знание не принесло мне счастья, не подарило освобождения. Оно разорвало меня на куски. Потому что именно он, мой избранный, моя первая и единственная любовь, мой взрослый, сознательный выбор, предпочёл мне ту, кого я качала в детстве на руках. Мою младшую сестру, Селин. Они вдвоём, словно два искусных, хладнокровных хирурга, провели операцию на моём живом, трепещущем сердце без наркоза. И шрам от этого предательства до сих пор саднит — при смене погоды, при случайном воспоминании, при звуке её имени.

Восемь лет я носила в себе эту боль, эту чёрную, всепоглощающую тоску, думая, что меня просто предали. Что любовь оказалась слабее похоти, что Явуз увлёкся моей более мягкой, более покладистой сестрой. Наивная. Я даже не подозревала тогда, что это было не спонтанное чувство, не мгновенная вспышка страсти. То, что они сделали, было не просто изменой. Это была ювелирная, хладнокровная, дьявольски продуманная операция, спланированная до мельчайших деталей. Истина, которая открылась мне спустя годы, собираемая по крупицам из оброненных фраз, случайных взглядов и собственных горьких размышлений, оказалась страшнее любой, самой чудовищной фантазии. Я была не жертвой обстоятельств. Я была пешкой в шахматной партии, где ферзём оказалась моя родная кровь.

Чтобы понять всю гениальность их подлости, нужно понять, какой я была. Я была правильной. Той самой старшей дочерью, которая боится позора пуще смерти, боится дедушкиного гнева, боится косого взгляда, боится запятнать честь рода Кылынч. Селин знала это лучше всех. Она выросла рядом со мной, впитывая мои страхи, изучая мои слабости, словно терпеливый палач, затачивающий лезвие топора. И именно на моих страхах она и построила свой дьявольский план.

Всё началось не в тот день, когда я, сгорая от стыда и боли, увидела их вместе. Нет, это была лишь финальная, самая эффектная сцена спектакля. Настоящая игра началась с того самого момента, как я, раскрасневшаяся и взволнованная, с горящими глазами и дрожащим голосом, рассказала сестре о чудесном спасении на дороге и о том, кто такой Явуз. Я искала у неё поддержки, я верила ей, как себе. Селин тогда внимательно выслушала, и в её взгляде, как я теперь понимаю, мелькнул не сестринский интерес, не тёплая радость за старшую сестру, а холодный, расчётливый азарт игрока, увидевшего выигрышную комбинацию. Она сказала, мягко, вкрадчиво, ласковым голоском: «Слушай, если он тебе нравится, почему бы и нет? Только дедушка... Мы должны быть хитрее». С того дня она стала не просто моей наперсницей, она стала моим «ангелом-хранителем» в мире запретной любви, моим сообщником, моим прикрытием.

Селин придумала гениальную легенду. Чтобы я могла видеться с Явузом, не вызывая подозрений, она записалась со мной на одни и те же дополнительные курсы. Только я ходила на свидания, сгорая от любви и страха, а она прикрывала меня перед подругами и родственниками, с невинной улыбкой рассказывая, что мы вместе в библиотеке. Она знала все наши тайные места, все пароли, все уловки. Именно Селин дала мне ключи от той самой квартиры в Бебеке, доставшейся нам от двоюродной бабушки. «Там вас никто не тронет, я посторожу», — шептала она с заговорщицкой улыбкой, и в глазах её плясали бесенята. Я думала, что сестра ради моего счастья рискует всем. Что она — мой самый верный союзник. А на самом деле она плела вокруг меня кокон, с каждым днём всё более плотный, из которого я не смогла бы выбраться, даже если бы захотела.

План был дьявольски прост, и в этом его гениальность. Мне не нужно было ничего доказывать, потому что я сама, добровольно, ведомая «поддержкой» сестры, шла в ловушку. Каждый мой шаг, каждый мой вздох, каждое моё тайное свидание — всё это было частью сценария, написанного Селин. В тот роковой вечер я должна была остаться с Явузом в той квартире. Селин сама предложила это, с энтузиазмом, достойным лучшей актрисы: «Сегодня идеальная ночь, Мелиса. Дедушка с отцом уехали на деловую встречу в Анкару, раньше завтрашнего вечера не вернутся. Мама с бабушкой у тёти Фатмы. Вы будете одни во всём мире». Она светилась от радости за меня, обнимала, поправляла мне волосы перед зеркалом. И я, полная благодарности, окрылённая, трепещущая от предвкушения, переступила порог.

Явуз был нежен и убедителен как никогда. Он шептал мне слова, от которых кружилась голова, он смотрел на меня так, будто я была единственной женщиной на земле, и в этом взгляде мне чудилась вечность. А потом, когда поздним вечером за окном уже сгустились сумерки и Босфор подёрнулся серебристой дымкой, он вдруг нахмурился, бросил короткий взгляд на экран телефона и сказал: «Мне нужно срочно отъехать, любимая. Буквально на час. Возникли проблемы в клинике, отец просит приехать. Дождись меня». Он поцеловал меня в лоб — нежно, почти благоговейно, — и ушёл, оставив после себя аромат своего парфюма и смутное чувство тревоги. А я осталась ждать, ничего не подозревая, переполненная любовью и счастьем.

Я не знала, что этот час решит мою судьбу, перечеркнёт всё моё будущее. Что в этот момент Селин уже звонила дедушке с чужого, заранее купленного номера, задыхаясь от великолепно отыгранного «волнения»: «Дедушка, прости, я не знаю, что делать... Там... Там кто-то посторонний в бабушкиной квартире в Бебеке. Мне кажется, это воры. Я боюсь, я слышу странные звуки».

Они ворвались в квартиру внезапно. Грохот выбитой двери, тяжёлый топот мужских ног, сдавленное дыхание — дедушка, отец, дяди, все, кого подняли по тревоге, чтобы защищать семейное имущество. Каков же был их ужас, когда вместо воров они нашли меня. Свою внучку, свою старшую дочь, свою племянницу. Одну. В скомканной постели, с распущенными волосами, с припухшими от поцелуев губами, в полутьме чужой квартиры. Дедушка не кричал. Он молчал, и это молчание было в тысячу раз страшнее любого крика. Он только посмотрел на меня так, словно я умерла в этот момент, словно перестала существовать, словно превратилась в пустое место. С ним были дяди которые брезгливо отвернулись, пряча глаза, и мама... лицо мамы я не забуду никогда. Глаза, полные не гнева, а вселенской, бездонной скорби. Скорби по дочери, которая только что перестала для неё существовать.

А потом начался театр абсурда, разыгранный с мастерством, достойным шекспировской трагедии. Потому что в тот момент, когда дедушка, тяжело дыша, схватился за сердце и прохрипел: «Завтра же... завтра же ты выйдешь замуж, пока не пошла молва», — в комнату вошёл он. Мой спаситель. Мой Явуз. Только взгляд его был чужой, холодный и расчётливый, как у хирурга перед сложной операцией.

Он не защитил меня. Вместо этого он отыграл роль благородного свидетеля, случайно оказавшегося в эпицентре позора. «Я всё слышал», — сказал он, обращаясь к старейшинам, и его голос звенел фальшивой медью. — «Я приехал забрать свои вещи, которые оставил в этой квартире, не зная, что здесь будет она. Да, мы были знакомы. Она преследовала меня, искала встреч, не давала прохода. Но я, как честный человек...» Он замолчал, делая вид, что ему трудно говорить, и нанёс смертельный удар: «Я хочу предложить выход. Я глубоко уважаю вашу семью, род Кылынч известен своей честностью. Чтобы смыть этот позор, я готов жениться. Но не на той, что опорочила и свой род, и моё имя своим легкомысленным поведением. Я прошу руки вашей младшей внучки, Селин. Которая всегда была образцом скромности, чистоты и добродетели. Этот брак соединит семьи и заставит злые языки замолчать».

Мир рухнул окончательно. Я смотрела на них, не веря своим ушам, не в силах вдохнуть. Моя Селин, моя любимая, «образцовая» сестра, которая ещё утром подкалывала мне волосы и желала сладкой ночи с любимым, стояла в дверях. На её лице застыло выражение идеально разыгранного шока, а в глазах стояли настоящие слёзы. Только это были слёзы не горя, не сострадания к сестре. Это были слёзы триумфа, чистого, незамутнённого торжества, который я распознала лишь годы спустя, прокручивая эту сцену в памяти бессонными ночами.

Меня не выгнали из дома за один день. Это было бы слишком милосердно. Меня оставили, но превратили в прокажённую, в парию, в ту, на кого страшно смотреть. Я сидела в своей комнате, как в клетке, и смотрела, как в наш дом въезжают корзины с цветами и подарками — это Явуз ухаживал за Селин. На глазах у всех. Официально. Красиво. С размахом, достойным наследника империи Аслан. А моя сестра, моя тень, принимала это с невинностью ангела, опуская ресницы и краснея. Она заходила ко мне по вечерам и плакала, ломая руки, говорила, что не знает, как так вышло, что она не хотела, что это всё дедушка. Она просила у меня прощения, утверждая, что это дедушка заставил её согласиться ради спасения чести семьи. И я, раздавленная, уничтоженная, втоптанная в грязь, верила ей. До последнего, до самого донышка своей истерзанной души, верила. Потому что не могла поверить в другое. Не могла поверить, что та, кого я носила на руках, могла так со мной поступить.

Гениальность их плана была в том, что они полностью переписали реальность. Я, которая так боялась позора, стала воплощением этого позора для всей семьи. Я стала «ошибкой», «пятном», о котором нельзя говорить вслух и которое нужно забыть, как страшный сон. Я не могла оправдаться, потому что меня застали, по сути, с поличным. А те, кто меня подставил, возвысились как спасители чести, как благородные герои, пожертвовавшие собой ради доброго имени рода.

Их свадьба стала для меня последним актом той безжалостной пьесы. Я смотрела на фотографии в соцсетях — меня не пригласили, разумеется, — где моя младшая сестра сияет в белом платье от лучшего стамбульского дизайнера, а Явуз держит её за руку своими сильными, венозными руками, которые когда-то обнимали меня. Я смотрела и понимала, что жива только физически. В доме стояла гробовая тишина, пропитанная стыдом и отчуждением. На меня смотрели либо с укором, либо с брезгливой жалостью. Мама больше не садилась рядом, когда я входила в кухню. Дедушка вовсе перестал замечать моё существование, словно я стала призраком, которого лучше не называть по имени. Селин, моя любимая сестра, теперь жила в другом мире — в роскошных апартаментах на берегу Босфора, в особняке семьи Аслан, — а я задыхалась в четырёх стенах, где каждая половица, каждая трещинка на потолке напоминала мне о моём «падении».

Спустя три дня после свадьбы, когда гости разъехались, а дом опустел, я поняла: ещё одна ночь здесь — и я исчезну навсегда. Не физически. А как личность. Я перестану быть Мелисой. Я стану «той самой», о ком шепчутся за спиной, кого ставят в пример как позор рода Кылынч. Мне было двадцать, но я чувствовала себя старухой, у которой отняли будущее без права на обжалование.

Поздним вечером, когда дом погрузился в сон, в мою дверь тихо, почти неслышно постучали. Вошли они — мои братья, моя единственная защита, которую у меня не смогли отнять. Старший, Эмир, высокий и широкоплечий, с вечно хмурым лицом, будто высеченным из скалы, но с сердцем, полным невысказанной, с трудом сдерживаемой нежности ко мне. За ним — Барыш, средний, самый рассудительный, с умным, цепким взглядом; его спокойный, размеренный голос всегда умел унять любую бурю. И младший из старших, Керем, которому едва исполнилось двадцать четыре, но в его глазах уже читалась мужская суровость, смешанная с мальчишеской преданностью сестре.

Они не говорили громких слов. Эмир молча положил на стол пухлый конверт с деньгами. Барыш присел на край моей постели и взял за руку — тёплую, дрожащую:

— Мелиса, мы знаем, что ты ни в чём не виновата. Мы не знаем, как это случилось, но знаем — ты не могла сделать то, в чём тебя обвиняют. Ты наша маленькая чистая сестрёнка, и останешься ею навсегда. Дом стал для тебя тюрьмой. Мы поможем тебе уйти.

Керем наклонился и прошептал мне на ухо, словно в детстве, когда мы прятались от грозы:

— Зейнеп ждёт тебя в Анкаре. Я уже купил билет на автобус. Рейс завтра в шесть утра. Мы проводим, проследим, чтобы никто не узнал.

Слёзы брызнули из глаз, горячие, неудержимые. Я не просила, не ждала — они всё решили сами. И в тот миг я поняла: даже если весь мир ополчится на меня, эти трое будут стоять за моей спиной нерушимой стеной. Мама и дедушка могут отвернуться, отец может молчать, но братья останутся.

Я ушла на рассвете, пока небо над Стамбулом только начинало сереть, окрашивая купола мечетей в розовато-золотистые тона. На мне было скромное платье, в руках — маленькая сумка с вещами, которые не хранили запаха этого дома. Эмир молча обнял меня у ворот, сжал до хруста и отвернулся, пряча повлажневшие глаза. Барыш прижал к себе так крепко, словно пытался вложить всю свою любовь в это объятие. Керем запрыгнул в такси и поехал со мной до самого автовокзала — всю дорогу держал за руку и рассказывал дурацкие шутки, чтобы я не плакала. И только когда автобус тронулся и Стамбул начал уплывать назад, он отвернулся и, кажется, заплакал, как ребёнок. Я видела это в окно.

Анкара встретила меня равнодушным шумом, серым небом и запахом свободы — горьковатым, но пьянящим. На автовокзале стояла Зейнеп — моя подруга, единственная душа, не замешанная во всём этом кошмаре. Она не задавала вопросов, не требовала объяснений. Просто раскрыла объятия и прижала к себе, пахнущую дорожной гарью и слезами. У неё была крохотная съёмная квартира на окраине, но там было тепло, и впервые за долгое, бесконечно долгое время я почувствовала себя в безопасности.

Связь с семьёй оборвалась мгновенно, словно перерезали последнюю нить. Узнав о моём побеге, дедушка объявил меня «отрезанным ломтём» — по-турецки это звучало ещё страшнее, окончательнее. Мой номер удалили из семейного чата, мама перестала отвечать даже на поздравления с праздниками. Селин, разумеется, молчала. Только трое мужчин, трое моих братьев, продолжали видеть во мне Мелису. Ту самую девочку с косичками, которая когда-то забиралась к ним на колени и верила в чудеса.

Они звонили каждую неделю. Сначала Эмир коротко спрашивал: «Ты жива? Есть что кушать?» — и слушал мой голос, словно убеждаясь, что я ещё держусь. Барыш подбадривал: «Ты сильная, сестрёнка. Мы тебя вытащим. Потерпи. Всё наладится». А Керем однажды прислал перевод со смешной подписью: «На самый вкусный донер в Анкаре. Не смей голодать. Целую в нос, как в детстве». Я плакала, смеялась и плакала снова, и эти слёзы были целительными.

Первые недели в Анкаре слились в один бесконечный, монотонный день. Я пыталась раствориться в ритме огромного города, в его шуме и равнодушии, чтобы забыть себя. Зейнеп помогала мне с работой — нашла место администратора в небольшом салоне красоты, где не задавали лишних вопросов. Я вставала рано, возвращалась поздно, падала без сил в кровать и благодарила небеса за то, что у меня нет времени думать. Но тело, в отличие от разума, помнило всё. Оно хранило свои тайны.

Примерно через месяц после приезда я начала замечать странности. Сперва тошнота по утрам, которую я списывала на стресс, на недосып, на что угодно. Потом отвращение к запаху кофе — того самого, который Зейнеп так любила заваривать на крохотной кухне. Меня начинало мутить от одного только аромата, выворачивать наизнанку. А через пару дней я вдруг поняла, что забыла о своём календаре. И тишина внутри меня, которая раньше была привычной, теперь стала подозрительной, звенящей, пугающей.

В тот вечер, когда подозрения переросли в ледяной, сковывающий ужас, я сидела на краю ванной, сжимая в руке аптечный тест. Зейнеп стояла рядом, прислонившись к дверному косяку, и молчала. Она не уговаривала, не давила — просто была рядом, и это молчаливое присутствие значило больше любых слов. Две полоски. Я смотрела на них, и мир перед глазами расплывался, терял очертания. Две полоски, словно два приговора. Внутри меня зародилась новая жизнь — крохотная точка, которая несла в себе кровь моего предателя. Кровь Явуза.

Я не помню, как Зейнеп вывела меня из ванной, усадила на диван и укутала пледом. Не помню, сколько времени просидела, уставившись в одну точку на стене, не видя ничего перед собой. Помню только, как она взяла моё лицо в свои ладони и сказала:

— Мелиса, дыши. Просто дыши. Ты не одна. Слышишь? Ты не одна. Мы справимся.

Это был удар, к которому я не была готова. Я сбежала от позора, от предательства, от сестры, укравшей мою жизнь. Но судьба, казалось, смеялась мне в лицо. Ребёнок. Ребёнок от мужчины, который играл мной, как куклой, и который теперь спал в постели моей сестры. Это было жестоко. Это было почти смешно в своей трагичности. Это был приговор, обжалованию не подлежащий.

Я выплакала все слезы, что скопились за месяц. А потом, когда внутри образовалась пустота — выжженная, бесплодная, — я почувствовала нечто новое. Не радость, нет. Скорее, упрямство. Этот ребёнок не просился в мой живот. Он не выбирал, кто его отец. Но он был частью меня. Частью той Мелисы, которая верила в любовь, которая была чиста перед Богом и людьми, сколько бы грязи на меня ни вылили.

Поздней ночью, когда Зейнеп уснула тревожным, неглубоким сном, я вышла на балкон с телефоном в руке. Дрожащими пальцами набрала братьям в наш тайный чат, который они создали для меня одной: «Мне нужно вам кое-что рассказать». И отправила.

Ответ пришёл незамедлительно. Видеозвонок. На экране появились сразу три лица — Эмир, Барыш, Керем. Каждый смотрел с тревогой, с затаённым страхом. Я глубоко вдохнула и сказала, глядя в их глаза, ставшие моим единственным окном в родной мир:

— Я беременна. От Явуза.

Повисла тишина. Керем выругался сквозь зубы и отвёл взгляд. Барыш прикрыл глаза и, кажется, начал молиться про себя. Эмир, старший, мой защитник, сжал челюсти так, что казалось зубы вот-вот начнут крошиться. Когда он заговорил, голос его вибрировал от сдерживаемой ярости:

— Я убью его. Клянусь Аллахом, если он подойдёт к тебе...

— Тихо, Эмир, — перебил Барыш. — Сейчас не это важно. Мелиса, ты... ты понимаешь, что это значит? Ты готова? Мы поможем, что бы ты ни решила. Хочешь — приедем и заберём тебя. Хочешь — оставайся в Анкаре, мы будем слать всё, что нужно. Ты не останешься одна с этим.

Керем, самый младший из них, но всегда самый чуткий, посмотрел на меня влажными глазами и сказал:

— Сестрёнка, это будет наш племянник. Или племянница. И наплевать, кто его отец. Главное — кто его мать. Ты — Мелиса. Наша чистая девочка. Мы не дадим тебя в обиду.