Цена невинности

Глава 2 Мелиса

Настоящее время

За эти восемь лет изменилось всё. Или почти всё. Стамбул остался там же, где и был — на берегах Босфора, пропитанный криками чаек, запахом жареных каштанов и горьким дымом моих воспоминаний. Селин, наверное, всё так же носит его фамилию и улыбается на камеру светской хроники. Но это больше не имело надо мной власти. Потому что главное, что изменилось за эти годы, — я сама.

Утро начиналось, как обычно, с маленькой катастрофы под названием «опаздываем в сад». Мой сын, мой маленький Эфе — мальчик с глазами цвета грозового неба, унаследованными от отца, и сердцем, полным доброты и озорства, унаследованным от меня, — категорически отказывался надевать ту шапку, которую я ему приготовила. Ему непременно нужна была другая, с динозавром. Мы торговались, смеялись, спорили, и в этот момент я поймала себя на мысли, что счастлива. Просто счастлива. Без оговорок. Без оглядки на прошлое.

Закинув своё маленькое чудо в детский сад и чмокнув его в тёплую макушку, пахнущую детским шампунем и утренним солнцем, я села в машину и на несколько секунд закрыла глаза. Тишина. Можно выдохнуть. А потом — рывок в реальность. Сегодня меня ждали в операционной. Сегодня я должна была держать в руках чужое сердце.

Да, я стала кардиохирургом. Тем самым врачом, на которого когда-то молилась семья Явуза, построившая свою империю на сердцах. Какая ирония судьбы, не правда ли? Тот, кто разбил моё сердце, даже не догадывался, что я своими руками научусь чинить чужие. Я не просто отучилась в медицинском — я вгрызалась в знания, как голодный зверь. За моими плечами шесть лет университета, два года ординатуры по сердечно-сосудистой хирургии, бессонные ночи над атласами коронарных артерий и гемодинамики. Я знала, что никогда не смогу вернуться в Стамбул и работать в клиниках «Аслан» — слишком тесен мир, слишком много знакомых фамилий. Но Анкара приняла меня, дала шанс. И я его не упустила.

Я вошла в ординаторскую, ещё не зная, что этот день станет для меня переломным. Вчерашняя операция всё ещё стояла перед глазами. Моя первая по-настоящему самостоятельная, без старшего хирурга за плечом, без подстраховки. Аневризма восходящего отдела аорты с угрозой расслоения. Пациент — мужчина пятидесяти трёх лет, которого привезли с болевым шоком. Помню, как мои пальцы, затянутые в стерильные перчатки, впервые держали скальпель над открытым сердцем, и осознание ответственности накатило ледяной волной.

Это была не просто операция. Это была битва. Мы вскрыли грудную клетку, выполнили срединную стернотомию — я помню характерный треск распиливаемой кости, металлический запах крови и абсолютную, звенящую тишину в операционной, нарушаемую только ритмичным писком мониторов. А потом — переход на искусственное кровообращение. Аппарат АИК взял на себя функцию сердца и лёгких пациента, а я погрузилась в работу. Мои руки двигались словно сами по себе: иссечение изменённого участка аорты, подготовка сосудистого протеза, бесконечный шов нитью — каждый стежок должен быть ювелирным, потому что от него зависит, будет ли этот мужчина снова обнимать жену, видеть внуков, смеяться.

Руки предательски дрожали, когда я накладывала последний шов. Девять часов в операционной. Девять часов абсолютной концентрации, когда мир сузился до размера небольшого участка сосуда. Анестезиолог, пожилой мужчина с уставшими глазами, которого все звали просто дядя Рыза, тихо сказал: «Отпускай зажим, Мелиса. Ты справилась». И когда кровь побежала по протезу, а на мониторе восстановилась синусовая кривая — ровная, красивая, словно музыка, — я едва не разрыдалась прямо в маске.

Помню, как вышла в предбанник, стянула шапочку, и волосы рассыпались по плечам. Ноги гудели так, будто я пробежала марафон. Но внутри пело что-то невероятное, эйфорическое. Ко мне подошёл заведующий отделением, мой наставник — суровый, немногословный профессор Коркмаз, который за два года похвалил меня от силы трижды. Он остановился напротив, снял очки и произнёс слова, которые я запомню на всю жизнь: «Сегодня, Мелиса Ханым, вы не просто провели операцию. Вы спасли человека. И сделали это блистательно. Можете собой гордиться».

Я ехала домой сквозь анкарские пробки и думала. Думала о том, как странно устроена жизнь. Явуз и его семья лечили сердца за деньги, за статус, за продолжение династии. Я же держала в руках человеческое сердце и возвращала его к жизни не ради славы. Ради самого биения. Ради того, чтобы чей-то сын не потерял отца. Чтобы какая-то женщина не стала вдовой. Чтобы мой маленький мальчик по имени Эфе однажды смог сказать: «Моя мама — лучший кардиохирург. Она чинит сердца».

Вчера вечером, когда я забирала сына, он бросился ко мне с рисунком в руках: «Мама, смотри, я нарисовал нашу семью!» На кривоватом детском рисунке были мы вдвоём, а рядом три большие фигуры — дядя Эмир, дядя Барыш и дядя Керем. Я прижала его к себе и почувствовала, как бьётся его сердце — маленькое, частое, живое. И поняла: моя самая сложная операция была не вчера. Она длилась все эти восемь лет. Операция на собственной душе, которую я штопала нитками воли, надежды и любви к этому мальчику.

Селин и Явуз украли моё прошлое. Но будущее я построила сама. Своими руками. Тем более что теперь эти руки умеют возвращать к жизни даже тех, кто уже почти перестал дышать.

Сегодня в больнице выдался тяжёлый день, хотя у врачей других и не бывает. Я сидела в машине, и тишина была почти осязаемой. За окном проплывала Анкара — равнодушная, залитая солнцем, шуршащая шинами по асфальту. Я всё ещё прокручивала в голове вчерашнюю операцию, когда телефон завибрировал на пассажирском сиденье. На экране высветилось: «Брат Барыш». Я улыбнулась машинально, но внутри что-то тревожно сжалось.

— Братик, привет, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко. И уже сворачивала к обочине. Сердце пропустило один удар. Пауза, которую нельзя измерить тонометром.

— Мелиса... — выдохнул он в трубку, и в этом единственном слове я услышала всё. Беду. Страх. Бессилие.

— Барыш, что случилось?

— Мелиса, деду стало плохо. Сердце. — Каждое слово он выдавливал с трудом. — Мы в районной больнице. Врачи сказали — перевозить нельзя. Нестабильная гемодинамика... что-то там с клапанами, с аортой... мы ничего не понимаем, Мелиса. Я никогда не видел его таким. Он серый, как земля. И они говорят, что оперировать надо срочно, но здесь не берутся — нужен кардиохирург высокой квалификации.

Внутри у меня что-то оборвалось и одновременно встало на место двойным щелчком. Дед. Тот самый дед, чей взгляд испепелил меня восемь лет назад. Тот самый, кто сказал: «У меня больше нет внучки». Тот самый, кто молча смотрел, как меня вычёркивают из семейных альбомов. И сейчас его сердце — то самое сердце, которое когда-то билось для меня ровно, а потом захлопнулось на замок, — отказывало.

— Барыш, — я перебила его, потому что уже знала следующий ход. — А к Явузу с Селин вы обращались? В их сети клиник должны быть хорошие кардиохирурги.

Барыш горько усмехнулся в трубку:

— Обращались, Мелиса. Конечно обращались. Я говорил с Селин. Она сказала, что их хирурги... не берутся. Якобы из-за того, что пациент — близкий родственник. Этически сложный случай. Руки дрожат, ответственность давит. Ты понимаешь, что это значит? Они просто боятся. Или не хотят. А дед умирает.

Вот теперь уже и у меня внутри всё сжалось по-настоящему. Я знала эту отговорку. Да, в медицине действительно существует негласное правило: не оперировать родственников. Но когда речь идёт о жизни и смерти, когда в клинике есть все ресурсы, а пациент критический — это уже не правило. Это трусость. Или, что ещё хуже, равнодушие. Явуз и Селин, которые построили свою империю на чужих сердцах, не захотели рисковать ради самого близкого.

— Так... — Я на секунду прикрыла глаза. — Пришли мне название больницы и всё, что у них есть: данные ЭХО-КГ, коронарографию, если делали, актуальные показатели. Я договорюсь с главным на командировку в Стамбул.

— Сестрёнка... — выдохнул Барыш, и в его голосе смешались надежда и страх. — Ты уверена? Ты столько лет не была тут. Если кто-то узнает...

— Барыш, послушай меня. — Я почувствовала, как во мне просыпается та самая Мелиса, которая выгрызала себе место в ординатуре. — Я сменила фамилию. Уже давно. К семье Кылынч я не имею никакого отношения ни по документам, ни по духу. Я — Мелиса Эроглу, кардиохирург федерального центра. И если я приеду как приглашённый специалист, никто не задаст ни одного вопроса.

Я сделала паузу, перевела дыхание:

— Эфе с собой не возьму. О нём как не знали, так пусть и не знают. Он слишком мал, чтобы понимать эти игры. И слишком чист, чтобы я позволила хоть кому-то из них посмотреть в его сторону.

— Мелиса... — Барыш, кажется, хотел сказать что-то ещё.

— Барыш, всё в порядке. Я счастлива и своей жизнью довольна. У меня есть сын, у меня есть любимое дело, у меня есть вы. А что касается деда... я сделаю ему операцию. Потому что я — хирург. И потому что он — мой дед, даже если он вычеркнул меня из своей жизни. Я не опущусь до того, чтобы отвечать предательством на предательство.

Я слышала, как Барыш сглотнул на том конце провода. Он ничего не ответил, но я знала — он понял.

— Всё, жду информацию. — Я сбросила звонок.

А потом завела двигатель и развернула машину обратно в сторону больницы. Нужно было срочно готовиться к командировке. Я возвращалась в город, который меня изгнал. Я возвращалась, чтобы спасти человека, который от меня отрёкся. И никто не знал, что за этой фамилией — Эроглу — стоит не просто столичный кардиохирург. За ней стою я. Их позор. Их призрак. Их последняя надежда.

Доехав обратно в клинику, я не стала терять ни минуты. Анкара уже потихоньку зажигала свои холодные огни, вышивая светящимися пунктирами карту моей новой жизни. Я припарковалась на своём обычном месте, схватила сумку и быстрым шагом направилась к служебному входу. Охранник на проходной, дядя Осман, кивнул мне, как старой знакомой, и сказал что-то про погоду. Я улыбнулась в ответ механически, не вникая в смысл слов.

Поднимаясь на третий этаж, я прокручивала в голове клинические варианты. Острая патология аорты — возможно, расслоение, возможно, аневризматическое расширение с признаками начинающегося разрыва. Могла быть и клапанная патология — критический аортальный стеноз, который слишком долго откладывали.

Главный врач нашей больницы — Алем Булут — был не просто моим руководителем. Он был мужем Зейнеп. Той самой Зейнеп, которая восемь лет назад, двадцатилетней девчонкой, встретила меня на автовокзале с распахнутыми объятиями. Алему тридцать четыре — по современным меркам он невероятно молод для должности главного врача крупного федерального центра. Но он был из той породы людей, которые рождаются с внутренним стержнем.

Я подошла к двери с табличкой «Алем Булут». Коридор был пуст. Я перевела дыхание и постучала.

— Войдите! — раздался знакомый низкий голос.

Я нажала на ручку и вошла. Увидев меня, Алем откинулся в кресле, снял очки и потёр переносицу.

— Мелиса? Заходи. Что-то случилось? Ты же домой уехала. Эфе в порядке? Зейнеп звонила, кстати, искала тебя.

— Эфе в порядке, он в саду. Я... — я запнулась. — Алем, у меня к тебе личная просьба.

Он отложил ручку в сторону и вопросительно вскинул брови.

— Внимательно слушаю, Мелиса.

— Алем, мне нужно организовать командировку в Стамбул. Срочную. С разрешением на проведение операции на месте.

Он моргнул. А затем нахмурился.

— В Стамбул? Мелиса, ты серьёзно?

— Я понимаю, что просьба звучит странно, но мне очень нужно. У них там пациент с острой патологией аорты. Местные хирурги не решаются оперировать. А в клинике Аслан... отказались.

Алем слушал, не перебивая. Когда я закончила, он тяжело вздохнул:

— Ты знаешь, что родственников оперировать нельзя?

— А как ты понял, что родственник? А, точно, клиника Аслан. Мы с ним чужие люди, Алем. Я давно уже не Кылынч. У меня другая фамилия, другая жизнь, другой мир. Для него я умерла восемь лет назад. Так что формально я не оперирую родственника. Я оперирую постороннего пациента.

Он долго смотрел на меня. В его карих глазах читалось сложное выражение: гордость пополам с тревогой.

— Ты изменилась, Мелиса, — сказал он наконец. — Я помню тебя, когда Зейнеп впервые познакомила нас. Ты была сломленная. А теперь...

Он не договорил. Поднялся и подошёл к окну.

— Хорошо, — сказал он, повернувшись. — Я организую командировку. Но у меня есть условия. Первое: ты берёшь с собой ассистента. Второе: ты немедленно сообщаешь мне о любых осложнениях. И третье... Не дай им себя сломать. Помни, ради кого ты это делаешь. Не ради деда, который когда-то отвернулся от тебя. Не ради мести Явузу и Селин. А ради себя самой.

— Спасибо, Алем, — сказала я, поднимаясь. — Я не подведу.

— Я знаю. Именно поэтому я согласился. Иди собирайся, времени мало.

Я вышла из кабинета, чувствуя, как в груди разливается странное, почти забытое ощущение — смесь ледяного спокойствия и горячей решимости. Впереди была бессонная ночь: сборы, созвон с Барышем, логистика, изучение присланных данных ЭХО-КГ. А потом — дорога. Дорога обратно в прошлое, которое я поклялась себе больше никогда не впускать в свою жизнь.

Но теперь я знала точно: я готова. За моей спиной — Анкара, клиника, наставник, который верит в меня, подруга, которая стала больше, чем родная кровь, и маленький мальчик с глазами цвета грозового неба. Я больше не та девочка, которая бежала на автобус восемь лет назад. Я — Мелиса Эроглу. Кардиохирург. И я возвращаюсь в Стамбул не затем, чтобы просить прощения. Я возвращаюсь, чтобы спасти жизнь, которую когда-то вычеркнула из своей собственной.

Глава 3 Мелиса

Уже на следующий день мы с моим ассистентом Денизом Кара летели в Стамбул. Время сжалось до немыслимых пределов: вчера вечером я стояла в кабинете Алема и уговаривала его подписать командировку, а сейчас мы уже мчались в такси по бульвару Ататюрка в сторону аэропорта Эсенбога. Анкара за окном просыпалась — хмурая, деловая, равнодушная к моим внутренним бурям. Идеальное утро для того, чтобы спустя восемь лет шагнуть обратно в прошлое.

Сына я оставила у Зейнеп ещё накануне вечером. Эфе, мой шестилетний мальчик с глазами цвета грозового неба, воспринял новость о том, что мама улетает на несколько дней, с неожиданной для его возраста серьёзностью. Он не плакал, не капризничал — только нахмурился и спросил: «Мама, а ты вернёшься?» От этого вопроса у меня внутри всё перевернулось. Я опустилась на корточки, взяла его лицо в ладони и сказала: «Я всегда возвращаюсь, мой хороший. Всегда». Зейнеп, стоявшая в дверях с чашкой кофе, подмигнула мне: «Не переживай, Дефне будет рада компании». Я засмеялась, хоть и чувствовала, как в горле стоит предательский комок.

Перед выездом в аэропорт я задержалась в своей квартире. Подошла к большому зеркалу в прихожей и замерла. Из зеркала на меня смотрела женщина. Не та испуганная двадцатилетняя девчонка с заплаканными глазами и трясущимися руками. Нет. В зеркале стояла Мелиса Эроглу — двадцать восемь лет, кардиохирург федерального центра, мать прекрасного сына, обладательница стального позвоночника и спокойного, уверенного взгляда. Я выбрала белый брючный костюм — строгий, безупречно скроенный. На ногах — чёрные туфли на каблуке. На глаза опустила солнцезащитные очки в тонкой золотистой оправе.

— Ты готова, — сказала я своему отражению. И вышла за дверь.

В аэропорту Дениз Кара уже ждал меня у стоек регистрации. Ему двадцать шесть — высокий, худощавый, с вечно взъерошенными волосами и внимательными глазами за стёклами очков. Увидев меня, он присвистнул:

— Мелиса Ханым, вы выглядите как главный герой шпионского триллера.

— Всё может быть, Дениз. Багаж с оборудованием проверил?

— Всё в порядке. Протезы, канюли, шовный материал. Я добавил ещё запасные зажимы Дебейки.

Мы сдали багаж и двинулись в сторону досмотра. Дениз шагал чуть позади, но я чувствовала его взгляд — не праздный, а профессионально-оценивающий. Он работал со мной чуть больше года и уже научился считывать моё состояние по едва заметным признакам.

— Мелиса Ханым, — окликнул он, когда мы уже стояли в очереди на досмотр. — Можно личный вопрос?

— Попробуй, — я не обернулась, но уголок губ дрогнул.

— Почему вы согласились? У вас там, насколько я понял, не лучшие воспоминания. А пациент — пожилой мужчина с кучей факторов риска. Даже если операция пройдёт успешно, реабилитация может затянуться. Ради чего вы туда летите?

Я обернулась и посмотрела на него. Дениз выдержал взгляд, не отвёл глаза.

— Потому что могу, Дениз. Потому что я умею это делать. А всё остальное — личное — не имеет значения, когда речь идёт о жизни пациента. Ты же знаешь это не хуже меня.

Он кивнул, и я увидела в его глазах что-то похожее на уважение, смешанное с любопытством. Дениз был хорошим ассистентом — дотошным, въедливым, иногда занудным, но именно такие в операционной нужны. Он не боялся задавать вопросы, и за это я его ценила.

Самолёт набрал высоту, и Анкара быстро превратилась в лоскутное одеяло. Я смотрела в иллюминатор и думала о том, как странно устроена жизнь. Я так долго строила свою новую реальность в этом городе, что почти убедила себя: прошлого больше нет. Но достаточно было одного звонка Барыша, чтобы прошлое ожило. Я достала телефон и открыла фотографию Эфе — ту, где он смеётся, запрокинув голову, а в волосах запутался тополиный пух. Моё якорение. Мой смысл.

Когда самолёт начал снижение над Стамбулом, я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Это не было страхом. Это было что-то более сложное, более древнее. Словно каждая клетка организма узнала этот воздух, этот рельеф, эти очертания мечетей и Босфора на горизонте раньше, чем я сама успела осознать. Сердце пропустило один удар — экстрасистола на фоне эмоционального напряжения. Я закрыла глаза, сделала три глубоких вдоха и мысленно перебрала этапы будущей операции. К тому моменту, когда шасси коснулись полосы, я уже снова была абсолютно спокойна.

Аэропорт имени Сабихи Гёкчен встретил нас суетой, громкими голосами и запахом — тем самым, который я не смогла бы описать словами, но узнала бы из тысячи. Запах Босфора, смешанный с пряным воздухом и едва уловимым ароматом жасмина.

— Ну и духота, — Дениз стянул с плеча ремень дорожной сумки. — Как они тут живут?

— Привыкают, — я взяла свой чемодан и направилась к выходу. — Я тоже когда-то привыкла.

Он ничего не ответил, но я заметила, как он бросил на меня короткий взгляд — анализирующий, собирающий информацию. Дениз вообще был наблюдательным, и я подозревала, что он уже начал складывать в голове кусочки мозаики под названием «прошлое Мелисы Ханым».

Мы выехали на трассу, ведущую в город. Справа серебрился Босфор, слева в дымке угадывались силуэты минаретов. Я узнавала каждый поворот этой дороги — и одновременно чувствовала себя чужой. Как призрак, вернувшийся в места, где когда-то был живым.

За полчаса до больницы я позвонила Барышу.

— Мы на подъезде. Как состояние?

— Плохо, Мелиса. Очень плохо. Врачи сказали — давление падает. Его подключили к аппаратуре. Я... — он запнулся, и я услышала, как он отходит в сторону от остальных. — Я сказал им, что хирург уже едет. Из Анкары. Я не назвал твоего имени. Только фамилию — Эроглу.

— Правильно сделал. Пусть для них я пока буду просто приглашённым специалистом. Встретите нас? Мне понадобится доступ в отделение и вся документация по пациенту.

— Мы с Эмиром встретим. У служебного входа. Там не так много глаз.

Я сбросила звонок и повернулась к Денизу:

— Приготовься. Там будет вся моя семья. Я не шучу — вся. Я не собираюсь устраивать сцен, и ты тоже не реагируй. Наша задача — пациент. Остальное — белый шум.

— Принято, Мелиса Ханым. Я — сама невозмутимость.

Припарковавшись у больницы, я заглушила двигатель арендованной машины и на несколько секунд замерла. Белое здание смотрело на меня тёмными провалами окон, и в его облике было что-то суровое, почти осуждающее. Районная больница — не тот уровень, к которому привыкла семья Кылынч, но выбора, судя по всему, не было. Я медленно выдохнула, разжала пальцы и повернулась к Денизу:

— Приехали. Бери кофр с инструментами, документацию я возьму сама.

У служебного входа нас ждали. Эмир — высокий, широкоплечий, в неизменной тёмной рубашке, — стоял, скрестив руки, и смотрел на меня с каким-то сложным выражением: тревога пополам с гордостью. Барыш, чуть поодаль, нервно крутил в пальцах незажжённую сигарету — привычка, от которой он так и не избавился.

— Мелиса, — Эмир сделал шаг навстречу. Голос его дрогнул, и это было так неожиданно для моего старшего брата, всегда казавшегося монолитом, что у меня на секунду перехватило дыхание. — Ты приехала.

— Я же сказала, что приеду, — я обняла его первой — коротко, крепко, по-мужски, — потом повернулась к Барышу. — Где Керем?

— Наверху, с мамой. Она совсем расклеилась. Мы пока не сказали им, кто именно приедет. Только то, что это хирург из Анкары, которого рекомендовали коллеги.

— Отлично. Пусть так и будет пока. Мне нужно увидеть пациента и документы. Дениз, это мои братья — Эмир и Барыш. Братья, это Дениз Кара, мой ассистент. Он в курсе дела.

Мужчины обменялись сдержанными кивками. Я заметила, как Эмир оценивающе оглядел Дениза — тот самый взгляд, которым мой старший брат проверял всех, кто оказывался рядом со мной, ещё с детства.

— Они все в коридоре на третьем этаже, — сказал Барыш. — Вся семья. Селин и Явуз тоже.

— Я знаю, — спокойно ответила я. — Вы предупредили их, что я вошла в семью? В смысле — что фамилия другая?

— Нет, — Барыш покачал головой. — Это будет сюрприз.

— Тогда пошли. Дениз, готов?

— Так точно.

Мы поднялись по лестнице. Я толкнула тяжёлую дверь, отделявшую лестничный пролёт от больничного коридора, и сделала шаг вперёд. А потом замерла. Остановилась так резко, что Дениз едва не налетел на меня сзади.

Прямо по коридору, метрах в двадцати от меня, стояла моя семья. Вся. До единого.

Мой отец, Хакан. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел в пол. За восемь лет он словно усох — плечи стали уже, в тёмных волосах пробилась обильная седина. Рядом с ним — моя мать, Филиз. Она сидела на больничной скамье, сцепив руки на коленях, и раскачивалась вперёд-назад. Бабушка Фатьма держала её за плечо.

Тётя Дерья и дядя Бурак стояли чуть в стороне. Дядя Умут и тётя Айше сидели на подоконнике. Их дети сбились стайкой в углу, притихшие и испуганные.

А потом мой взгляд упал на тех, кого я надеялась увидеть позже. Или не увидеть вовсе.

Селин. Моя сестра. Она стояла, прислонившись к плечу Явуза, и лицо её было бледным, почти серым. Я невольно отметила — дорогое платье, идеальная укладка, бриллиантовые серьги. Но под этим лоском угадывалась какая-то измождённость. Словно дорогая оправа для картины, которая начала выцветать.

И он. Явуз. Первая любовь. Отец моего сына. Человек, который разбил мою жизнь и собрал её заново по собственному сценарию. Он стоял всё с той же небрежной элегантностью — руки в карманах дорогих брюк, дорогие часы на запястье, та же самоуверенная полуулыбка. Те же густые тёмные волосы, те же серые глаза — только теперь взгляд был тяжелее, словно добавилось в нём за эти годы чего-то тёмного.

И наконец — братья. Керем, мой самый младший из старших, с женой Элиф. Он стоял чуть поодаль от всех, и, когда увидел меня, его лицо дёрнулось. Я едва заметно покачала головой — «не сейчас». Он понял и остался на месте.

Я смотрела на них — на всех — и время словно дало трещину. Прошлое и настоящее на мгновение слились в одну точку. Я почувствовала, как Дениз чуть сместился, встав ровно за моим правым плечом — позиция ассистента в операционной, машинальный жест, который здесь, в коридоре, вдруг стал почти символическим.

Я моргнула. Вдох — выдох. Быстро взяла себя в руки. Поправила пиджак, одёрнула манжеты и сняла солнцезащитные очки. Почувствовала, как знакомо распрямляются плечи, как выравнивается дыхание. Я — Мелиса Эроглу. Кардиохирург. Я здесь, чтобы спасти жизнь пациенту. Всё остальное — шум, помехи, статика.