Осколки прошлого. Пять лет спустя

Глава 1 Кира Раевская

5 лет спустя

Самолёт коснулся полосы — глухой толчок, и сердце тут же подпрыгнуло к горлу.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Судьба дышит в затылок. Этот день — рубеж. Я возвращаюсь домой. Паспорт сухо сообщает: двадцать четыре. Но что ему известно? Пять лет назад я была испуганной девчонкой, которую штормило от любого сквозняка. Ломалась. Гнулась. Прятала слёзы в подушку. Теперь — иное дело. Теперь внутри меня звенит стальная пружина. Я стала крепче. Это не хвастовство, это правда. Страх? Да, он никуда не делся, свернулся где-то под рёбрами, но больше не командует парадом. Я научилась кусаться. Ровно так же больно, как когда-то кусали меня. Только теперь этот оскал — на крайний случай. Я не воевать прилетела. В прошлом мне отсыпали сполна. Я прилетела строить. С чистого листа, по кирпичику, в городе, который помнит меня босоногой девчонкой. За пять лет перевернулось всё...

— Дамы и господа! — голос пилота резанул тишину, ворвался в мысли, как луч прожектора. — Наш самолёт совершил посадку в аэропорту Санкт-Петербург. За бортом плюс двадцать шесть. Спасибо, что выбрали нашу авиакомпанию.

Двадцать шесть градусов. Питер встречает меня летним теплом. Хороший знак. Я отстёгиваю ремень, и по телу прокатывается жгучая, нетерпеливая волна. Ну здравствуй, город. Теперь — моя очередь.

Поворачиваю голову вправо — и улыбка расцветает сама собой. В соседнем кресле, пристегнутый, как маленький космонавт, сидит он. Мой сынок. Матвей. Мой персональный ангел с пшеничными вихрами. Уезжая отсюда пять лет назад, я была уверена: жизнь кончена. Разбита вдребезги. А потом — две полоски, как спасательный круг. Я узнала, что мне есть ради кого дышать. Отец и брат поддержали сразу, без лишних вопросов. Они и сейчас не знают настоящей причины моего бегства, но даже на расстоянии умудрялись обнимать меня словами. Не давали забыть: я не одна.

— Сыночек, нам пора, — шепчу, нежно ероша его мягкие волосы.

— Мама, а кто нас встлетит? — он смотрит снизу вверх с той самой детской серьёзностью, от которой у меня каждый раз щемит сердце.

— Нас встретит дядя Кирилл с тётей Сашей.

— О, а Ломка будет? — ну конечно, про Рому сразу.

— Нет, милый, с Ромой увидитесь у дедушки, — улыбаюсь, беру его ладошку в свою, такую крошечную и тёплую.

Мой маленький человечек пока не дружит с буквой «Р», но мы старательно ходим к логопеду, и порой она уже проскальзывает — робко, как первый луч солнца. Сын у меня умница невероятная. Хотя, наверное, каждая мама так говорит. Но когда он подходит, обхватывает мою шею ручонками и прижимается всем своим маленьким телом, я точно знаю: у меня самый лучший ребёнок на свете.

Мы выходим из самолёта, благодарим стюардов и по телескопическому трапу вливаемся в шумный, гудящий муравейник аэропорта. Вокруг — гул голосов, дробь каблуков, чьи-то объятия и слёзы встреч. Мы движемся к зоне выдачи багажа. За спиной — пять московских лет, упакованных в пару чемоданов. Остальное едет следом транспортной компанией и прибудет через пару дней — как запоздалое эхо прошлой жизни. А настоящая — вот она, начинается прямо сейчас. С этого шага. С этой маленькой ладошки в моей руке.

Два чемодана — большой, набитый под завязку, и маленький, с наклейками-динозавриками — послушно катятся рядом. Мы с Матвеем двигаемся к выходу, туда, где нас обещали встретить. Автоматические двери разъезжаются с тихим шипением, и я шагаю в шумную, солнечную зону прилёта.

И тут же замечаю её.

Сашка стоит с плакатом в руках, огромным, явно самодельным, где корявыми, но старательно выведенными буквами красуется: «Раевская, с возвращением домой!» Вокруг неё оборачиваются люди, кто-то улыбается. А сама Сашка, едва наши взгляды встречаются, начинает скакать на месте, размахивая своим шедевром так, что плакат хлопает на ветру, как парус. Выдумщица. Улыбка расползается до ушей, и мне хочется хохотать в голос.

Матвей замечает дядю Кирилла первым. Его лицо озаряется такой чистой, щенячьей радостью, что у меня внутри всё переворачивается. Он срывается с места и бежит, лавируя между чемоданами и пассажирами, на весь аэропорт заливаясь звонким:

— Дядя Кир! Дядя Кир!

Кирилл приседает, подхватывает его в охапку и подбрасывает высоко вверх. Мой мальчик взлетает, раскинув руки, и заливается смехом — таким заливистым, что прохожие невольно улыбаются. У меня сердце щемит от этого зрелища. Ему не хватает мужского плеча, мужских рук, мужского «давай, пацан, ты справишься». За пять лет у меня никто не появился. Отец приезжал, но редко, Денис тоже не мог вырываться часто. Крёстный Матвея, Артём, старался как мог, но два года назад он женился, а год назад стал отцом очаровательных двойняшек — Максима и Алисы. Своя семья, свои заботы. А мы с Матвеем — мы всё это время были вдвоём против целого мира.

Подхожу к Сашке и тут же проваливаюсь в её объятия — крепкие, жаркие, родные.

— Вот это встреча, — выдыхаю я, тихо посмеиваясь.

— Ну так, — она отстраняется, хитро подмигивает, — кого встречаем-то!

Кирилл аккуратно ставит сияющего Матвейку на ноги, а затем наступает моя очередь. Его руки смыкаются вокруг меня — братские, надёжные. Кирилл знал. Он единственный, кто знал всю правду, без прикрас, без утешительной лжи. Все эти годы, пусть и на расстоянии, он был моей жилеткой, моим спасательным кругом.

— Кирёнок, как я скучал, — шепчет он мне в макушку.

— Кир, мы виделись два месяца назад, — пытаюсь отшутиться, привычно пряча нежность за бронёй иронии.

— Язва, — беззлобно фыркает он, выпуская меня из объятий.

Я поднимаю на него глаза, улыбаюсь — и вдруг замираю. За его плечом, в толпе, движется силуэт. Мой призрак. Моё прошлое, которое, казалось, осталось в другой галактике.

Сердце бухает вниз, в пятки, а затем застревает где-то в горле. Улыбка сползает с лица, как осенний лист. Ладони мгновенно становятся влажными.

Там, в окружении охранника и каких-то людей в деловых костюмах, идёт он. Отец моего сына. Человек, подаривший Матвею эти глаза — серые, как грозовое небо перед бурей, глубокие, с металлическим отсветом. Глеб Царёв. Тот, кто когда-то превратил мою жизнь в пепел. Тот, кто растоптал моё сердце, даже не потрудившись оглянуться.

Я судорожно перевожу взгляд на Матвея — он, ничего не заметив, держит Кирилла за руку и что-то щебечет о самолёте. Затем снова смотрю туда, где только что был Глеб.

Пусто. Только чужие лица, чужие судьбы.

Облегчение накрывает горячей волной. Я шумно выдыхаю, чувствуя, как дрожат колени.

Пронесло.

Ни Кирилл, ни Сашулька не заметили моего помертвевшего лица. И слава богу. Не хочу, чтобы Кир снова завёлся. Он когда-то пообещал мне — с абсолютно серьёзными глазами, без тени шутки — что если увидит Царёва, набьёт ему морду. Прямо при всех. И ведь набьёт. Я слишком хорошо знаю этот упрямый разворот плеч и желваки на скулах. Не сейчас. Только не сегодня.

Я выдыхаю — медленно, украдкой, словно выпускаю из лёгких ядовитый воздух прошлого. Подхватываю наши чемоданы, и мы двигаемся к выходу.

На парковке пахнет разогретым асфальтом и летней пылью. Кирилл ловко закидывает наши вещи в багажник, а мы с Сашкой устраиваем Матвея в детском кресле. Сын немедленно прилипает носом к стеклу, болтает ножками и что-то тихонько напевает себе под нос — кажется, песенку из мультика.

Машина мягко трогается с места.

— Ну, как там жизнь в Москве? — Кир бросает на меня короткий взгляд в зеркало заднего вида.

— В вечном движении, — пожимаю плечами. — Но моя московская глава закрыта. Всё, возвращаюсь насовсем. Билет в один конец.

— Молодец, — Сашка оборачивается ко мне с переднего сиденья, и в её глазах — столько тепла, что щиплет в носу. — Давно пора. Мы тут без тебя скисли совсем.

— И я скучала, — голос чуть дрожит. — Без семьи жизнь и не жизнь вовсе. Так… существование.

Я отворачиваюсь к окну. Мимо проплывают бетонные ограждения, рекламные щиты, первые ленинградские сосны. А в голове — кадры пятилетней давности.

Москва встретила меня не парадными открытками, а колючим холодом равнодушия. Восемнадцать лет, ни души рядом, полная потерянность. Я сбежала, не сказав никому ни слова. Отец и Катя нашли только записку на кухонном столе — торопливую, скомканную. Кириллу и Артёму я отправила письмо курьером, прямо в офис, на всю команду. Денису — короткое смс. Трусливо? Возможно. Но тогда мне казалось, что если я скажу хоть слово вслух, то рассыплюсь на атомы.

Обижены были все. Кроме Кира и Тёмы. Эти двое — мои верные рыцари — через два месяца сорвались и приехали. Без предупреждения, без вопросов. А я к тому моменту уже еле держалась на ногах. Пустой взгляд, бледная кожа, ни сил, ни желания бороться. Я открыла дверь, увидела их лица — и мир поплыл. Помню только, как пол ушёл из-под ног, и темнота накрыла мягкой ватой.

Очнулась в больнице. Белые стены, запах лекарств, перепуганные лица парней. И слова врача — тихие, но оглушительные: «Вы станете мамой». Руки затряслись так, что я не могла удержать стакан воды. В голове — рой мыслей, паника, страх. Восемнадцать. Одна. Без поддержки. Но среди всего этого хаоса — одна мысль, ясная и твёрдая: я возьму на руки тёплый комочек. Мою частичку. И ради этого комочка я вывезу. Выгрызу. Выстою.

Машина качнулась на повороте, вырывая меня из воспоминаний. Впереди — город, который я когда-то покинула разбитой девчонкой. А возвращаюсь — матерью. Сильной. Способной за себя постоять. И за своего сына — в первую очередь.

Сорок минут дороги пролетели как одно мгновение. Машина плавно свернула с трассы на знакомую просёлочную улицу и замедлилась у кованых ворот. Тех самых, с витым узором, который я в детстве обводила пальцем, ожидая, пока папа их откроет. За воротами показался он — наш дом. Двухэтажный, с мансардой, с неизменной рябиной у крыльца и чуть покосившимся флюгером на крыше. Я смотрела на него и не могла оторваться.

На меня обрушилось всё разом. Лавина воспоминаний, от которых не спрятаться, не увернуться. Вот мне пять — я качаюсь на старых качелях, привязанных к толстой ветке яблони, и визжу от восторга, пока папа раскачивает меня всё выше. Вот двенадцать — мы с Денисом носимся по двору, сцепившись в шутливой драке, орём так, что соседский пёс подхватывает лай. А вот тринадцать. Самый страшный год. Запах лекарств, гнетущая тишина в доме, мамины розы, которые в тот год никто не укрыл на зиму. Пустота, которая поселилась в груди и, казалось, не уйдёт уже никогда.

Четыре года мы жили втроём: папа, Денис и я. Четыре долгих года, когда в доме не звучал женский голос. А потом появилась Катя. Мне было семнадцать, я стояла на пороге взрослой жизни — колючая, недоверчивая, всё ещё носящая внутри незажившую рану. Она вошла в нашу семью тихо, без громких слов. Не пыталась заменить маму — просто была рядом. Варила чай с мятой, когда я рыдала в подушку после очередной подростковой драмы. Укрывала розы на зиму — те самые, мамины. Постепенно, шаг за шагом, дом снова ожил.

Жизнь этого дома пронеслась перед глазами, как старая киноплёнка — дёрганая, где-то выцветшая, с тёмными провалами потерь и солнечными вспышками счастья. Родная до дрожи. Защемило под рёбрами так, что я не заметила, как перестала дышать.

Отмерла только когда дверь с моей стороны мягко распахнулась. Я вздрогнула, повернула голову — и утонула. В улыбке. В нежности. В морщинках вокруг глаз, которых пять лет назад ещё не было. Отец стоял у открытой двери машины и смотрел на меня так, словно я всё ещё та самая девчонка с разбитыми коленками, которая когда-то убежала из дома, не оглянувшись.

Я скосила взгляд на Матвейку. Он спал в детском кресле, приоткрыв рот, светлые ресницы чуть подрагивали. Устал, мой маленький путешественник. Не привык к таким долгим дорогам.

А потом я снова посмотрела на отца — и рванулась вперёд. Босоножки коснулись нагретой брусчатки двора, и в ту же секунду меня накрыло. Медвежьи объятия. Крепкие, жаркие, с запахом дома, табака и скошенной травы. Папа сжал меня так, словно боялся, что я снова исчезну. А я стояла, уткнувшись носом в его плечо, слушая, как где-то в глубине сада заливается соловей, и чувствовала, как по щекам катятся горячие, совершенно беззвучные слёзы.

Я вернулась. По-настоящему вернулась. Дом всё помнит. И мамины розы цветут. И я помню. Теперь — новую жизнь строить.

Глава 2 Глеб Царёв

Стоило трапу самолёта коснуться земли, как в груди что-то заныло. Не отпускало. Странное, липкое, необъяснимое чувство — словно внутри натянули невидимую струну, и теперь она противно вибрирует, не замолкая. Очередная командировка позади. Всё должно быть как прежде: привычный ритм, чёткий график, любимая работа. Но что-то не так. Что-то выбилось из паза — и фонит, фонит…

Сижу в кабинете. Передо мной разложены чертежи — гостиница для турецкого бизнесмена, амбициозный проект, которым я, по-хорошему, должен гореть. Но линии плывут, сливаются в одну мутную полосу. Я вглядываюсь в эскизы, а вижу совсем другое. Сосредоточиться не выходит. Мысли разбегаются, как стая испуганных птиц. Чертовщина какая-то.

Сжимаю переносицу. Выдыхаю. Нажимаю кнопку внутреннего телефона.

— Ирина Анатольевна, приготовьте, пожалуйста, кофе. Покрепче.

— Хорошо, Глеб Валентинович, — отзывается секретарь с неизменной деловой интонацией.

Откидываюсь в кресле, поворачиваю голову к панорамному окну. За стеклом — серое питерское небо, такое же хмурое, как мои мысли. Кабинет старшего архитектора в компании отца. Престижно, солидно, всё, о чём мечтал когда-то. Добился. Построил. Выгрыз.

События пятилетней давности я не вспоминаю. Почти. Давно приказал себе забыть. Но иногда — вот как сейчас — из тёмных закоулков памяти всплывает образ. Лицо. Та, что разорвала моё сердце в клочья. Без жалости, без объяснений. Я гоню это видение прочь — жёстко, как надоедливую муху. Не смей. Закрыто. Моё сердце на замке с того самого дня.

Со стороны, наверное, всё выглядит идеально. Успешный архитектор, наследник семейного бизнеса. А ещё у меня есть жена. Красивая, ухоженная, статусная. Чем не счастливый человек? Только я об этом подумал.

Дверь кабинета распахивается с грохотом. Без стука, без предупреждения.

— Дорогой, а ты почему не заехал домой? — летит с порога пронзительное, без всякого «здравствуй».

Я медленно, очень медленно поворачиваюсь в кресле. Начинается.

— Привет, Яна. У меня работы по горло, — выдыхаю я, не поднимая глаз от чертежей. В висках уже начинает противно пульсировать.

— Глееебушка... — её голос тянется, как липкий сироп. — Я так соскучилась.

Она движется ко мне через весь кабинет — грациозно, словно по подиуму. Каблуки цокают по паркету, безупречная укладка, идеальный костюм. Красивая женщина. Очень красивая. Я смотрю на неё и в сотый раз задаюсь вопросом: чем я, чёрт возьми, думал, когда говорил «да»? А ничем. Именно так — ничем. Отключил мозги, поддался давлению, обстоятельствам, да хоть чему. Только не себе.

Она не глупа — нет, с мозгами у неё порядок, иначе не управляла бы собственным бизнесом так лихо. Но мы с ней смотрим в разные стороны. Даже не так — в разные вселенные. Она упорно делает вид, что не замечает очевидного, потому что ей так удобно. А меня тошнит от этого «удобно». Я не хочу жить в театре абсурда, где каждое утро мы надеваем маски и делаем вид, что у нас всё прекрасно.

Она обходит кресло, её ладони опускаются на мои плечи. Пальцы с идеальным маникюром легонько сжимают мышцы. Меня передёргивает — едва заметно, но она предпочитает этого не замечать.

— Ян, вот скажи... тебе не надоело? — цежу сквозь зубы.

— Не надоело что, котик? — мурлычет она мне в самое ухо, обдавая запахом дорогих духов.

Всё. Финиш. Стоп-кран сорван. Чаша моего терпения — та самая, что наполнялась годами, — перелилась через край и с грохотом обрушилась на пол.

— Яна, блять! — рявкаю так, что она отшатывается.

Я резко вскакиваю с кресла, сбрасывая её руки, как что-то липкое и неприятное. Делаю шаг в сторону, запускаю пальцы в волосы.

— Я сто раз тебе говорил: хватит играть! Хватит! Что непонятного в том, что из нас не вышло пары, где оба любят друг друга? Я не собираюсь прямо сейчас бежать за разводом, но не лезь ко мне! Не делай вид, что у нас всё нормально! Ясно?! Я уже не знаю, как до тебя донести: Я. Не. Люблю. Тебя.

На секунду в кабинете повисает тишина. Звенящая. Я тяжело дышу, пытаясь успокоиться. А она... она смотрит на меня с выражением снисходительной заботы, как на капризного ребёнка.

— Глебушка, ты просто устал после перелёта. Не заводись. — Её голос мягкий, почти ласковый. — Я вот что подумала... нам нужен ребёнок. Он укрепит наш брак.

Я открываю рот, чтобы сказать, что она ебанулась, но она уже вскидывает ладонь — царственным жестом, останавливая меня на полуслове.

— Тсс, ничего не говори сейчас. Поговорим потом. А я поехала по делам.

Проходит мимо меня, небрежно похлопывает по плечу — как дрессированного пса. Дверь за ней закрывается с мягким щелчком.

Я стою как громом поражённый. Какой, к чёрту, ребёнок? Блять. Блять. БЛЯТЬ. Как же меня всё это достало! Смотрю на закрытую дверь, и в голове — каша из злости и недоумения. Зачем мне этот брак? Ей-то он зачем? У неё, сука, любовник есть — мои люди докладывают исправно, слежка ведётся уже полгода. Она прекрасно знает, что я в курсе. И при всём при этом приходит сюда и втирает мне про «укрепить брак ребёнком».

Я, кажется, погорячился насчёт того, что у неё есть мозги. Забудьте. Никаких мозгов там нет. Совсем. Абсолютный вакуум, прикрытый дорогими духами и голливудской улыбкой.

Я тяжело опускаюсь обратно в кресло. Голова, и без того гудящая после перелёта, теперь пульсирует с новой силой — мерзко, настойчиво, в такт сердцу. Смотрю на разбросанные по столу чертежи и понимаю: всё. Не вытяну. Линии не просто плывут — они издеваются надо мной. Ни одной дельной мысли.

Откидываюсь на спинку, прикрываю веки. Хоть на минуту отключиться от этого дурдома. Тихий стук в дверь.

— Войдите! — рявкаю, не открывая глаз.

Каблуки Ирины Анатольевны цокают по паркету — осторожно, почти неслышно. На стол опускается чашка с кофе. Аромат — густой, горьковатый — щекочет ноздри. Раньше бы вдохнул с наслаждением, а сейчас даже на это сил нет. Дверь закрывается с мягким щелчком. Тишина.

Я так и сижу с закрытыми глазами. Кончился. Выжат до дна. Ни на работу, ни на жену, ни на эту чёртову жизнь — ничего не осталось. Просто пустота. Тянусь к чашке вслепую, делаю глоток. Обжигающий кофе прокатывается по горлу, и на секунду — всего на одну крошечную секунду — отпускает. Тепло разливается в груди, отгоняя мерзкий холодок, поселившийся там с утра.

Внутренний телефон разражается трелью.

— Глеб Валентинович, — голос секретаря звучит осторожно, — к вам Владислав Валентинович. Пропустить?

— Пусть зайдёт, — выдыхаю я, уже предчувствуя, что покой мне только снился.

Дверь распахивается — и на пороге возникает брат. Не весёлый. Даже не просто хмурый. Злой. Такой злой, что желваки на скулах играют, а в глазах — штормовое предупреждение.

— Ну что ж, братишка, — он проходит к столу, плюхается в кресло напротив. — Пришёл к тебе с новостью.

Я напрягаюсь мгновенно. Спина выпрямляется сама собой.

— Что, блять, ещё случилось?

— Разосрался окончательно с отцом. И сваливаю я из стен этой компании. В свободное плавание.

Я выпадаю в осадок. Просто смотрю на него и не могу слова выдавить. Влад — и уходит? Из компании, которую строил годами, в которую вложил столько, что иному на три жизни хватит? Но уже через секунду в груди разливается тепло — совсем другое, не от кофе. Радость. Чистая, неподдельная. Хоть кто-то вырвется из железной хватки нашего дражайшего батюшки. Хоть кому-то хватило духу.

— Ухххх... — выдыхаю я, качая головой. — И куда теперь?

— Да не переживай ты, — Влад откидывается в кресле, и в его взгляде впервые за весь разговор мелькает что-то похожее на азарт. — Слышал про Арсения Вяземского?

Я хмыкаю.

— Шутишь? Гениальнейший адвокат по уголовному праву. Легенда, а не мужик. Но ты же по уголовному не специализировался.

— Не специализировался, — кивает он. — Но он открывает новый офис и ищет партнёров. По экономическим преступлениям уже нашёл кого-то — девушка какая-то. Говорит, у неё последнее дело было — охренеть какое громкое. Подробностей пока не знаю, не вникал. А я договорился, что возьму на себя гражданское и административное право. Сам прикинь: Арсений занимается убийствами, тяжкими преступлениями — ему нужен широкий спектр услуг, чтобы клиентов не терять. У него будет пятьдесят процентов, у нас с этой девушкой — по двадцать пять. Честно. Я считаю, справедливо.

Он замолкает, глядя на меня в ожидании реакции. А я смотрю на брата — и впервые за этот бесконечно длинный, дерьмовый день чувствую что-то, отдалённо напоминающее надежду. Хоть у кого-то жизнь разворачивается в правильную сторону.

Брат ушёл так же стремительно, как и появился — только воздух за ним закружился. У него теперь забот полон рот: передать все дела своему заму, разрулить бумажный ад, который копился годами. А я... я вернулся к работе. Вернее, попытался.

За чертежи так и не взялся — не тот день, не то состояние. Но проверить документацию по проекту, вычитать договоры, пройтись красной ручкой по сметам — это я смог. Рутина. Спасительная, монотонная, она хоть как-то заглушала шум в голове. Цифры, пункты, подпункты. Строчки больше не плыли.

Когда я наконец оторвался от бумаг и бросил взгляд на часы, стрелки показывали пять вечера. Ехать домой? К Яне? К её «котикам», мурлыканью и гениальным идеям о ребёнке? Ну уж нет. Сегодня — точно нет. И без того на пределе.

Я достаю телефон и открываю чат. Наш. Тот самый, где мы все ещё остаёмся собой, несмотря на прожитые годы и нажитые семьи.

Глеб: «Здарово, парни! Давайте сегодня завалимся в какой-нибудь бар? Отпроситесь у своих жёнушек, мои ж вы каблучки 👞👞»

Ответ прилетает мгновенно — будто все только и ждали повода.

Ян: «Я сегодня могу, моя у родителей»

Макс: «Я в целом тоже, Ангелок отпустила к её братику»

Дам: «Парни, я подвалю, но ненадолго!»

Усмехаюсь, глядя на экран. Пять лет — целая вечность. Когда-то мы были просто компанией холостяков, готовых сорваться куда угодно в любое время суток. Теперь... Дамир — женат. Два года как. И на ком — на Лизе! Лучшей подруге той, чьё имя я запретил себе даже мысленно произносить. У них сын, полтора года, счастливые, настоящие. Макс — вот уж поворот — теперь мой зять. Их с моей сестрой мелкому скоро год, а я до сих пор не могу привыкнуть, что этот оболтус называет меня «шурин». Ян пока держится — не женат, но уже год как с девушкой, полгода живут вместе. Дело явно к тому идёт.

Собираемся мы теперь реже. Работа, дома, семьи, дети — всё это разбросало нас по разным орбитам. Но сегодня мне это нужно как воздух. Разговор с парнями. Без масок, без притворства, без светских улыбок. Просто свои. Просто в баре. Просто выдохнуть этот бесконечно длинный, дерьмовый день.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.