По ту сторону Боли

Глава 3

В палате, куда определили Ольгу, наступила звенящая тишина. Женщине ввели успокоительное и снотворное. Ольга погрузилась в сон, а Марк сел у кровати жены, взял безвольную холодную руку в свою, пытаясь передать хоть каплю тепла. Внутри всё разрывалось на осколки. Он смотрел на её бледное лицо и не понимал: что будет завтра? Как дышать? Как жить в доме, где из каждой щели будет мерещиться детский смех? Воздух стал густым и удушливым. Нужно было выбраться, иначе он задохнётся.

Марк выскочил на улицу и грузно опустился на бетонные ступеньки. Он был не просто отчаявшимся — в душе ощущал лишь пустоту. Выжженную пустыню, по которой ветер гонял чёрный пепел утраты. Он потерял не сына. Он потерял будущее, свет, сокровище. Все цели, планы, сама тяга к жизни — всё оборвалось в один миг.

В этот момент к больнице, визжа шинами, подъехала знакомая машина. Выскочили отец Ольги, Михаил Юрьевич, и её брат Станислав. Михаил, седовласый, кряжистый мужчина, теперь выглядел постаревшим на десять лет. Стас, всегда уверенный, был бледен и растерян.

— Марк! Что с Сеней? Не молчи! — Михаил схватил зятя за плечи, тряся, пытаясь вытащить из оцепенения.

Но Марк смотрел сквозь них, взгляд пустой, остекленевший. Боль была заперта внутри, сжирала его живьём. Это самое страшное состояние — когда ты сам для себя становишься и палачом, и пыткой.

— Марк, что с Арсением?! Петя позвонил, сказал что-то невнятное, я только понял, что Сеня в больнице и в этом виноваты доронинские бандюги! — почти крикнул Стас.

И тогда Марк произнёс это. Тихо, без эмоций, словно читая чужой доклад:

— Сени больше нет. Мой мальчик ушёл. Я не уберёг.

Он произнёс это вслух, и плотина рухнула. Глухой, животный стон вырвался из груди, переходя в рыдания. Он не плакал, он выл — безутешно, по-звериному, теряя последние остатки самообладания.

Михаил Юрьевич притянул его к себе:

— Поплачь, сынок, легче станет...

— Легче? — Марк отшатнулся, глаза вспыхнули бешенством. — Как мне может стать легче?! Я потерял частицу себя! Вы теряли ребёнка? НЕТ! — голос гремел. — Я потерял самое дорогое! Моего СЫНА! И всё это, — он подошёл вплотную к брату жены, палец, как клинок, уткнулся в него, — из-за твоего сына! Слышишь?! Я его порву! Сколько мы просили — поговори с ним! «Всё будет нормально»... Ну как, Стас?! Стало нормально?!

Он схватил Станислава за куртку.

— Твой племянник в морге! Сестра под капельницей! Я в аду! Доволен, что произошло из-за твоего раздолбая?!

Стас, пытаясь сохранить самообладание, пробормотал:

— Марк, я понимаю, тебе больно... но это не значит, что его нужно во всём винить...

— Не значит?! — Марк с силой оттолкнул его. — Иди! Посмотри на сестру, потом поговорим! Палата 30!

Станислав сорвался с места. Нашёл нужную палату, из неё выходил врач. Стас попытался пройти, но доктор преградил путь:

— Вы кто?

— Там моя сестра, Ольга Соколовская! Доктор, как она?

— Состояние тяжёлое. Спит под седативными. Не беспокоить, эмоциональный фон крайне нестабильный.

— Доктор, может, что-то нужно? Что сделать, чтобы ей стало легче? Мы всё сделаем...

Врач посмотрел с усталым раздражением:

— Потерять ребёнка — не простуда. Это рана, которая не заживает годами. Не дай Бог вам пережить то, что сейчас переживает ваша сестра.

Эти слова добили. Стас опустился на стул у палаты, схватился за голову. Холодное понимание вины накрыло с головой. Он попытался представить, что чувствует сестра, и понял — она не простит. Никогда.

Он выскочил на улицу, злой, раздавленный. Марк нервно курил, Михаил Юрьевич напряжённо говорил по телефону. Стас попытался пройти мимо, но Марк грубо остановил:

— А ты куда? Насмотрелся? Есть что ответить?

Станислав остановился, плечи бессильно опустились. Злость ушла, осталось лишь горькое осознание:

— Марк... ты прав. Я виноват. В том, что сын вырос игроманом. В смерти племянника. В состоянии сестры. Я не знаю, что ответить. Я хочу пойти в милицию. Прямо сейчас. Заявить на своего же сына и на тех, кто это сделал. Это не должно остаться безнаказанным.

Марк затянулся, выдохнул дым и посмотрел уставшими, потухшими глазами:

— Стас... Они понесут наказание. И Петя в том числе. Но не сейчас... — голос дрогнул. — Дай мне похоронить сына. Хочу всё сделать как надо. У моего Сени не было жизни... Пусть будут достойные похороны. А я... я понятия не имею, как это организовывать. Мне нужна ваша помощь. Поддержка. Я не справлюсь один. Оле сейчас не до этого... Я должен быть с ней рядом.

На этом разговор закончился. Трое сломленных мужчин стояли в больничном дворе, объединённые общим горем, в котором тонули все обиды, но из которого ещё предстояло искать путь к спасению. Если такой путь вообще существовал.

Прощание

Ночь у больницы растянулась в бесконечную пытку. Марк, Михаил Юрьевич и Станислав молча курили в темноте, озаряемые лишь тусклым светом фонарей. Горе — тяжёлое, неподъёмное — витало в воздухе. С первыми лучами рассвета врачи разрешили забрать Ольгу.

Когда её вывезли в коляске, Марк сжал кулаки. Жена, всегда сильная и энергичная, была тенью самой себя: лицо серое, опустошённое, глаза, красные от слёз, смотрели в никуда. Когда попыталась встать, ноги подкосились. Не говоря ни слова, Марк бережно, как хрустальную вазу, подхватил её на руки. Она безвольно положила голову ему на плечо — последнее пристанище, что у неё осталось.

На выходе остановил администратор:

— Марк Соколовский?

Он повернул голову и еле заметно кивнул.

— Нужно подписать документы...

Марк молча передал Ольгу отцу и вернулся в зловеще знакомый коридор. Ему подали бумаги — согласие на операцию и разрешение на вскрытие. Каждая строчка была свидетельством того, что сын превратился в дело, в номер, в медицинский случай. Ручка дрожала в пальцах. Он ставил подпись, а по щекам беззвучно текли слёзы, капая на бланки, превращая чернила в синие разводы горя.

Вернувшись к машине, он снова взял Ольгу на руки, и они поехали в деревню. Дом, всегда наполненный смехом, встретил гнетущей, хлопающей дверьми тишиной. В сенях толпились родственники, лица искажены сочувствием и ужасом. Петя отсутствовал — не смел показываться на глаза, и все понимали почему.

Марк донёс Ольгу до спальни, до их постели, которая теперь казалась огромной и чужой. Накапал успокоительного, жена покорно выпила, уставившись в одну точку на потолке. Вскоре вошла Нинель — её подруга с первого класса, вторая сестра. Их дружба, прошедшая через детские секреты, учёбу, радости и беды, была нерушимой. Нинель, не говоря ни слова, легла рядом, обняла Ольгу и стала гладить по волосам. Иногда слов не нужно — нужна лишь тихая, нерушимая поддержка.

На кухне гремела похоронная суета. Под присмотром тётушек составляли списки. Марк смотрел на слова «гроб», «венки», и его охватывала тошнота. Он готовился к похоронам собственного сына. Семилетнего мальчика. Мир потерял краски и смысл. Михаил Юрьевич договаривался о месте на кладбище — последнем пристанище для того, кто едва начал жить.

Анна-Мария, мать Ольги, с осунувшимся лицом, вместе со Стасом поехала в город за погребальным костюмом для маленького Арсения и продуктами на поминки. По дороге заехали к Никите. Узнав о трагедии, тот сначала не поверил, а потом, осознав, разрыдался, как ребёнок, — Сеня был его любимцем.

Нинель обзванивала знакомых, и вскоре дом наполнился тихим шорохом шагов, шёпотом и запахом готовящейся еды — последней услуги для ушедшего.

Самый тяжёлый звонок лёг на Марка. Он набрал морг. Ему ответили казённым голосом: тело можно будет забрать через два дня. Слова, прозвучавшие так буднично, его удивили.

— Через два дня... — повторил он, роняя трубку. Опустился на стул, и его снова накрыло волной рыданий.

— Я виноват... Я виноват... — твердил он, сжимая голову руками, пытаясь заглушить невыносимый внутренний голос.

Два дня пролетели в кошмарном сне. Они стояли у свежей могилы. Народу пришло невероятно много — весь класс Сени с родителями, соседи, друзья, дальняя родня. Все пришли проститься с маленьким солнышком, которое так рано закатилось.

Ольга держалась. Плакала тихо, сжав платок, но была тверда. До того момента, пока гроб не начали медленно, неумолимо опускать в сырую, тёмную яму.

И тут в ней не осталось сил сдерживать внутренний бушующий ураган.

— Нет! Нет, нет, нет! — крик пронзил застывший воздух. — Не опускайте его туда! Ему там холодно и темно! Он испугается!

Она рванулась вперёд, к краю могилы:

— Откройте! Слышите, откройте крышку! Моему сыну нечем дышать! ОТКРОЙТЕ!

Метнулась к отцу, ухватилась за его руку, глаза полны безумия и мольбы:

— Папа! Папочка! Скажи им! Сенечке там нечем дышать! ПАПА! Ну почему ты молчишь?!

Михаил Юрьевич, сам едва стоя на ногах, спустился к дочери, обнял её исступлённо дрожащее тело:

— Успокойся, дочка, успокойся... — хрипел он, а по щекам катились редкие, тяжёлые слёзы.

От этого зрелища, от криков жены, от осознания окончательности у Марка потемнело в глазах. Земля ушла из-под ног. Он начал падать, но крепкие руки Стаса и Никиты подхватили:

— Марк! Ты чего? Держись, брат, слышишь?!

Кто-то сунул под нос ватку с нашатырём. Резкий запах вернул в реальность, но он был бледен и еле держался на ногах.

Когда начали бросать горсти земли на крышку гроба, он стоял с каменным лицом, по которому сами собой текли слёзы. Он больше не мог. Опустился на колени перед Ольгой, и они, обнявшись, зарыдали вместе — два сломленных человека на краю пропасти.

Звук первой лопаты земли, ударившей о дерево, заставил Ольгу вздрогнуть. Она резко обернулась к могиле, и лицо вдруг прояснилось неестественным, страшным спокойствием:

— Нет, сынок, — сказала она тихо и убедительно. — Смотри, мы с папой не плачем. Не плачем. Мы сейчас заберём тебя домой, слышишь?

Марк, не в силах сдержаться, снова зарыдал. И тогда Ольга с силой, которой от неё нельзя было ожидать, дала ему пощёчину.

— Не смей! — прошипела она. — Слышишь? Не смей плакать! Наш сынок этого не хочет! Он хочет пойти с нами домой!

Боль, которую испытал Марк, была острее ножа. Он притянул её к себе, прижал к груди и, гладя по волосам, шептал охрипшим голосом:

— Тише... Тише, родная... Всё пройдёт... — говоря ложь, в которую не верил ни секунды.

Когда все разошлись и у могилы остались только они двое, наступила звенящая тишина. Родственники отошли в сторону, давая им проститься.

— Вот и всё, Марк, — голос Ольги был пустым. — Наш сын под этой кучей земли. И ему уже не помочь. Мы не увидели, как он растёт... Не услышим «мама, я пришёл»... Не насладились его запахом... Понимаешь?

— Да, понимаю, — голос сорвался. — Я не выдерживаю, понимаешь? Не выдерживаю. Я умираю сейчас вместе с ним. Хочу оказаться там, по ту сторону, с ним... Мне ничего не надо... Я виню себя. Это я во всём виноват! Какой я отец?! Я сам отпустил его в тот день...

— Я тоже... — прошептала Ольга. — Я тоже не понимаю, почему он... Да, ты виноват. И я виновата. Мы не должны были его отпускать. А сейчас... сейчас я не знаю, как быть с тобой. Не знаю, как простить тебя...

Сказав это, она поднялась, поцеловала холодное фото на временном памятнике и, не оглядываясь, пошла к отцу. Марк остался один. Он упал на свежую, сырую землю, обнимая её, как когда-то обнимал сына.

— Прости... Прости меня, сыночек...

Он не хотел уходить. Хотел остаться здесь навсегда. Стас с Никитой молча подошли, с силой, но бережно подняли его и помогли дойти до машины.

Поминки прошли в тумане. Говорили хорошие слова, вспоминали светлое. Марк и Ольга сидели, почти не реагируя. Когда всё закончилось и женщины помыли посуду, в доме снова воцарилась гробовая тишина.

Ольга, не говоря ни слова, ушла в комнату и легла. Сон был единственным спасением. Марк остался на кухне один на один с мыслями-демонами. Он достал сигарету, дрожащими руками закурил, налил стопку водки и залпом выпил. В тот момент, в клубах дыма и алкогольном огне, ему не хотелось жить. Ни капли.

Так, под грузом невыносимой боли, семья Соколовских — Ольга и Марк — похоронила своего единственного сына, своё солнце, своё будущее. Арсения Марковича Соколовского. А вместе с ним похоронила и самих себя — тех, кем были когда-то. Теперь им предстояло научиться жить в новом, безрадостном мире, где навсегда поселилась тишина.

Глава 4

Две недели после похорон. Для мира — мгновение. Для Марка и Ольги — вечность, растянутая в бесконечной бездне пустых, давящих дней. Жизнь вокруг, как назло, начала набирать свой привычный, безжалостный оборот. Родственники потихоньку вернулись к своим делам, соседи перестали шептаться за спинами, и только их дом так и остался застывшим саркофагом, где время остановилось в тот роковой миг.

Они существовали в нём, как два призрака, скользящие по разным орбитам, не находя точек соприкосновения. Единственным ритуалом, который их объединял, было ежедневное посещение кладбища. Но и туда они ходили по отдельности, будто боялись осквернить своё горе совместным присутствием. Ольга приходила утром, приносила свежие цветы, часами сидела на холодной лавочке, беззвучно шепча сыну свои обиды и упрёки, главный из которых был адресован мужу. Марк наведывался под вечер, когда солнце клонилось к закату. Стоял, сгорбившись, сжимая в кармане кулаки, и его молчаливый монолог был полон ненависти к Пете и к самому себе.

Стена молчания между супругами росла, становясь всё толще и неприступнее. Ольга винила Марка в самой возможности той трагедии. «Почему он его отпустил? Почему не проследил?» — эти вопросы жгли её изнутри. Марк, в свою очередь, всю ярость и отчаяние направлял на племянника, видя в нём корень всего зла.

За эти две недели в мире правосудия кое-что сдвинулось с мёртвой точки. Сразу после похорон Марк, не говоря ни слова Ольге, взял сочувствующего и мрачного Стаса, и они вдвоём буквально под руки доставили Петю в здание милиции. Тот, подавленный и сломленный, не сопротивлялся.

В кабинете следователя, под неяркой лампой, Петя, запинаясь и глотая слёзы, дал свои показания. Его рассказ, полный отвращения к самому себе, был исчерпывающим: незаконный клуб в селе Кручан, долг перед Степановым Виталием по кличке Гром, жестокая расправа на берегу и — самый страшный, пронзивший всех присутствующих эпизод — мальчишеская, отчаянная попытка Арсения защитить брата.

— ...Когда Сеня увидел, как меня бьют, он сказал: «Держись, братишка, я позову на помощь!» Он побежал в сторону деревни, но Виталий остановил его и схватил... Я услышал, как Арсений вскрикнул, укусил его за запястье, а тот... тот со всей дури ударил его кулаком в висок. Мальчик отлетел, как подкошенный, и... головой со страшным стуком ударился о торчащий из земли камень...

Операция по задержанию банды была быстрой и блестяще спланированной. Петя, исполненный решимости искупить хоть каплю вины, сам пошёл к ним, сделав вид, что принёс долг. В тот момент, когда Гром с самодовольной ухмылкой взял в руки пачку купюр, дверь с треском выломали, и внутрь ворвались сотрудники милиции. Задержали всех — и Грома, и его брата Ярого, Святослава, и братьев-близнецов Мостовых.

Первый суд был коротким и напряжённым. Подсудимые пытались всё отрицать, валить друг на друга, но против них выступила неожиданная сила — те самые друзья Пети, которые тогда сбежали. Узнав о смерти ребёнка, их совесть заговорила, и они, несмотря на страх, дали чёткие, недвусмысленные показания. Машина правосудия, хоть и медленно, но сдвинулась с места.

Вернувшись с этого суда, Марк не почувствовал облегчения. Никакое наказание не могло вернуть сына. Дом снова поглотил его своей гнетущей тишиной. Он не знал, как подойти к жене, что сказать. Любая попытка заговорить казалась кощунством. И он выбрал самый простой и разрушительный путь — молчание, заливаемое алкоголем. Бутылка стала его единственным собеседником, дарящим на пару часов забвение и усугубляющим боль наутро.

Ольга наблюдала за этим саморазрушением, и её собственное горе начало замешиваться на отчаянии и растущем страхе. Стена между ними становилась непроходимой. И она поняла — так больше нельзя. Молчание убьёт их окончательно. Решение, которое зрело в ней все эти дни, было тяжёлым, горьким, но единственно возможным, как ей казалось.

В тот вечер Марк, пахнущий перегаром и тоской, вернулся домой. В прихожей его встретила непривычная тишина — не скорбная, а напряжённая. Он прошёл на кухню и замер на пороге. Ольга сидела за столом. Она ждала его. Её руки были сложены перед собой, лицо — бледное, но решительное.

— Добро пожаловать, — её голос прозвучал ровно и холодно, словно удар тонким лезвием.

Марк опешил. Это было первое обращение за две недели. Он растерянно пробормотал:

— Привет.

— Марк, садись. Я считаю, нам пора поговорить. — Она сделала паузу, глотая воздух, будто ей не хватало кислорода. — Мне очень сложно сейчас подбирать слова. Внутри... всё переворачивается.

Он молча опустился на стул, чувствуя, как по спине разливается ледяной пот. Он был готов к упрёкам, к крику, к слезам. Но не к тому, что последовало дальше.

— За эти две недели я очень много думала. Днём и ночью. Думала о том, как мы будем вместе продолжать жить после всего, что случилось. — Её голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Я безумно сильно любила нашего сына. И люблю. Моё сердце разрывается на части, когда я думаю, где он сейчас... и почему его с нами нет.

Она посмотрела на него прямо, и в её глазах он увидел не только боль, но и какую-то страшную, окончательную ясность.

— Я верю, всем сердцем верю, что ты чувствуешь то же самое. Но посмотри на нас, Марк. За эти дни мы изменились до неузнаваемости. Мы перевернули себя с ног на голову. Ты... ты стал другим. Ты стал пить. А я... я перестала с тобой говорить. И не без причины. Да, я тогда, в больнице... я сказала, что это ты виноват. И я сейчас прошу у тебя за это прощения. Ни один родитель не заслуживает таких слов. Я знаю, что ты один борешься за справедливость, пытаешься наказать тех, кто... кто отнял у нашего мальчика жизнь. И я благодарна тебе за это. Благодарна за твоё терпение, за то, что ты не ответил мне тогда взаимной жестокостью.

Она снова замолчала, собираясь с силами для самого главного.

— Но сейчас... сейчас мне будет ещё тяжелее подобрать слова. А тебе — тяжелее их принять. Марк... Я долго думала и приняла решение. Ты знаешь, как я к тебе отношусь. И я знаю, как ты ко мне относишься. Но я прошу тебя... давай возьмём паузу. Давай разъедемся. Давай побудем одни. Давай перестанем, по крайней мере на время, общаться. Нам обоим нужно... нужно понять, как дышать заново. Как жить после этого. И я не знаю, возможно ли это... вместе.

Марк сидел, словно парализованный. Её слова долетали до него обрывками, не складываясь в осмысленную картину. «Пауза... Разъедемся... Побудем одни...» Он смотрел на лицо женщины, которую любил всю свою взрослую жизнь, и не видел в нём ничего, кроме холодной, отрешённой решимости. В его опьянённом сознании застряла лишь одна, простая и убийственная мысль: она его бросает. В самый страшный момент его жизни, когда рухнуло всё, она решила отнять у него последнее. Её.

Он не кричал, не плакал. Он просто сидел, ошарашенный, чувствуя, как под обломками его мира образуется новая, бездонная пропасть.

Слова Ольги повисли в воздухе, казалось, вытеснив из кухни весь кислород. Секунда, другая... И вот по лицу Марка, искажённому гримасой недоверия и боли, прокатилась волна горького, почти истерического смеха, в котором не было ни капли веселья.

— Ты сейчас шутишь, да? — его голос сорвался на хриплый шёпот, а затем взорвался. — Паузу?! — он посмотрел на лицо жены, в котором читалось непонимание его реакции. — Я не понимаю, вот правда не понимаю, какую реакцию ты ожидала увидеть? Чтобы я спокойно кивнул и сказал: «Да, дорогая, конечно, возьмём паузу, отличная идея в тот момент, когда я тону»? Ты реально так думала обо мне? Ты что, за все эти годы так и не узнала своего мужа? Думала, я так легко откажусь от всего, что мы прошли, от всего, что мы построили?

Он вскочил, и его тень, отброшенная на стену, казалась огромной и разъярённой.

— Что ты творишь, Оля?! Я не понимаю тебя! Я думал, мы всё-таки СЕМЬЯ! Я думал, да, это кризис, мы потеряли сына, это ад, но надо потерпеть, надо подождать! Вместе! Я верил, что всё встанет на свои места, ты придёшь в себя, мы потихоньку... да, не будет как прежде, никогда уже не будет, но мы восстановимся! Пройдём через это, держась за руки! Любя друг друга, как и прежде! А ты... ты просто решила поставить на всём жирный крест? Решила, что проще всё сжечь? Ну конечно, это же проще — взять и перечеркнуть все наши годы, всё хорошее, что было между нами! Проще не видеть мою боль и сбежать именно тогда, когда ты нужна мне больше всего! Сбежать подальше, лишь бы не видеть, как я разваливаюсь на куски, лишь бы не признавать, что мне тоже, чёрт побери, невыносимо больно!

Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. В его глазах стояли слёзы ярости и отчаяния.

— Хочешь развода? — выдохнул он, и в этих словах прозвучал приговор. — Значит, ты разлюбила меня. Что ж, дело твоё. Хорошо. Я дам тебе этот развод. Мы разъедемся сегодня же! Я не хочу жить там, где меня не хотят видеть, и не хочу быть с тем, кто меня не ценит и не любит! Будет по-твоему!

Ольга, наконец, вышла из ступора. Она вскочила, её глаза полыхали.

— Стой! Стой, ты меня не так понял! Я не хочу развода! Я люблю тебя, я всё ещё люблю тебя! Мне просто нужно побыть одной, чтобы обдумать, как нам быть дальше! Просто подышать!

— Побыть одной? — он язвительно передразнил её. — Не хочешь развода? Тогда запомни раз и навсегда: если мы сейчас разъедемся по разным углам, для меня это будет означать только одно — ты меня разлюбила и хочешь, чтобы я исчез из твоей жизни. Для меня не существует понятия «пауза»! Люди, даже если ругаются, даже если ненавидят друг друга в какой-то момент, они должны быть вместе! Если тебе захотелось побыть одной — ради Бога! Я не буду тебя трогать, дам тебе пропадать в своих мыслях хоть сутки напролёт! Но если ты сейчас уйдёшь из этого дома, если мы разъедемся — это будет конечной точкой нашего брака. Я сейчас уйду и дам тебе подумать. У тебя есть два пути: либо собрать все мои вещи и выставить их за порог, и я уйду навсегда. Либо... просто остаться здесь. Встретить меня и сказать, что ты остаёшься дома. Да, наедине со своими мыслями. Да, в другой комнате. Но дома.

Не дав ей возможности вставить и слова, он резко развернулся и, с грохотом захлопнув дверь, выбежал из дома.

Марк вырвался на улицу, и его накрыло первой же волной осеннего ветра. Он стоял, прислонившись лбом к холодной стене сарая, и задыхался. В ушах звенело, а в груди будто раскалывался на части горячий, тяжёлый камень. Он думал, как собрать себя в кучу, как решить эту нерешаемую задачу. Ему нужно было говорить. С кем-то. Единственным человеком, кто мог его сейчас понять, был младший брат Ольги, Никита. Они всегда были на одной волне, несмотря на разницу в возрасте. Никита, который сам когда-то сбежал в город после ссоры с отцом, построил свою жизнь, растил двойняшек — Льва и Лукерью. Он понимал что-то такое о жизни, чего не понимали другие.