Психология Говна. Финальная битва

Возвращение

Сегодня был особый день. Я возвращалась туда, где всё началось.

В место любви и силы. В место насмешек, предательства и изгнания. В место, которое два года снилось мне так часто, что я помнила расположение каждого тренажёра лучше, чем собственную кухню.

Я стояла босиком на холодном кафеле и придирчиво рассматривала себя в зеркале. Вес почти тот же, а заднюю поверхность бедра неплохо бы подкачать. Никакой мистики: килограмм жира занимает в несколько раз больше места, чем килограмм мышц. Но зеркало сегодня спорило с арифметикой. В нём отражалась не только женщина в красном кружевном белье. За моим левым плечом проступали тонкие чёрные линии, похожие на трещины в стекле.

Я резко обернулась.

Стена была чистой.

— Очень смешно, — сказала я собственному отражению.

Линии исчезли.

За последние два года я одичала. Тайский бокс, конечно, прекрасен, но мне не хватало красоты — продуманной, бесполезной, существующей исключительно ради удовольствия. Я любила красивое тело, красивых женщин, красивых мужчин, красивые движения. Когда-то мне нравилось нравиться. Потом наступил период, когда единственным требованием к одежде стала способность выдерживать падение на спортивное покрытие, а к макияжу — отсутствие на лице после двухчасовой тренировки.

Сегодня я снова нанесла красную помаду.

Ногти привела в порядок Катя. Волосы уложила сама. На кровати лежал тёмно-синий брючный костюм, достаточно строгий для закрытого вечера в S-Class и достаточно удобный, чтобы при необходимости ударить коленом, перепрыгнуть через ограждение или убежать. Под пиджаком красный бралетт выглядел почти как дерзкая деталь вечернего образа. Никто не обязан был знать, что кружево скрывало плоский карман с миниатюрной флешкой.

Я выдавила на ладонь немного лосьона и медленно провела руками по плечам. Интересно, почему я не делаю эту простую процедуру каждый вечер? Хотя как психологу мне был интереснее другой вопрос: почему я делаю это сейчас? Собираюсь так, словно меня кто-то ждёт.

Словно кому-то есть до меня дело.

Я посмотрела на экран телефона. Расписание клуба знала наизусть, хотя никогда не признавалась в этом даже Софии. Александр по-прежнему вёл функциональные тренировки по вторникам и четвергам. Сегодня была пятница, в клубе значился закрытый вечер для постоянных гостей и приглашённых специалистов.

Его фамилии среди участников не было.

Это ничего не означало. В S-Class списки всегда говорили меньше, чем отсутствующие в них имена.

Когда-то я ушла оттуда, разорвав контракт и заплатив солидный штраф. Мне казалось, что так я спасаю Александра и себя. Через много месяцев я поняла: именно моего бегства от меня и добивались. Система не заставляла людей делать то, чего они не хотели. Она незаметно сужала выбор, пока единственная оставшаяся дверь не начинала казаться решением, принятым по собственной воле.

Так работала психология говна.

Сначала тебя называли тем, кем ты не был. Потом показывали твою реакцию другим. Потом каждое слово использовали как доказательство навязанной роли. Чем отчаяннее ты оправдывался, тем убедительнее выглядел виновным. В конце оставалось лишь вычеркнуть человека из мира нормальных людей — и никто уже не спрашивал, что с ним делают и почему.

Большинство участников даже не считали себя участниками. Один смеялся. Другой повторял услышанное. Третий отворачивался. Четвёртый задавал невинный вопрос. Пятый проводил исследование. Шестой оказывал помощь. Каждый делал какую-то мелочь, а в центре семиугольной схемы медленно умирал человек.

Я впервые увидела эту схему в Новой Зеландии, возле лужи крови.

Телефон коротко завибрировал.

Номер был скрыт. Сообщение состояло из двух строк:

МЭРИ ЖИВА. ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА НАЧАЛАСЬ.

Я перечитала его трижды. Потом ещё раз, проверяя, не изменятся ли буквы.

Тринадцать лет назад врачи давали Мэри полгода жизни.

Я позвонила Даниялу.

— Ну? — ответил он вместо приветствия.

На заднем плане глухо били по груше. Раз. Два. Пауза. Колено.

— Я еду в S-Class.

Удары прекратились.

— Одна?

— Пока да.

— Значит, не одна. Геолокацию скинь. И рот закрой, ничего по телефону не рассказывай.

— Ты даже не спросишь зачем?

— Ася, если ты через два года добровольно собралась обратно в этот гадюшник, значит, либо повзрослела, либо окончательно ебанулась. На месте разберёмся.

Он отключился.

Я улыбнулась, хотя руки дрожали. Рядом с Даниялом невозможно было долго оставаться серьёзной. Возможно, поэтому я до сих пор была жива.

В косметичку отправились помада, пластырь, обезболивающее и маленький складной фонарь. В карман пиджака — телефон без сим-карты, который дал Лёха. На дно сумки я положила книгу в потёртой синей обложке. Ту самую, которую когда-то собиралась вернуть Александру.

На пороге я ещё раз посмотрела в зеркало.

Чёрные линии снова появились за спиной. Теперь они сходились у моей головы, образуя подобие прицела.

Я подняла руку и прикоснулась пальцами к холодному стеклу.

— Меня зовут Ася, — произнесла я отчётливо. — Я знаю, кто я. И сегодня вы никого не получите.

Линии дрогнули.

Я выключила свет и вышла.

Почему девочка пыталась себя убить

◆

Сумасшедшая

Новая Зеландия, 5 января 2010 года

Сначала я увидела скорую. Потом — человека со шлангом.

Он стоял перед соседним коттеджем и сосредоточенно смывал с плитки тёмную жидкость. Вода несла её к краю дорожки, где красные ручейки смешивались с пылью и исчезали в траве.

— What happened? — спросила моя однокурсница.

— I don’t know. Let’s have a look.

Общаться на английском было трудно, но я старалась говорить уверенно. Когда происходит несчастный случай, паника только мешает. Я много раз обрабатывала родственникам порезы, отпаивала валокордином бабушку и вообще считала себя человеком разумным, собранным и полезным.

До того вечера я не знала, что разум беспомощен перед некоторыми вопросами.

У нашего домика суетился лысоватый преподаватель алгебры. Студенты стояли группами, никто не смеялся. Тишина была особенно страшной на фоне новозеландского лета: солнце ещё освещало холмы, пахло морем и разогретой травой, где-то кричали птицы, чьих названий я не знала.

— Мэри порезала вены, — сказал организатор лагеря. — Не волнуйтесь, врачи уже оказывают помощь.

Я посмотрела на мужчину со шлангом.

Он замывал кровь.

— Чем мы можем помочь? — одновременно спросили мы с однокурсницей.

— Всё под контролем. Лучше зайдите в дом.

В гостиной царил беспорядок. На ковре валялись раскрытые упаковки таблеток. Под столом блестел осколок винного бокала. Остальные кто-то сгрёб на белую салфетку и оставил на кухонной стойке.

Наша соседка сидела на диване, прижав ладони ко рту.

— Она ещё и таблеток наглоталась.

Я не знала, что полагается чувствовать. Жалость? Страх? Злость? Наша вечеринка с барбекю и знаменитым местным вином явно отменялась. Но думать об этом было стыдно. Как можно переживать из-за вечеринки, когда молодая девушка только что пыталась умереть?

В комнату вошёл Анатолий — русский профессор, много лет назад переехавший из Новосибирска. Он напоминал маленький сморщенный гриб и говорил с выражением человека, которому давно известна неприятная правда о мире.

— Сосед в бешенстве. Мальчику семь лет, представляешь? Мэри разбила бокал и начала резать руки прямо у него на глазах. У ребёнка теперь травма на всю жизнь.

— Почему она это сделала?

— Серьёзное психическое расстройство. Биполярное. Она регулярно пытается себя убить.

Он произнёс это почти буднично.

— Регулярно?

— Очень печальная история. Гениальная была девушка. Музыка, олимпиады, математика. Её приглашали лучшие университеты — Принстон, Оксфорд. Уехала писать магистерскую и через полгода вернулась инвалидом. Врачи считают, нагрузка спровоцировала болезнь. Ещё какая-то тёмная история была с профессором, но мало ли что люди говорят.

Я слушала, а взгляд всё время возвращался к осколкам.

Их было семь.

Шесть лежали по кругу острыми концами к центру. Седьмой находился внутри. На нём темнела капля крови.

Так не разлетается разбитое стекло.

Я подошла ближе, но Анатолий встал между мной и стойкой.

— Не трогай. Полиция уже всё осмотрела.

— Они сами так лежали?

— Что?

— Осколки.

Профессор проследил за моим взглядом. На мгновение выражение его лица изменилось. Не сильно — лишь дрогнул левый уголок рта, а пальцы коснулись перстня на мизинце. На перстне был выгравирован незамкнутый треугольник.

— Обычное битое стекло, — сказал он. — Не ищи смысл там, где его нет.

Я машинально достала телефон, будто хотела проверить время, и сделала снимок.

— Ей можно помочь?

— Все помогают. Её лечат, адаптируют, устраивают для неё мероприятия. Но, когда она принимает препараты, не может заниматься математикой. А без математики не хочет жить. Замкнутый круг. Врачи дают ей полгода.

Полгода.

Я посмотрела на солнечный склон за окном. Ещё утром мне казалось, что впереди у всех нас бесконечное время. Мы приехали сюда изучать математику, знакомиться с профессорами, строить карьеру. Смерть не входила в программу летней школы.

Лысоватый куратор собрал нас в гостиной.

— Произошла серьёзная ситуация, — сказал он медленно, чтобы иностранные студенты разобрали английский. — Мэри жива. Если кому-то нужно поговорить, обращайтесь. Пожалуйста, будьте бережны друг к другу.

Он говорил правильные слова. Friendly. Supportive. Safe.

Но пока он говорил, Анатолий незаметно сдвинул салфетку. Семь осколков ссыпались в мусорное ведро, и схема исчезла.

Позже я долго лежала без сна. Двери комнат не запирались. За стеной кто-то шептался, на кухне открывали и закрывали шкафы. Я представляла ножи, ножницы, вилки для барбекю, стаканы, которые лёгким движением превращаются в оружие.

Если Мэри сделала это с собой, что помешает ей сделать что-нибудь со мной?

Мне было стыдно за собственный страх и всё-таки страшно.

Около двух ночи телефон засветился.

Фотография осколков открылась сама.

Я точно помнила, что не нажимала на экран.

Красная капля на центральном стекле вытянулась в тонкую линию. Потом ещё одну. На снимке медленно возникли слова:

НЕ ОТВЕЧАЙ НА ИХ ВОПРОС.

Экран погас.

Я включила телефон и открыла галерею. Фотография выглядела обычной.

На следующий день Мэри вернулась.

Дама с камелиями

Москва, двенадцать лет спустя

— Я не могу поверить, что это со мной происходит. Всё как во сне. Пока мои одноклассники делают карьеру и растят детей, меня травят. Я живу в каком-то бесконечном говне, пытаясь доказать, что я не проститутка, не нимфоманка и не сумасшедшая. Я больше не могу.

София смотрела на меня с экрана ноутбука.

Красивая женщина лет пятидесяти сидела в бежевом свитере, отложив ручку рядом с пухлой тетрадью. За полтора года терапии я видела её и в строгих платьях, и в худи с бейсболкой, с яркой помадой и без макияжа. Она менялась, но её голос оставался прежним — низким, спокойным и временами настолько холодным, что им можно было останавливать истерики.

— Повторяйте за мной, — сказала она. — Я так устала от славы дамы с камелиями, что везде её ищу. Я так устала от несправедливости, что всегда найду способ устроить себе темную. Я ничего не перепутала?

— Это издевательство?

— Что вы чувствуете?

— Злость.

— Где?

— В челюсти. В груди. В руках. Хочется разбить ноутбук, чтобы не видеть ваше невозмутимое лицо.

— Хорошо. Ноутбук оставьте. Нарисуйте происходящее.

— Я не в детском саду.

— К сожалению.

Сегодня София мне категорически не нравилась. Впрочем, хороший психотерапевт не обязан нравиться клиенту, особенно когда клиент приходит за изменениями, а не за подтверждением своей правоты.

Я достала лист бумаги и синим маркером нарисовала женщину. Потом перечеркнула её жирным крестом.

— Вот. Девочка уничтожена. Её просто убили.

— Поднесите ближе.

Я показала рисунок в камеру.

— И когда всё уничтожено, что осталось?

Вопрос был неправильным. После потери профессии, репутации, отношений и здоровья ничего остаться не должно. В этом и состояла катастрофа.

Но ответ появился раньше, чем я успела его обдумать.

— Я настоящая.

— Тогда что было уничтожено?

Я посмотрела на перечёркнутую женщину и почувствовала, как сдавило горло.

— Всё фальшивое.

Слёзы полились неожиданно. Я плакала, стараясь не размазать по лицу тушь, а София терпеливо ждала.

— Как теперь меняется рисунок?

Я снова взяла маркер. Обвела фигуру, сделала ноги сильнее, дорисовала волосы, платье. Жирные линии креста никуда не исчезли, но теперь казалось, будто женщина держит их в руках.

— Это мечи, — сказала я с удивлением.

— Два?

— Два.

— А вокруг?

Я не сразу поняла вопрос. Потом увидела: на листе, которого почти не касался маркер, проступали семь бледных точек. Шесть образовывали круг, седьмая была в центре.

Точно как осколки разбитого бокала.

— Откуда это? — спросила я.

— Рисунок ваш.

— Я их не рисовала.

София наклонилась к экрану.

— Когда вы видели эту схему впервые?

Я не рассказывала ей про фотографию. Ни ей, ни одному из психологов. Мне и без того хватало вопросов о паранойе и склонности видеть связи между случайными событиями.

— В Новой Зеландии, — ответила я. — Возле крови девушки, которая пыталась себя убить.

— Мэри?

У меня похолодели ладони.

— Откуда вы знаете её имя?

София замерла. Изображение на секунду рассыпалось на квадраты, будто пропал интернет. Когда картинка восстановилась, её лицо было спокойным.

— Вы называли его раньше.

— Нет.

— Уверены?

Это был простейший приём газлайтинга. Заставить человека сомневаться в собственной памяти. Но София никогда так не работала.

Я закрыла глаза и восстановила разговор. Вдох. Выдох. Опора стула под ягодицами. Ступни на полу. Холод от стакана в ладони. Я действительно не произносила это имя.

— Уверена.

— Хорошо, — сказала София. — Тогда считайте, что я ошиблась.

— Вы не ошиблись.

— Что вы чувствуете сейчас?

— Что вы уходите от ответа.

— Верно.

— Почему?

— Потому что любой ответ изменит наши отношения. А вам нужно самой решить, готовы ли вы к этому.

На экране за её плечом отражалось окно. В стекле стоял мужчина в тёмном костюме и с шёлковым платком на шее.

Виктор.

Я резко наклонилась к ноутбуку, но отражение исчезло.

— София, кто вы?

Она посмотрела на часы.

— Наше время закончилось.

— Вы издеваетесь?

— Нет. И Анастасия…

Я напряглась. София всегда называла меня Асей, потому что знала, насколько важно для меня имя.

— …не отвечайте на вопрос, который вам дали. Найдите тот, который от вас прячут.

Связь оборвалась.

Я осталась перед чёрным экраном с рисунком женщины, державшей два меча.

Девушка, которая вернулась

Мэри появилась в дверях коттеджа на следующий день после полудня. Улыбающаяся и довольная, в сопровождении родителей, которые на ходу ели fish-and-chips.

Я стояла посреди гостиной и не знала, как реагировать.

Непонятно, что было страшнее: вчерашняя кровь или сегодняшняя нормальность. Мэри поздоровалась со всеми, поставила сумку у дивана и спросила, будет ли вечером барбекю. На запястьях белели свежие повязки.

— Как ты? — спросила я.

— Fine. Thank you.

Её мать благодарно улыбнулась, словно я произнесла именно ту реплику, которую от меня ждали.

Вокруг Мэри быстро возник праздник заботы. Кто-то принёс чай, кто-то — печенье. Куратор говорил о поддержке. Родители шутили. Только отец Мэри ни на секунду не выпускал её локоть, а Анатолий стоял у окна и крутил перстень на мизинце.

Я вышла на улицу. Мне требовался воздух.

Через несколько минут Мэри догнала меня у тропинки, ведущей к холмам.

— You took the picture, — сказала она.

Это не было вопросом.

— Какую фотографию?

— Glass.

Она говорила тихо, почти не двигая губами.

— Я никому её не показывала.

— Удали.

— Почему?

— Потому что теперь они будут смотреть через неё.

Я подумала о ночных буквах на экране.

— Кто — они?

Мэри оглянулась. В дверях коттеджа стоял Анатолий.

— The choir.

— Хор?

— Когда один человек лжёт, ему можно не поверить. Когда одну ложь повторяет группа, она становится средой. Ты дышишь ею. Думаешь ею. Потом тебя уже не нужно убеждать.

Её английский был чистым и быстрым. Ничто в этой девушке не напоминало человека, утратившего способность думать.

— Мне сказали, у тебя биполярное расстройство.

— Это все, что осталось от моей жизни.

Она улыбнулась, но глаза остались неподвижными.

— Ты пыталась умереть?

— Да, но это не мой выбор.

— Почему тогда?

Мэри подняла забинтованные руки.

— Иногда единственный способ заставить хор замолчать — выключить того, кто его слышит.

— Голоса?

— Не в голове. Снаружи. Взгляды, шутки, вопросы, диагнозы. Каждый делает немного. В центре кажется, что безумна ты.

Я вспомнила о семи осколках.

— Что означает схема?

Она вытащила из кармана сложенный вчетверо листок.

На бумаге были те же семь точек и стрелки, направленные к центру. Рядом — короткая запись:

1 > N, если N повторяет одно.

— Это математически неверно, — сказала я.

— Поэтому они тебя не поймут. Один свидетель, который видит всю систему, сильнее тысячи людей, каждый из которых видит только свой поступок.

— Кто это придумал?

— Я нашла модель в архиве университета. Потом поняла, что модель не описывает систему. Она ею управляет.

В дверях коттеджа появился отец Мэри.

— Mary!

Она вложила листок мне в ладонь.

— Если с тобой начнут говорить о любви, сексе или безумии так, будто знают что-то, чего не знаешь ты, не оправдывайся. Ищи того, кому нужна твоя реакция.

— Подожди. Как тебя найти?

Мэри посмотрела на меня так внимательно, будто хотела запомнить.

— Никак. Если скажут, что я умерла, не верь. Если скажут, что я жива, тоже не верь. Ищи свидетеля.

— Какого свидетеля?

Но она уже шла к коттеджу.

Через час её родители сообщили, что решили уехать. К вечеру в комнате Мэри не осталось ни вещей, ни лекарств, ни следов её присутствия. На следующий день Анатолий попросил нас не обсуждать случившееся.

— Девушке нужна тишина, — сказал он. — Сплетнями вы сделаете только хуже.

Я хранила молчание почти тринадцать лет.

Листок со схемой исчез из моего чемодана ещё до конца летней школы.

Фотография осталась.

Духовная любовь

Когда через несколько лет я приехала в Канаду, история Мэри казалась дурным сном из чужой жизни. Я снова была победителем: выпускница одного из лучших математических факультетов, аспирантка с финансированием, девушка, перед которой открыты университеты и страны.

Я больше всего боялась не справиться с нагрузкой и меньше всего — влюбиться.

Рам был старше меня почти на тридцать лет. Невысокий, безупречно вежливый, с мягким голосом и спокойным взглядом человека, привыкшего к тому, что в комнате слушают именно его. Он не был моим официальным научным руководителем, но имел доступ почти ко всем проектам кафедры и любил говорить со студентами о предназначении.

— Математика, — объяснял он, гуляя со мной по университетскому саду, — это язык, на котором Вселенная рассказывает о любви.

После сухих доказательств и бесконечных вычислений эти слова казались дверью в другой мир.

Мы обсуждали симметрии, играли в теннис, пили чай. Рам утверждал, что некоторые люди узнают друг друга сразу, потому что уже встречались в других жизнях. Называл нашу связь духовной и повторял, что она выше желаний, ревности и обычных человеческих правил.

Я была польщена. Потом зависима. Потом виновата.

Перемены начались незаметно. Коллега спросил, собираюсь ли я разрушить семью профессора. Секретарь кафедры перестала смотреть мне в глаза. На семинаре кто-то пошутил о женщинах, которые получают гранты не за математику. Рам говорил, что мне кажется, что люди заняты своими делами, что моя тревожность опасна для работы.

— Ты не должна быть проблемой, — произнёс он однажды.

Точно такую фразу, по словам Мэри, говорили ей.

Я стала записывать разговоры.

Сначала — чтобы доказать себе, что не выдумываю. Потом — чтобы понять последовательность. Математический ум ещё работал: я наносила события на график, отмечала участников, темы, время. Через месяц на экране возникла знакомая фигура.

Шесть узлов вокруг одного.

Седьмым был Рам.

Я провела ночь в компьютерном классе, сопоставляя университетские архивы. В публичной базе обнаружилась статья о психологической адаптации одарённых студентов. Среди соавторов значились Рам и профессор из Новой Зеландии.

Анатолий.

Приложение к статье было закрыто, но ссылка вела на сервер старого проекта с невинным названием CONTACT. Я ввела найденный в метаданных пароль и увидела список имён.

Мэри Вейл.

Рядом стояли даты, показатели устойчивости и статус: «контур завершён».

Ниже — моё имя.

Статус: «активация».

Я успела скопировать каталог на флешку, прежде чем в коридоре погас свет.

Дверь компьютерного класса открылась.

Рам вошёл один.

— Уже поздно, — сказал он. — Тебе нужно отдохнуть.

— Что такое CONTACT?

Он посмотрел на флешку в моей руке.

— Исследовательская программа.

— Почему там моё имя?

— Тебе сейчас трудно отличать связи от совпадений. Я давно замечаю признаки истощения.

— А Мэри Вейл?

Впервые за всё время его лицо потеряло доброжелательность.

— Кто дал тебе это имя?

Я поняла: вопрос, которого он испугался, был не о программе. Он хотел знать, существует ли ещё один свидетель.

— Она умерла? — спросила я.

Рам медленно закрыл дверь.

— Ты больна, — произнёс он. — И если не согласишься принять помощь, можешь стать опасной.

В коридоре послышались шаги.

Я сунула флешку в рот.

Не знаю, зачем. Возможно, решила проглотить. Возможно, просто хотела, чтобы Рам не смог вырвать её из руки. Пластик упёрся в нёбо, меня затошнило.

Телефон в кармане завибрировал.

Паша.

Мой бывший парень находился внизу. Он примчался из Америки через два дня после того, как услышал мой бессвязный рассказ о духовной любви и странностях на кафедре.

— Я у входа, — сказал он. — Спускайся сейчас.

— Я не могу.