Чудесные рождественские истории из мира искусства

Первый пилот

Какое же это наслаждение – класть на бумагу самую первую линию! Наслаждение это сравнить можно, разве что, только с тем как пройтись в первый раз по свежевыпавшему снегу и медленно, с липким хрустом, оставить на нём свои тёмные влажные следы. С той только лишь разницей – что по снегу пройдёшь и испортишь его – замараешь искристое белое пушистое полотно – а на бумаге – есть шанс сотворить что-то новое и прекрасное. Шанс очень, конечно же, мал в Дашином случае – так она, лично, считает – но он, всё-таки, есть. И даже, вот, Дима в него верит. А значит – пытаться надо и раз за разом, снова и снова, ещё и ещё раз, пробовать. Хотя бы ради него…

Класть на бумагу свою самую первую линию – это чувство неслыханной нежности и блаженства. Класть на бумагу свою первую линию – это как в первый раз коснуться чьего-то сердца своим. Даше достаточно было бы одной этой первой линии для того чтобы жить, если бы только не нужно было, по мнению большинства людей на земле, не исключая и её – Дашу – уметь рисовать ещё и остальное, чтобы называться художником. Художником ей называться и не хотелось бы – она спокойненько просто себе рисовала бы, да и всё. Но он считал что абсолютно точно она должна носить такое звание, раз рисование в жизни приносит ей наибольшее удовольствие. Раз это – её, то она только этим теперь и должна заниматься. На том – точка. И сколько бы Даша ни сопротивлялась – он не уступал. Она могла бы, допустим, схитрить и сказать что ей вовсе не нравится никакое художество, но врать ему она не могла. Ему – точно нет. Она не могла, а если бы даже и хотела и попыталась однажды – так тотчас же потерпела бы неудачу. Ему не соврешь. Он как живой детектор лжи – всегда видит правду, видит тебя настоящую. Даша и сама очень многое о себе от него узнавала, хотя раньше и предположить некоторых вещей не могла. Он открыл ей её и всё ещё, с каждым днём, продолжал открывать. С ним живёшь как на обследовании у врача – он посылает тебя на рентген, на флюорографию, на КТ и МРТ, а потом смотрит все результаты и говорит тебе о болезнях, которых ты даже у себя и не подозревал. Вот так и на картинки Дашины он смотрит иногда и видит её всю – насквозь. Как врач по рентгеновскому снимку. Да и без всяких картинок – её видно Диме до самых костей. Она с ним – как полупрозрачное существо. Она – прозрачнее для него, чем для самой себя даже. Она прозрачна… И потому она рисует. Он знает что ей этого хочется и не хочет слышать ни о чем больше, кроме того чтобы она занималась только этим – делом, которое по душе. Да – ипотека. Да – некоторые финансовые трудности. Но он, всё-таки, должен бы и сам уметь обеспечивать семью. Он мужчина. И если не очень-то получается – то это, значит, только его собственные проблемы – так Дима говорит. А если она, всё-таки, хочет кем-то работать – так пожалуйста. Но только тем, кем ей и правда хотелось бы. Одно только радует Дашу – что хоть от покупки для неё каких-нибудь курсов повышения художественной квалификации она его смогла отговорить. Сейчас это было бы слишком затратно. Хотя и то время, что проводит она безо всякой толковой работы – лишь занимаясь своим развитием, да ещё и под собственным же неумелым руководством – им тоже чего-нибудь стоит. И стоит, возможно, ещё даже больше чем курсы. Поэтому Даша старается изо всех сил не терять времени зря. Ей очень и очень теперь дорога ее каждая минута. В ней – в каждой – его труд, его переживания за то – хватит ли им на всё, его вера, его любовь. Она не может просто так брать и упускать хоть одну. Она должна рисовать, раз уж её поставили перед фактом что это единственное ей разрешенное действие. Поэтому-то руки сегодня уже почти что полностью застыли от холода, и пальцы с трудом сгибаются чтобы держать хрупкую палочку масляной пастели надлежащим образом. Хорошо что об этом, наверное, Дима совсем никогда не узнает… Но даже и так – в этих суровых условиях – чудо самой первой линии не теряет своего очарования. Она ведёт мелком по кремовой бумаге и всё внутри замирает от восторга. Конечно же эта неумелая линия никогда не сравнится, наверное, с очертаниями настоящей реальности. Никогда она не сумеет так передать чувство рождественской радости, чуда и счастья, как этот морозный вечерний воздух, как эти огоньки, рассыпанные всюду по Театральной площади, как смех и говор людей, как гул машин на дороге, как сами колонны Большого театра, хотя они к Рождеству или даже хоть Новому году, как таковые, совсем не имеют никакого прямого отношения, но всё же – дарят что ни на есть самое праздничное настроение… как всё это – всё что сейчас Даша видит вокруг. Никогда ни одна её линия не смогла бы другим передать всей-всей чудной полноты реальности. Никогда. Но реальность удваивает свою силу для Даши тогда, когда она имеет возможность ещё и выразить её хоть как-нибудь через искусство, а не только лишь воспринять. Реальность настолько прекрасна – всегда и везде – что её слишком мало лишь ощущать. Этого слишком, слишком мало!.. Даше ужно взамен дать хоть что-нибудь ещё – вернуть этой дивной реальности – хоть чем-то отблагодарить Бога за то что Он дал ей всё это вокруг. В благодарной душе чудеса рождают желание петь хвалу и воздавать за подаренное ей счастье. Творить чудеса в ответ. Даша знает что может не многое в мире подарить Богу. Вернее – совсем ничего. Ничто материальное, а значит – уже существующее в мире – не может стать никогда по-настоящему ценным даром Богу – ведь Бог всё это создал и владеет всем этим и без нее. Но вот нематериальные вещи – дарить можно. Хотя бы в какой-то мере. Хотя бы, пусть даже и только тем что ты чувства, подаренные тебе Им же – перенаправляешь отсюда, из обыденной своей жизни – опять к Богу. Ты даришь их, но уже не одни. Ты в них оборачиваешь свою благодарность за всё, что имеешь, как новогодний подарок в упаковочную бумагу, и отдаёшь их Богу. И наверняка Он таким дарам всегда очень рад. Старается Даша рисовать ещё и для Него. Ведь Он тоже поверил в неё – не меньше чем Дима. И Дима – так удивителен для неё до сих пор, ведь он – странный до невозможности – способен оказался любить её: такую её, какая есть – неумеху, растяпу, разиню и разгильдяйку, как Даша считает, ну самую настоящую!.. А Бог?.. Как же сильно, тогда, Он её любит, раз до сих пор терпит и, более того – дарит ей столько прекрасного на Земле?.. Даша рисует и, хоть ей и хочется часто всё бросить, порвать все рисунки, переломать все мелки и карандаши или уж хоть просто рассыпать по дороге, да и уйти с концами куда-нибудь на край света, чтоб и следа от неё не осталось в мире нормальных людей – но большая любовь этих двоих – такая невероятная, такая странная и непонятная для неё, но такая огромная – её заставляет пристыженно брать в руки карандашик и снова царапать им ни в чём не повинную бумагу как самый прилежный ученик. Особенно совестно ей не трудиться над собственным творчеством тогда, когда Дима работает. Пока он находится рядом с ней – так ещё ничего. Но когда жизнь всё чётко пречётко вдруг разграничивает и ставит прямо перед ней на свои места: когда муж улетает, а она остаётся сидеть дома без дела – ей невозможно становится стыдно терять попусту бесценные минуты подаренные ей на любимое дело и купленные для неё большим этим и опасным трудом. Сложным трудом, тяжелым, рискованным и ответственным. Хотя и тоже любимым. Ведь Дима всегда мечтал летать – мечтал и шёл твёрдо, уверенно и настойчиво к своей этой цели, и вот – сегодня у него – где-то там, невозможно от неё далеко – должен быть первый, самый долгожданный полёт в качестве первого, а не второго пилота. Дима смог. А значит – и она должна пытаться и достигать тоже чего-нибудь и в своём любимом деле. Пока Дима в рейсе – она каждый день приезжает в центр города и усиленно зарисовывает новогодние декорации и прохожих, дома и машины, цвета и свет, фактуры и едва уловимые оттенки ощущений, вызываемых царящей в городе праздничной атмосферой. На днях ей пришла очень-очень хорошая, вроде бы, новая толковая идея о том, как можно на творчестве попытаться ещё и подзаработать. Её вообще ведь всё время не оставляют, конечно же, мысли о том, как бы выручить деньги за это своё праздное времяпровождение и хоть тем как-нибудь, хоть слегка, загладить свою вину перед Димой, который работает за двоих. Её эти мысли преследуют и донимают как самые что ни на есть настоящие злобные, противные, да ещё и зеленые до жути мультяшные эльфы из какой-нибудь сказочной новогодней истории. И вот, буквально в последние дни – она, кажется, наконец-то нашла им в себе подходящий, достойный ответ. Она может пытаться нарисовать новогодние открытки и как-то продать их… кому-нибудь… где-нибудь… может быть… Её долгожданный ответ злобным эльфам звучит, пока что, не очень-то убедительно и определённо, да и звучит, нужно сказать, в целом – всё тише и тише с каждым днём с тех самых пор, как она его впервые отыскала внутри – в своей куче мыслей. Ответ был блестящим и новым, когда только-только ещё появился – искрился сказочными блестками и пестрел праздничными красками – он сулил ей так много всего замечательного! Так легко, ей казалось, всё будет устроить, так просто всё будет отрисовать, и даже все покупатели – тоже легко как-нибудь, да и найдутся сами. Но с каждым днём в сказочную мечту пускала корни, проростала всё больше и больше реальность. Реальность твердила ей что не так уж все просто. Что руки у Даши рисуют куда, пока что, хуже её сознания, а просмотров даже и у того объявления на сайте с различными товарами, в которое девушка вместила все лучшие, с горем пополам получившиеся у нее хоть капельку приемлемыми, открыточки (всё равно не идущие в сравнение с воображаемыми) – совсем мало. Ведь, будь даже эти открытки намного красивее – навряд ли большое количество людей захотело бы так вот, наобум в Интернете, искать зачем-то открытки ручной работы. Реальность уже отняла у Даши львиную долю энтузиазма с её первыми же попытками осуществить мечту. Но всё же… Работать надо – и Даша пытается. Тем более что сегодня без этого будет совсем тяжело. Вокруг праздник – красота, радость, веселье, смех, блеск и сверкание, сказка и музыка… Всему этому невозможно не радоваться. И конечно она рада. Но чем больше в ней радости – тем больше и грусти из-за того что всё это прямо сейчас не может она разделить с Димой. И, более того – где-то там, далеко, сегодня начнётся его самый важный полёт. Самый-самый желанный и долгожданный, волнительный и ответственный. Ещё никогда не летал он на настоящем пассажирском рейсе первым пилотом – всегда раньше только вторым. На учебных полётах и на тренажерах – летал, конечно же, и не раз. Но вот теперь – это всё наконец-таки по-настоящему. Она очень сильно волнуется. Даша знает – во сколько полёт. Знала ещё заранее, да и сегодня они не раз уже говорили об этом как по телефону, так и в мессенджерах. Всё состоится буквально сейчас… уже прямо сейчас… Даша водит мелком по бумаге, пытаясь поймать им кусочек реальности – юркий и верткий – и перенести на листок. Но реальность всё хуже и хуже ловится замерзающими даже в теплых перчатках руками. Пора, однозначно, идти греться… Работать, конечно же, надо, но скоро физически станет это уже невозможно. Поэтому Таня, захлопнув скетчбук и убрав в сумочку, а мелок поместив аккуратно в ему принадлежащий отсек пенала, и руки скорее спрятав греться в карманы, а нос как только можно глубже зарыв в воротник, шагает быстрее к ЦУМу. Это ближайшее место, где можно тепло отыскать в изобилии. В дверь вертящуюся стеклянную Даша вошла с таким чувством, что вот бы ещё чуть-чуть и уже не дожила бы до долгожданного этого момента, когда начнет отогреваться. В дверях стало теплее и скорый-скорый шаг пришлось сменить на медленный из-за темпа вальсирующей тройной двери, а иначе – так Даша ещё и шагала бы дальше быстро-быстро, пока не почувствовала бы что отогрелась совсем.Не так уж скоро теперь зашагала она и по залу, все больше согреваясь. Но все же – ещё на хорошей скорости. Вокруг пролетают прилавки и стенды элитных каких-то парфюмерных брендов, люди в немыслимо дорогих для Даши вещах, ветви хвои, которыми декорированы витрины тут и там… Даша снова, во время движения этого – быстрого, четкого, по прямой, думает о своем Диме… Как он там сейчас? Точно так же, наверное, движется по взлетной полосе?..

***

А на взлетной полосе – сегодня зимней, с белыми бортиками – в кабине пилота, Дима, и правда, готовится в этот момент к началу такого важного и ответственного полета. Только что он вернулся на место после некоторого времени, потраченного на рассматривание салона из-за шторки. Какие там люди сегодня готовятся, тоже, к полету вместе с ним?.. С каким настроением они полетят?.. Какие это, вообще, жизни – те что сейчас, на это краткое время полета, объединены будут так неразрывно с его жизнью собственной, что станут чуть ли не ближе самых родных?.. Сегодня – в ответе он за эти жизни. Сегодня – во многом зависят они от него. Сегодня – если он недостаточно ответственно отнесется к своей задаче, если недостаточно позаботится о них, если не будет думать о них так же, как думал бы о самых любимых на свете – эти жизни могут оборваться. Сегодня они – эти чудесные люди – доверили ему самое ценное, что на этой земле у них есть – жизни свои, а некоторые – и своих близких. Дима долго стоял и глядел на них – на незнакомых ему больших и маленьких, радостных и грустных, спокойных и несколько тревожных прекрасных людей. Сегодня канун Рождества. И так бы хотелось в этот светлый день чтобы все эти люди, да и все вообще люди на земле, кем бы они ни были – были счастливы! Дима всегда особенно сильно ощущал свою общность с другими именно в такие праздники – когда знаешь, что прямо сейчас все близкие тебе по духу люди на свете, вместе с тобою возносят к Богу молитвы и чувствуют то же, что и ты. Что светлое, чистое, новое стремление в эти праздничные минуты уносит ввысь не только тебя, но и многих других прекрасных незнакомцев. Они, так же как и ты, сейчас идут на взлет. В такие дни понимаешь, что сейчас ты по-настоящему един с миллиардами незнакомых тебе душ, которые так же восторженно, трепетно где-то встречают этот же чудесный христианский праздник. Сегодня же этот день преподнес Диме сознание нового, ранее неизвестного для него единства с другими людьми – единства такого, когда люди эти находятся в зоне твоей ответственности и всецело тебе доверяют. Когда ты не можешь позволить себе подвести их и не оправдать их доверия. Когда их все – сейчас в твоих трепетных руках. И это очень лестно, волнительно и страшно. Пожалуй что только однажды ещё в жизни Дима оказывался в таком положении, такие же чувства испытывал – только всего один раз, который длился вот уже почти что два года: всего один раз когда Даша пришла в его мир, и когда эта странная, хрупкая тихая жизнь оказалась, во многом (наподобие этого самолета, переполненного людьми), в его руках. Она доверила ему то, что не доверяла ещё никому из людей – возможность сесть за штурвал и направить её жизнь – как захочет: на взлет, если будет к ней бережно относиться – дать старт, унести в облака и подарить плавный, мирный, спокойный полет – или, если уж вздумается ему, взять и скинуть её жизнь с невиданных ранее высот вниз, на полном ходу бросив управление. Она доверилась ему, она позволила ему знать что любит, позволила понимать что зависит от него, как и всякий любящий человек – от того, к кому испытывает это дивное чувство, позволила чувствовать что в его власти строить её и рушить. И теперь он не мог допустить в этом важном полете их общей жизни ни единой ошибки. Он сам на борту, и она на борту, он сам стал зависим от этой, другой, тихой жизни, и Даша, конечно же, тоже. Но Даша – он чувствовал это – сильнее. Они оба летят, и двоим разбиваться в том случае если что-нибудь вдруг пойдет не так… Но все-таки – за штурвалом он. Она слишком слаба даже в своей собственной жизни по сравнению с ним. Она его любит сильнее,чем себя – а значит: он первый пилот в этой жизни, а Даша – вторая. Она не способна его оставлять только в кресле второго пилота – нет, никогда. И, может быть, хорошо что ей встретился тот, кто хотя бы старается не спикировать вниз, а держаться повыше – кто осознает насколько хрупка эта жизнь, и кто боится её потерять. Точно так же, как и эти люди в салоне сегодня доверили ему управление самолетом, в котором они летят – Даша ему отдала если не всю себя, то по крайней мере главную часть, следующую после той что отдана Богу. Или вернее – всю себя внутри той себя, что всецело принадлежит Богу. Это одно утешает Диму – что есть и ещё один – ещё более главный, первый из первых, Пилот в её жизни – Тот, кто поддержит её и не даст разбиться, даже если он сам, так или иначе, не справится с управлением. Но если в случае с Дашей, он не имел совсем времени подготовиться, и изучить предварительно эту маленькую жизнь, как устройство самолета, на многократных тренировках и лекциях, а потому приходилось всегда идти на риск, и уже прямо в полете разбираться в системе (выхода не было, ведь иначе она так бы и не взлетела сама, а взлетать обязательно надо – без этого нет жизни) – то здесь у него за плечами длительный срок подготовки и полное знание своего дела. Поэтому волноваться, наверное, нечего?.. Он прекрасно всё знает, он тщательно подготовлен, он точно не отнесется недостаточно осторожно к людям, которых не только лишь уважает и ценит как человек, но и любит по-настоящему как христианин, но… Есть вещи, которые кажутся неизбежными, которых всегда ожидаешь, готовишься к ним, и всегда их имеешь ввиду. Они не выходят из головы и все время преследуют, как назойливые надоеды, но всегда нужно помнить, что если они наконец произойдут, и ты, после долгих лет ожидания, все же окажешься к ним не готов – то ответственность, что ты почувствуешь за случившееся, ляжет всем грузом своим на тебя, и ты с нею не сможешь спокойно справляться без больших ещё мучений, которые точно тебе принесут преследующие, теперь уже, тебя тени прошлого – настолько более густые и темные, чем надоедавшие ранее отблески будущего. И у Димы такая вещь – катастрофа. Её он боится всю жизнь – все то время, которое он мечтает о небе, и, может быть – даже и то, в которое ещё не мечтал. Ему сотни раз уже снились кошмары о том что его самолет разбивается, а он просто не в силах оказывается что-нибудь сделать. Что люди, оказавшиеся там – за его спиной – погибнут скоро по его вине, а он вот-вот уже почувствует всю ту боль, что придется им пережить, и всю боль их близких, когда решающая секунда наступит… Всегда просыпался он раньше, чем непоправимое случалось. Но сон этот, с открытым концом, возвращался и возвращался опять и опять, а значит – финал мог однажды все-таки наступить в реальности. Много лет это длилось: много лет он мечтал об ответственной, сложной, рискованной этой работе, и много лет он боялся её получить. Наяву он бредил взлетами, а во сне – мучился падениями. И вот теперь, когда его мечта уже как никогда близко – уже буквально стоит у двери так, как и сам Дима стоит у шторки при входе в кабину – его страх тоже близок как никогда ещё раньше. Теперь он входит в ту эпоху своей жизни, когда может наконец оказаться в мире прекрасного, столь желанного будущего, но может шагнуть и в будущее ужасное, столь нежеланное и пугающее.

Что ж?.. Он боялся и Дашу разбить. Но все же взял в руки штурвал – ведь иначе она бы стояла на месте, в своем гараже закрытом на сотню замков – неуверенности, самоуничижения, застенчивости, робости и скромности – и никогда бы не двинулась с места сама, не отправила бы на взлетную полосу свою жизнь, либо кто-то другой бы с размаху плюхнулся в кресло пилота и увел самолет этот тихий, растерянный, в первый же попавшийся кювет. Он осмелился, хотя ничего и не знал, хотя ни коим образом не был подготовлен, хотя тоже страшно боялся… Осмелиться должен он, значит, наверное, и сейчас.

Одно есть умение у него, которому не учат ни на скамье летного вуза, ни на учебных полетах. Одно есть умение – понимать, что есть в мире ещё один, главный Пилот – в руках которого не только вся система воздушного судна и все малейшие её составляющие – но вс; мироздание. Дима этого, главного, Пилота в душе своей признает. И, значит – он может, в отличие от многих других, быть может, пилотов, отдать управление Богу в том случае даже, если сам не сумеет справиться. Он отдает и заранее – заранее знает что первым пилотом он может быть только лишь здесь – для людей, на бумаге и юридически – но сам он, в душе, никогда таковым не станет: он будет всегда вторым – место первое только за Богом. Всегда можно в мире всецело надеяться только лишь на Него. И люди в салоне, что будут надеяться, может быть, только на Диму и человеческих его коллег – сегодня, и в будущие его рейсы, если таковым суждено быть – конечно же будут неправы. Как и те, что будут всецело надеяться лишь на врача или на государство, допустим… Но Дима, сам, может просто попробовать их это доверие передать Богу – теперь уже от себя подарить: они отдают, вот, ему, а он, вместе ещё со своим – передает в руки Христа. Дима знает – что это его преимущество перед другими пилотами. Он сможет прибегнуть к невидимой помощи, что по силе своей – немыслима, но которую люди, создавшие созданными Богом руками и мозгом машины, и понадеявшимися на них – очень часто не признают. Дима только поэтому может позволить себе стать тем, кем и называется с сегодняшнего дня – потому что он знает: таким дерзновением он не отрицает и не отодвигает Бога на второй план – а, как раз-таки, наоборот признает. Пусть и не вслух, и негласно – но признает от всей души.