Лето в фруктовых историях

Чудесная фруктовая закупка

К началу июля на улицах города наблюдалась огромная перемена в одежде гуляющих. Значительная перемена, в сравнении с тем, как все жители одевались недавно ещё - когда первые теплые дни побуждали достать на свет из гардеробов те, лучшие, летние образы, о которых мечталось всю зиму, и что, конечно же, в памяти были теперь на переднейшем плане, когда вдруг жара наступила и наконец-то возможность дала нарядиться в те самые, долгожданные вещи. Тогда - как же улицы вспыхнули одномоментно цветами приятнейшими и нежнейшими, в которые люди раскрасили себя!.. Словно это не город простой, а цветник, что проснулся с приходом тепла и так свеж, нежен, юн, как рассветное солнце. Какими покрылись бульвары, проспекты, аллеи и переходы метро распрекрасными формами, гранями, линиями предметов тех гардероба, что были носимы тогда самых славных фасонов, какие лишь только имелись в шкафах людских к наступлению лета.

Теперь же - когда, видно, модницы уж достаточно покрасовались и выгуляли хорошенечко самые свои впечатляющие, но не самые, при том, удобные вещи - ситуация изменилась в корне. Теперь пришло время для Золушек вещевых шкафов, что, невзрачные с виду, но ценные качествами своими внутренними, с опозданием, после нарядных сестриц, вдруг являлись на бал. Помогала им добрая фея - практичность. За практичность прощались поношенным, старым, невзрачным (порой и нелепым) вещам их заметные глазу эстетскому недостатки-изъяны. В них было удобно в жару, а поэтому их в жару люди на улицах и носили теперь постоянно. (По многим вещам так сказать можно было, что постоянно не только теперь, а и в прошлые несколько лет, а то даже и десятилетий).Теперь вещи только приятные глазу, похоже уж были совсем позабыты, но вот зато были явлены миру те, что всему телу приятны, а потому всё ещё занимают места в гардеробах, хотя уж давно их пора бы отправить на тряпки. И город к июлю, как следствие, преобразился. Одежда сезонная летняя его жителей уподобилась зимнему снегу, что выпадает воздушным и чистым, но, полежав, превращается в пыльный, слежавшийся в плотные глыбы.

Лишь небольшая нарядная группка людей, что по улицам города в тот день июльский шагала, казалась одушевленным флешбеком из прошлого. Причем, даже мало того, что из прошлого очень недавнего - как то начало сезона жары - а из чуть более... лет на сто-двести эдак, далекого. Семь наряженных и причесанных так, словно что-то в их жизни сейчас происходит особенное, а их жизнь происходит в реальности прошлых веков (восемнадцатого-девятнадцатого или, может, начала двадцатого), либо в сказочной, может, реальности просто какой-то, юных девушек, направлялись с несоответствующими их облику внешнему громоздкими баулами к небольшому леску у конечной трамвайной, где моментально, как будто минуя волшебный барьер - ну, что-то вроде портала из сказки - можно было попасть в мир прекрасной природы, нетронутой человеком, похожей на виды с красивейших идиллических старых картин. Тем барьером был небольшой и невзрачный газончик, покрытый осколками и обрывками чьих-то былых пикников, и от мира природы, волнующей воображение и чувства, отделенный запутанной порослью микрокустов, лопухов и крапивы. Барьер миновав, леди юные оказались у цели: поляна, залитая солнцем и окруженная лесом с одной стороны, ручьем тихим и полем бесхозным с другой - была наконец перед ними и в полном их распоряжении. Не зря Лида высказала предложение, что нужно идти в будний день - в выходные была бы здесь уйма народа с провизией, пледами, книжками, бадминтоном, детьми и питомцами. Это место у публики местной большой популярностью пользуется - как свой, ближний, очень удобный подручнейший "загород". Если лень или времени нет выбираться куда-нибудь - так ты, всего-то, возьми, перейди через блеклый газончик, усеянный стеклами и бумажками, пролезь через заросли по проторенным микротропинкам - и ты на природе. Ходи по лесочку, лежи загорай, пикник забабахай с друзьями - и вот тебе летнее счастье. Когда эта чудо-полянка людьми переполнена - здесь, правда, могут быть и неприятные тоже моменты: как то, что какой-нибудь пес лопоухий, разбегавшись, на "столе" твоем импровизированном пикниковом всё перевернет, когда будет, не видя препятствий, нестись за своею игрушкой писклявой, ну или воланчиком по затылку тебе прилетит ни с того ни с сего, что не больно, но неожиданно все же, а потому может чуть встряхнуть нервы в моменте... ну или компашка чужая какая-то вид тебе на ручей собой полностью перегородит, или место в тени до тебя ещё кто-то займет, или женщина, что с суровым лицом загорает, как труп на свежей траве, настроение перепортит косым своим взглядом на то, как ты мимо проходишь... ну, вот такое вот - мелочи. А в остальном - вообще-то идиллия.

Среди группы причудливо, но весьма эстетично наряженных девушек - есть одна, что рифмуется вообще-то обычно со всеми почти проявлениями месяца июля не только лишь потому, что зовут её Юля, но ещё потому, что она очень теплая (подтвердят Вам все здравые комары, что мгновенно угадывают в ней особенно подходящее теплокровное и атакуют при всякой малейшей возможности, да те люди, которым однажды хоть посчастливилось на себе ощутить её любовь и заботу, поддержку и дружбу), потому что растения любит во всем их многообразии, да и природу вообще, потому что порой она солнечная абсолютно (с другими людьми) как июль, а порой - льются ливни из глаз (это наедине с собой), как в июле, потому что порой она частью больших, шумных, дружных компаний является и душой их (как летом, в июле в частности, курорты и дачи), но порой остается одна совсем и опустевшая (как летом, в июле в частности, большие города), потому что обычно она одевается просто, невзрачно - так, чтобы удобно и без претензии (как июльские люди), и потому, что она, как июль, что является серединкою года (одной из двух), старается в жизни держать баланс, равновесие и умеренность соблюдая во всем.

Но, хотя она и одевается очень невзрачно обычно - сегодня она куда более даже нарядный и глазу приятный, вообще, человек, чем большинство на июльских улицах. Оделась она так (в свободное, легкое, под винтаж, светлое платье, отделанное милыми очень оборками, кружавками и бантами, да в изящные нежные туфельки) не ради себя. Ради Лиды, которая блогерша начинающая, и которая в магазине вчера засекла распрекрасные всякие фрукты по скидке большой и тотчас набрала их пять килограмм с той лишь целью, чтоб классные кадры заснять на природе с девчонками, в стиле... как там его?.. Юля опять позабыла. Ну, в общем - красивый такой стиль - под сказку, под старину, под каких-нибудь фей лесных, леди из прошлых столетий и всё такое подобное. Лида всех собрала, снарядила всем нужным для сказочного пикника (лишь костюмы девчонки, по Лидиному же заданию, добыли из бабушкиных и своих шкафов личных, да доработали сами), снабдила длиннющими бусами, будто жемчужными, из коллекции собственной (из коллекции всякой всячины, ею на барахолках специально для съемок подобных, весьма эстетичных, собираемой), и вот, ведет теперь, как полководец, подружек по абсолютно свободной полянке, выбирая - где лучше им остановиться. Лидок - боец, личность сильная и решительная (и красивая очень, как Юле казалось всегда - в отличии от нее самой), бесстрашная в начинаниях творческих и свободная от каких-либо комплексов и зажатостей в отношении себя. Полная Юлина противоположность. Но сегодня так Юля своей этой полной противоположности благодарна внутренне за то, что распространила она свое противоположное в жизни влияние и на нее, Юлю, что, кажется - нет роднее и ближе ей человека на свете. Сегодня ей Лидочка словно приемная мать. Мать родная её родила и растила такою - зажатою, неуверенной, закомплексованной замарашкой, которую из толпы, с коей ей так привычно сливаться, можно только лишь по огромным очкам разве выделить и узнать, да ещё по чрезмерной застенчивости - той, что даже для самой серой толпы, слишком уж выдающаяся. Мать приемная - Лида - какою почти ощущает её сейчас Юля - её миру новую абсолютно явила сегодня (а точнее - забытую старую) - воспитала почти уж, за день с небольшим Юлю ту, что почувствовала себя девочкой в коем-то веке - нарядной, красивой, мечтательной, беззаботной, не отягощенной обязанностями, ответственностями, неуверенностями весьма многочисленными, что на нее в родной семье взвалены были и, уж казалось так, никогда с её плеч не падут. Сегодня Юля идет в легком платье красивом по летнему миру и ощущает себя лесной феей. Вокруг нее даже будто природа преобразилась теперь. Она очень сильно любила и флору и фауну с детства. Но только в семье, где все строго, конкретно и по существу (в отношении Юли особенно) - ей пришлось и любовь свою эту - пространную, легкую, нежную и широкую, как поток ветра теплого, что колосья полей и листву лесов гладит так мягко и шелково в безмятежный день летний - сузить до тесных рамок, достаточно четких, толковых и дельных, чтоб родители поняли - как-то всю её втиснуть в них и попытаться в них не загубить. Всё, что могла себе Юля позволить по отношению к миру природы - так это учиться на биологическом и изучать таксономию тщательно, да другие разделы ботаники и тому подобного всякого (уж не буду грузить Вас терминологией в такой легкий для Юли и солнечный день). Но любви было тесно. Она рвалась из тех рамок практической целесообразности, что позволяло одни лишь родительское одобрение. Сейчас Юля чувствует как никогда остро, ясно, что наконец-то её любви выдался шанс хоть немного свободно вздохнуть. Ей открыла окошко чудесная в пробивной своей силе Лидочка, что сама тоже учится вместе с Юлей, но смело при том вырывается из всех рамок, когда только вздумается, и живет так, как сердце прикажет. Сегодня она рамки эти не только лишь перед собой с ноги выбила, но и перед Юляшей открыла тем самым дорогу. Ей, Лиде, это легко. Она выросла и живет в абсолютной любви, понимании родственников и поддержке. Её никогда и ни в чем из дозволенного всем известной моралью не сковывали, ей всегда потакали во всех её прихотях, ей давалась возможность в родительском доме не просто иметь право не подчиняться чужой воле, но подчинять и своей иногда. Она могла требовать, а не просто просить (даже просто просить - в семье Юлечки дикость), могла заявлять свою волю открыто и заставлять с ней считаться (Юле страшно бывало порой, что её взгляд или даже движение неосторожное могут её волю выдать и тем самым навлечь осуждение на владелицу этой постыдной вещицы), могла подчинять жизни мамы и папы - их время и прочие ценные их ресурсы - своим, личным планам, когда это нужно ей было (у Юли и на свои права не было) и знала, уж видимо, на сто процентов, что в чем бы то ни было, её однозначно поддержат, как бы что ни обернулось - ей однозначно и тыл обеспечат надежный и помощь, и абсолютное одобрение. А поэтому Лида, которую топливом, нужным для смелого и уверенного по жизни пути, заправляли и регулярно и щедро, уехала к двадцати своим куда дальше в количестве начинаний, мечтаний и даже уже достижений, чем Юля в свой двадцать один. Всегда Лида старше казалась, чем паспорт её заявлял, а вот Юля - значительно младше, чем значилось в паспортных данных. Теперь же - она, словно, правда, ребенок её, Лидин - так себя Юля почувствовала. Лида-мама, а может быть - фея-крестная, что зажатую Золушку снарядила на бал - в ней раскрыла не только тот факт, что, оказывается, она может быть в другом образе миловидной, почти симпатичной, да и вообще - просто девочкой в тех проявлениях хоть, что порадоваться способна всему тому пришиванию бантиков-ленточек-рюшечек к старому платьицу из секонд-хенда, которое состоялось вчера под экспертным Лидиным руководством - но и то в ней раскрыла, что и любовь Юли к миру никак не вмещается в рамки науки и чересчур черство-надменно-рационального её подхода. Сегодня, впервые за несколько лет, Юле шанс выдается отправиться на природу не как заносящийся над ней несколько распределитель, классификатор, покоритель, постигатель - а как пришибленный перед нею восторгом и восхищением чистым, приниженный наблюдатель, который испытывает несказанную благодарность за шанс прикоснуться к огромному, дивному, непостижимому. Она сейчас чувствует, что наука - сколько бы она ни пыталась постигать и описывать и строение и механизмы природы, не пыталась классифицировать и расставлять всё по полочкам, присваивать названия и подчинять строгой системе, людьми разработанной - никогда не сумеет постичь того дивного свойства природного мира воздействовать на душевные чувства людские, которые сами не могут быть вписаны сухо в таблицу, а потому - и их провоцирующие чудесные факторы тоже. Есть что-то большее в мире природы, чем то, что познать и признать, соответственно, может наука. Как и в самой Юле тоже. Сегодня Юля молчит завороженно, осознать как-то силу пытаясь, открывшуюся ей изнутри и снаружи: силу столь безграничную, что вмещать её в рамки людских строгих схем даже не то что бы бесполезно - бессмысленно. Бесконечность нельзя вместить в рамки. А эта сила, по-видимому, бесконечна. Пред ней себя Юленька чувствует столь ничтожной, столь малой, столь слабой и просто растерянной от своей собственной невозможной незначимости по сравнению с величием творения, которого частью сама и является - что заноситься, надменничать, и классифицировать, распределять, раскидывать по отсекам своей, человеческой, иерархии она просто просто не видит смысла. Сейчас она чувствует, что не хочет над миром природы властвовать, подчинять его себе и сознанию своему, что, постигнув хоть малую часть его тайн, возомнить себя может и их повелителем - а хочет сама подчиняться, внимать и смиряться. И это чудесней, чем чувствовать власть. Бесконечная красота дивной, чудной природы творения - будь то флора, фауна или же чувства внутри - не жестока, не зла, не строга. И когда ты становишься ниже её по смирению собственному - ты не чувствуешь ущемленным себя, обделенным, униженным. Ты чувствуешь, что, напротив, расширен в правах, любим, возвышаем.

Юля шла и в восторге чистейшем, смиренном и тихом, благоговейно смотрела на мир, да пыталась прочувствовать и себя и его. Она новая, мир вокруг новый. Вернее - все старое и вот именно старое - такое, из детства - из раннего детства - полузабытое, полупотерянное... Такое, когда она ещё не ниже низкого для себя, а природа, мир вокруг, для нее ещё выше высокого. Жизнь принизила то, что высоким в сознании ребенка, ещё не узнавшего мнения других детей земли, было. Жизнь, в лице ближнего окружения, отучила ценить то, что было чудесного и снаружи - вокруг - и внутри. Жизнь навесила ярлыки на всё то, что душою воспринималось однажды - впервые - так чисто, так объективно, как только и может быть. Когда начинается осознание человеком себя и мироздания вокруг?.. Юля силилась вспомнить: в какой же момент осознание в ней наконец-то сложилось, и тем самым образом именно, какой и теперь остается?.. Ведь было же время - она точно помнит - когда она не сознавала себя: принимала как должное и совсем не задумывалась даже о том - какая же она?.. Было время, когда мир вокруг она тоже воспринимала как должное - как большое и тоже лишенное определения "какое оно", почти полностью неизведанное, неизученное ею должное. В какой момент ей сказали, что мир - он такой, а сама она, Юля - такая-то?.. Юля толком сейчас не могла это вспомнить: уж слишком давно это было и слишком, наверное, много времени заняло, чтоб запомнить то так хорошо, как событие единичное. Но когда-то случилось определение это, и вот - с тех пор живет Юля с сознанием, что и мир не чудесен вокруг - нужно только получше его изучить, и все станет в мире банально, понятно и просто - почти примитивно - да и сама она - мир, что внутри - тоже, вовсе, ничуть не чудесна. Её-то и изучать, вот, не нужно, чтобы понять - что она абсолютно не стоящее никакого внимания нечто. Она - примитив, простота и банальность. А с точки зрения биологии - просто набор клеток тканей, которые вместе работают на земле для чего-то - завод эдакий примитивный по преобразованию пищи, воды, кислорода в энергию. Родители Юли всегда признавали научную до последней крайности точку зрения на существование человека. Мол - он лишь продукт эволюции: столь бесцельной, бессмысленной и бесполезной, насколько и может быть только подобный, тщательнейшим образом теоретизированный человеком, процесс движения из ниоткуда в никуда, поглощающий попутно большущую массу ресурсов. Наверное и её они воспринимали как только случайно образовавшуюся мельчайшую частицу бесцельного этого движения, которая родилась в мир зачем-то - чтоб лишь потреблять, разрушать и бороться - и точно так же в какой-то момент и исчезнет, бесцельную свою микрофункцию выполнив в огроменном, бесцельно существующем, вселенском организме. Вопрос большой - как они полюбили друг друга при эдакой точке зрения, и как вообще, сыграв свадьбу, родили Юляшу... Хотя может быть, что и не полюбили. Не скажешь по этим двум людям, что вовсе способны они полюбить. Зачем-то создали ячеечку общества (видно просто, чтоб выполнить долг пред бездушным гигантским

этим самым организмом эволюции, коего клеточками, обновляющимися всё время на земном кругу, являются по их мнению) и живут вместе просто - бесцельно, без смысла большого, без чувства. Опасность теории, человеку навязанной человеком - в том, что, в конце концов, человек в человеке человека видеть перестает. Видит он обезьяну былую в любом из собратьев своих, а в обезьяне той - простейших беспозвоночных, а в них уж - осколки большого бессмысленно взрыва. А перестав видеть в людях других человеков - сам перестаешь человеком быть. По итогу теория, что пытается доказать то, что был человек не всегда человеком - частично таки добивается результата не в прошлом, а в настоящем: принявший её, хоть не может, на самом-то деле, принятием этим то изменить, что в истории завершено - изменяет то, что ещё длится - себя превращая в сознании из человека в... в то, что он сам там себе представляет. Кто принимает теорию - принимать начинает и постулаты её: про естественный тот же отбор например. Пусть вокруг человека, в реальности основной, настоящей, им принимаемый принцип не будет работать - но человек начнет заставлять его претворяться в реальность подвластную его влиянию - собственную. Начнет во всем выделять и поддерживать, как например и родители Юли, тех из детишек своих, кто сильнее, наглее, настойчивей (как, допустим, брат Юлин Олег, что в семье почему-то считается больше, чем бывшею обезьяной), и затаптывать, забивать звенья слабые, что находятся в зоне влияния принявших теорию. Человек непременно испытывает единение с тем, во что верит. И если верит он в низменное - то становится низменным. Если верит в жестокое и бесцельное - то становится им. Принимает движение бесконечно бессмысленное и беспощадное, а значит - и сам становится этим движением.

Когда оказалась раздавлена этим движением машины бессмысленной Юля?.. Когда потеряла под шинами этими чувство чего-то чудесного, большего, высшего?.. Когда её из объемного существа превратили, расплющили в обреченное на плоское существование?..

Как бы там оно ни было - ей сегодня не хочется сокрушаться и думать о прошлом, весьма ограниченном. Ведь пред нею раскинулось новое, чудное, бесконечное будущее... или, хоть, если даже не хватит сил жить этим будущим в мире, где так много, все же, влияния прошлого - то хоть краткое настоящее. Сегодня так хочется жить и дышать дивным воздухом, что стремительно хлынул в открытую форточку, что Лидок распахнула в жизнь Юлину, даже не думая, наверняка, о том, что она это действие совершает. Сегодня чудесного хочется, дивного, легкого, высшего, большего - неуловимого только сознанием одним - того, для чего нужно большее, высшее, чудное что-то ещё и внутри. И оно появляется - открывается вновь, оживает. Глядит Юля на красоту, что вокруг, глядит мысленно на красоту, что увидела в зеркале перед выходом из дому, на красоту, что внутри расцветает - и диву дается. И хочется жить. Счастья хочется. Сказки. Чудес.

- Здесь. - остановилась наконец Лида. - Давайте здесь, девочки?.. Мне очень нравится вид. И тенек скоро будет. Пока свет хороший - успеем подснять, а уж после спокойненько посидим и в тенечке. Покушаем, поболтаем. Идет?..

Ну конечно идет - кто же против, когда банкет Лидой накрыт?.. Она ведь, как говорится, поляну накрыла - во всех смыслах слова. Ей и начальствовать здесь. Ну, ещё не накрыла, точнее... Лишь начинает ещё накрывать.

Достают из огромных баулов девчонки изящные чашечки, блюдечки, чайнички, ложечки - тоже сокровища Лидиной личной винтажной коллекции с барахолок - которые и занимали в баулах так много пространства, на пару с оберткой их, из газет всяких созданной, чтоб не побились в пути. Есть здесь даже вазочка для цветов и цветы эти самые. Лида хотела, вообще-то, на месте нарвать полевых, но на случай, коль вдруг их там не окажется, или окажутся, но не совсем эстетичные - захватила с собой чуточку из магазина цветочного, что по пути - подходящих на взгляд её блогерский. Есть здесь книжки в винтажных обложках, ещё чуть-чуть бус, чтоб на "стол" положить эстетично, какие-то ножнички даже и брошки под старину, что деталями тоже должны стать красивой картинки, и даже зонтики кружевные по типу тех, что от солнышка закрывали макушки изящных леди былых времен. В общем, будь реквизитором Лида в каком-нибудь местном театре - цены бы ей не было.

И вот уже на тарелочках появляются фрукты и ягоды из столь выгодной и своевременной Лидиной закупки, которые размещает она (ну или за девочками поправляет) на милой посудке со тщанием истинного художника. А какие-то остаются в плетеных корзинках, пока ненарезанными, для создания атмосферы.Корзинки, которые впечатление должны будут создать таковое у зрителей, будто в них принесли сюда леди провизию - сами были принесены по отдельности в сумках больших. А та непринужденная грациозная небрежность, с которой они то слегка приоткрыты, то будто оперты на книжку, то, как запарившийся в жару пес, языки свешивают наружу красивеньких кисточек виноградных, иллюзию создавая того, что "переполняются" фруктами, коих внутри почти нет - плод, на самом-то деле, большущих стараний девиц, у которых уже спины ломит сгибаться над этой изящной небрежностью, что все ещё недостаточно выглядит почему-то небрежно, не смотря на весь труд, к ней приложенный. Наконец - внешний вид пикника вроде Лиду устроил, и решено было уж поскорее снимать, пока свет ещё есть, и пока аппетита ещё нет такого, чтоб было всем в тягость смотреть на еду и не есть ничего, кроме как лишь для кадра. Для кадра для эстетичного нужно есть эстетично, а следовательно - и без особого аппетита. Так, словно не ешь, а позируешь. А порой ведь так хочется просто спокойно поесть, не жеманничая и не задумываясь о том, как то выглядит со стороны. Что ж, теперь принялась Лида технику подготавливать - расставляет штативы повсюду, развинчивает, телефоны подружек прилаживает, на которые будет подсъем с разных ракурсов делать. Юля временно не нужна оказалась. И счастлива этому. Пошла пока побродить, пообщаться с безмолвной природой безмолвно... Дошла до ручья с ощущением, что долетела - настолько легко было, радостно, хорошо и светло... От ручья ей повеяло дивной прохладой. Прохлада звучала журчанием его, на перестук ксилофона похожим. Прохлада мерцала искристыми бликами солнца в волнах, столь кристально прозрачной была, что на дне её камушки видно - омытые волнами, чистые-чистые. Она ощущалась как самый ручей, с той лишь разницей, что затекала и внутрь, а изнутри вытекала каким-то источником новым и чудным - струилась в мир чистым и радостным светом. Похоже на сказку всё было здесь. А может быть и была это сказка?.. Юля села на камушек у ручья и вгляделась в бурлящий поток небольшой, что шипел, пенясь и разделяясь вокруг больших уж особенно камушков, что со дна возвышались. Наверное и она сейчас выглядит словно из сказки. Вода слишком верткая и кучерявая здесь, чтоб достаточно хорошо разглядеть отражение - только лишь общие можно черты уловить - цветовые большие, чуть искривленные, пятна. Но в воде отражение видится то, что есть в памяти - отражение из зеркальца дома, в прихожей. Ещё там - в привычной до жуткого, в абсолютно не сказочной и нечудесной до крайности старой квартире, где Юля привыкла быть только посмешищем и помехой - и то уж казалась она искрой, выпавшей из какого-то сказочного огня. Не смотря на убогую обстановку, её вид сегодняшний навевал ощущение чуда и радости - детских таких и восторженных. А уж здесь - в окружении достойном - среди не менее, даже более чудных ещё декораций, наверное Юля и вовсе как феечка... Как русалочка у воды... Как... как Юля забытая, детская, легкая, настоящая, даже может быть... каплю красивая. Ну и что, что она лишена черт лица абсолютно типичных?.. Как раз, может быть, это сказочности ей ещё прибавляет, когда черты эти чудесным и чистым огнем наполняются. Конечно - они просто странные и нелепые, когда их движениями правят уныние от собственной дурноты, закомплексованность и болезненная застенчивость. Но когда удила берут в руки высокие чувства - счастливые, свежие, абсолютно свободные ото всяческих предрассудков тщеславных, когда забывает о внешности Юля и мыслит себя ни чуть не более виноватой в уродстве, чем нестандартный, разросшийся странно, в отличие от сородичей его, но не менее ценный от этого тихий цветок - то черты те же самые светом естественным озаряются, и нелепости большая часть исчезает - та, за которую неестественность отвечает, внушенными комплексами обеспеченная. Юля смотрит в размытое отражение и вникает в себя и в природу - в то, как дивны в свете блестящие струи ручья, и как удивительно для нее, необычно до крайности, она сама, будто, выглядит чем-то хорошим. Нет - это не любование нарцисса своим отражением. До такого ещё далеко. Это оторопь недоверчиво, изумленно склонившегося над водою утенка, которому только что подсказали взглянуть в отражение. Неужели и правда там лебедь?.. Юля смотрит глазами и чувствами на себя и не может понять: просто чудится, или правда?.. Это точно ещё не нарцисс. Здесь влюбиться в себя - невозможно, немыслимо. Здесь хотя б перестать бы себя ненавидеть. Юля не перестала бы наверняка, если б вдруг что-то светлое и огромное изнутри и снаружи не подсказало сегодня ей, что она заслужила прощения за уродство, которого нет изначально, но всё же которое было в сознании её - заменив там творения чудо творением рук человеческих - тем ещё заслужила, что просто когда-то пришла в этот мир и получила в нем право существовать. Так наверное - она что-то большее, чем потомок приматов, лишенный полезной такой очень вещи, как хвост, раз так чудится, что она самоценное существо - не деталька огромного механизма, работающего без выработки - только чтобы работать, стираться и снова работать, всё время меняться, и изнашиваться, и пополняться изнутри, разрастаться, но от этого не начинать приносить пользы миру вовне. Нет - не деталька огромного этого механизма эгоистичного, что работает сам для себя, как и все его составные. Есть что-то чудесное в Юле, которая нынче открылась самой ей: есть что-то, что в мир пришло как отдельная ценность - не ради других шестеренок, что бессмысленно и неустанно вращаются в общем большом механизме. Есть что-то чудесное в Юле: есть что-то, что в мир пришло как отдельное целое - не для других - но испытывает ощущение она, что внутри столько силы и света и счастья теперь, с осознанием этого, чтобы другим дарить что-нибудь - дарить, делать, стараться от чистого сердца, от полной души - и желание это и сила такая так чувствуются, будто есть они самоценная эта природа её, что пришла в мир сама по себе. Это новое абсолютно слияние с всеобщим. Не обреченное и не вынужденное. Не предреченное ей самой сутью её организма земного, а высказанное той, неосязаемой, частью её, что, будучи абсолютно свободной, стремится по доброй воле творить красоту и добро. Это что-то куда, куда выше, чем просто закон выживания, естественный отбор и генетика. Это что-то противоположное жестокому закону бытия, навязанному Дарвином. Зачем-то она хочет счастья всему, что вокруг - словно это её счастье личное. Для чего?.. Разве нужно ей это для собственного выживания?.. Попадись ей и слабое самое нынче звено на пути - так она, только что осознав себя чуточку более сильным, как раз таки, звеньишком, чем считала всегда - не раздавит, не подомнет, не растопчет, не устранит: ей захочется как-то возвысить, ободрить, помочь, дать надежду. Как объяснить это грозной, суровой науке об эволюции, в которой всё ненадолго приходит, чтоб скоро уйти, и должно лишь за краткий срок получить максимальную выгоду для себя, получить максимальное благо, ценой любой, и в том свой обрести смысл жизни?.. Вот уж Юля!.. Всю жизнь она только и делает, что всем мешает. Теперь, вот, ещё и науке поставила палки в колеса - русалка же эдакая! Вот, сидит у ручья и утаскивает постулаты привычного ей дарвинизма под воду своих новых чувств, в коих тонут стремительно оные. Но что ей теперь до науки, которая исчезает в пучине вод, отражающих воды небесные и светило их, когда нечто высшее, большее, лучшее ощущается в этих волнах - жизнь сама ощущается?.. Нет, с привычными ей постулатами не отмирает и часть её - оживает, напротив. Обычно прощаться с привычными убеждениями - подобно вмешательству хирургическому: разочаруешься в том, во что верил - и словно часть сердца тебе отсекли. Здесь же - нет. Словно новую даже пришили, что биться, качать кровь тотчас же во всю начала. Почему минус так ощущается ныне, как плюс?.. Может быть потому, что и отняли минус?.. Тогда лишь такое возможно. Только минус на минус дать плюс может в данном контексте. Но всё же внутри трансформация происходит заметная, а от этого чуточку больно. Конечно же чуточку - словно иголочки тонкие плоть прошивают, к ней новую прибавляя - но все-таки. От такой боли, чуть уловимой, захватывать дух начинает, трепещет внутри всё у Юли и слезы накатывают на глаза. Эта боль - как лечение чувствуется, как процедура вправления сустава смещенного у костоправа. Вправляют что нужно, становится всё на места, а поэтому больно немножко в моменте - но после боль исчезает всегдашняя, постоянная, нудная, ставшая абсолютно привычной, но от того ведь не менее губительная.