Последний рассвет Тарайи

Глава 18

Просторная равнина, усыпанная ярко-синими низкорослыми цветами, раскинувшаяся до горизонта была абсолютно прямая, казалось без малейшего изгиба, холма или ямы. Светло-голубое небо с едва уловимым зеленоватым оттенком будто колыхалось легкой волной, словно ткань шелковая. Небо иногда замирало на какое-то время, а затем снова являло легкое непринужденное движение. В самом зените светило местное солнце. Оно было раза в полтора больше родного – абсолютно белое, но никак не ранило взгляд, не вышибало слезу, и щуриться не заставляло. Свет был словно за какой-то пеленой. Создавалось впечатление, что в воздухе была плотная граница из воды, сглаживающая яркую остроту. Терпкий запах теплого воздуха немного пьянил, если вдыхать слишком глубоко. Дышать почему-то получалось очень медленно, раза в два реже, чем обычно. При попытках делать ритмичные привычные вдохи, голова начинала кружиться, как это бывает высоко в горах.

– Смотри, Урус-Зор! – Качудай подпрыгнул на месте, оторвавшись от поверхности весьма уверенно и высоко, – Ноги не болят! – придурковато улыбнулся он, задрал голову вверх, глубоко вдохнул и тут же чуть не повалился от резкого помутнения.

Сирхи и гарийцы удивленно разглядывали окружающее пространство, делали неуверенные шаги, делились друг с другом впечатлениями, кто–то падал при попытке дышать часто и глубоко.

– Будто алдык-бая чашу хорошую испил, – усмехнулся Размид, растянувшись в улыбке.

– Не зря жил, не зря ждал, уже и помирать можно! – с широко раскрытыми глазами чуть пошатываясь, стоял, опираясь на свой меч взволнованный Маргас.

Зор с восхищением смотрел на огромную высокую четырехгранную пирамиду позади, откуда они только что все вышли. Она была матового стального цвета с широким, шагов в пятьсот основанием – тянулась всеми гранями ввысь, теряясь где-то в небе остроконечной вершиной. Она была единственным сооружением, что хоть как-то разбавляло ландшафт. Сколько хватало взгляда, везде простиралась идеальная равнина синих цветов, вдалеке теряясь за туманной дымкой, словно стеной тянувшейся в небо.

Ильм стоял неподалеку и с легкой улыбкой наблюдал за поведением гостей, в ожидании, давая всем время привыкнуть.

– Вы скоро воспримите Тулею, – успокоил Ильм Зора на немой вопрос об их состоянии, – Это пройдет, еще немного нужно ждать и Тулея примет блудных сыновей своих.

– Отчего так ярко все, будто в дурмане?

– Здесь врата в окружении семицвета, воздух другой, более живой, чем на Мидее и достаточно одного глотка вместо двух, но вы по привычке вдыхаете слишком много, оттого пьянит, но это пройдет.

– И свет совсем не ранит, – смотрел Зор на небесное светило, не веря пока еще всему, что они видели и ощущали. Реальность была очень яркой и четкой, но какой-то волшебной, что никак не воспринималась сознанием всерьез.

– Свет не ранит оттого, что в небе нашем, воды щитом служат от частиц Ассирия, которые мы впитать пользой не можем, и воды те оберегают всех тулейцев и всякое живое. Представь, что море плещется там, только не в том проявлении, как ты можешь это вообразить, а в виде чистых кристаллов, которые лишь тепло нужное впускают на Тулею, ненужное отсекая. Так же было и на Мидее когда-то, и Ра ваш только добрый свет давал людям. Тогда град стоял наш на Мидее, где льды сейчас лежат, а в граде том славные тулейцы мастерством в ворохе жили, нужное для людей строя, мы мастера ведь от Рода первого общего и врата не без помощи предков моих строились. Периней Урайский тогда камни нужные со вселенной собрал и по землям определил, а тулейцы форму тем камням придали и жизнь вдохнули в них, и жили люди в достатке на землях своих сообща друг с другом, красоту созидая, делясь с далекими родичами. Ваше небо иным было, и люди жить могли многие сотни лет, не дряхлея столь быстро, но небеса излились в один момент, свои кристаллы обрушив на Мидейцев сильных и храбрых, беды учинив великие. Так происходило на многих землях, и возможно когда-то произойдёт на Тулее. Ты не печалься, Зор, Мидея рано или поздно восстановит небеса свои и люди ей в том помогут, но сначала жертва великая отдана будет человеком, которую он никогда еще не отдавал – жертва своей памяти, своей сути, своей искры, и тысячелетия пройдут, прежде чем возродится всё.

– Да уж… – протянул Зор, по привычке вдохнул глубоко, улыбнулся, сознание на миг помутилось, но сразу же все прошло.

Привыкали быстро.

Три сотни бойцов уже довольно уверенно расхаживали по цветочному ковру, разминаясь, разглядывая небо, а некоторые из гарийцев разошлись в стороны дозорами, внимательно всматриваясь в цветочную даль. Качудай видя это, тут же отдал указания степнякам усилить гарийские дозоры.

– Ни к чему, – кивнул Ильм на дозорных, – Каращеи сюда не могут пройти. Врата эти закрыты и ключи тулейцы пока не отдали от них. Я старался прийти именно сюда, а не в те, откуда ушел, там каращеи владеют аскрипалем.

– Но мы ведь уже вне врат, поэтому всяко может быть, – почесал подбородок Зор.

– Врата, это не только аскрипаль, – указал он на пирамиду, – Семицвет, есть тоже часть врат, посему не тревожься, Зор, я ведь не посмел бы вас привести в небезопасное место. Позже увидишь все сам, я не знаю, как звуки нужные подобрать, чтобы ты понял.

– Твоя правда, Ильм! А я уж задумался, отчего это ты не опасаешься здесь каращеев? Твоя земля дивна, хоть мы и не видели её ещё, но и этого в достаток! – Зор присел, скрестив ноги, прикрыл глаза, какое-то время размеренно редко дышал, затем поднялся, – Пора идти. Веди, Ильм!

– Туда! – указал тулеец в известном ему направлении.

Зор молча кивнул и последовал за ним.

– Качудай, правь бойцами, выдвигаемся! – скомандовал Маргас, поспешив следом.

– Эх, коней степных бы… – посетовал досадно степняк, развернулся и заорал во всю глотку, чтобы все собирались.

Гарийцы уже организованно торопились за удаляющимся проводником, сирхи суматошно подбирали вещи и шли следом. В небольшом войске царила легкая суматоха и неразбериха, не было единого порядка и это очень раздражало Маргаса, который в свою бытность много лет служил в императорской армии, где дисциплина была одним из основополагающих факторов, благодаря которым строилась сильная армия.

– Постой, Зор! – догнал их с Ильмом здоровяк, – Они же тебе клятву принесли, усмири эту толпу, смотреть ведь тошно! – досадно покачал головой Маргас.

– Хм, что хочешь, чтобы я сделал?

– Объяснить нужно всем, что толпой на войну не ходят. Где послушание и строгий шаг?! Сирхи испокон веков толпой воюют, гарийцы тоже строя никогда не знали. Я нисколько не сомневаюсь в их воинском деле, но толпа всегда уязвима, в толпе нет слаженности действий. Мы должны быть готовы ко всему, но как быть готовым к чему-то, когда они все сами по себе и биться будут сами по себе. А ежели бы каждый знал свое место в бою, да действо нужное, то и победы слаще и легче случались бы. Нужно унять, Зор, толпу, послушай меня старого вояку, и строгость всегда одержит верх над расхлябанностью!

– Ты хочешь, чтобы я в неволю каждого определил, указав действо правильное? – недоверчиво исподлобья посмотрел на него Зор.

– Не неволя это, а ведь благо для них же. Определив для каждого по отдельности и для всех вместе строгий порядок, ты жизни сохранишь многим. Вот представь, что враг вдруг налетит, что делать будем?

– Как и всегда – кровь лить, – буркнул Качудай.

– Вот! И все будут биться каждый за себя, а если бы иначе? А иначе был бы строй, порядок! Враг идет, бойцы в нужную оборону сообща встают и сообща бьются и каждый спины друг друга прикрывает. Гарийцы сильны, а сирхи не ведают такого искусства боя и у нас одна половина больше уязвима перед другой, они гибнут быстро. Ты вспомни бой в долине, сколько сирхов к праотцам ушло и сколько гарийцев. А вот если бы каждому указать, как быть, да одного гарийца на двух сирхов ставить и сообща им биться, то и целее неопытные будут, а там и опыта наберутся!

– В том правда твоя, Маргас! – Улыбнулся Зор, – Ты и научишь, ведь знаешь больше нашего об этом.

– Поделюсь, чем смогу, ежели на пользу пойдёт.

– Качудай, слыхал?! – повернулся к степняку Зор, – Знание берите, что Маргас поведает, в том толк будет, я знаю точно!

Качудай приложил руку к груди и кивнул в знак согласия, на том и порешили, а Маргас тут же принялся что-то на ходу объяснять Качудаю, тот внимательно слушал, кивая, иногда переспрашивая, но старался все запоминать.

Шли недолго. Стена странного тумана по мере приближения приобретала формы вертикальных потоков, чуть извилистых, будто водопад струился с неба. Дымка была плотная, что даже свет солнца на безоблачном небе не мог пробиться сквозь нее.

– Здесь врата заканчиваются, – остановился Ильм, подойдя почти вплотную к туманной преграде, – Дальше просторы, где тулейцы все живут, но и каращеи в любой момент спуститься могут, поэтому пока здесь все в безопасности, но как только выйдем из врат, может произойти все, что угодно.

– Каращеев не видали что ль? – Усмехнулся Качудай, демонстративно сложив руки на груди, – Уж насмотрелись в достаток, что и детям хватит рассказать.

– Ты не хорохорься, Качудай, а то смерть ведь как раз таких любит, а скромных презирает, – хмыкнул Маргас в ответ.

– Уймите речи ненужные и слушайте все, что говорит Ильм, а ты, Качудай, прежде всего, управься со всеми, чтобы порядок был, а то некому будет потомкам ведать о подвигах, при такой несобранности!

– Не гневайся, Урус-Зор, все сделаем! Поспешая тихонько, сладимся как-нибудь.

Ильм подошел на расстояние вытянутой руки к преграде. Дымка заискрилась, заиграла яркими всполохами, будто молниями. Они, как щупальца медленно устремились в его сторону, переливаясь синим и белым цветом. Ильм протянул руку в ответ, коснувшись пальцем одной из таких молний, она еще ярче вспыхнула, увеличившись в размерах, будто наливаясь объёмом изнутри. Тулеец поднял вторую руку, коснулся другой молнии, та так же обрела объем почти мгновенно. Ильм вдруг убрал руки, встряхнув ими сильно, а стена тумана внезапно растворилась, прибравшись подобно воротам вверх, и все это сопровождалось глухим весьма неприятным гулом, от которого поморщились, зажмурившись почти все, за исключением Ильма.

В проеме за туманной стеной, сколько хватало взгляда, простирался красивейший пейзаж. Ярко-зеленые луга переливались водным серебром, приятно сверкавшим на солнце. Их перемежала волнистая местность, покрытая огромными по земным меркам деревьями с роскошными пышными кронами. Те деревья были похожи чем-то на дубы, хотя может они ими и являлись, а их шелест доносился до слуха легкими порывами ветра.

Как оказалось, и потом объяснил Ильм, они находились на высоком плато, которое служило вратами, и было неприступным для несведущих, укрытое маревом этого странного тумана, через который пройти было невозможно, не имея на то нужных знаний прохода.

Спуск шагов в триста был довольно крутой, но терпимый. Спускались тропой, которой вел Ильм, но при первом взгляде она не была заметна глазу, проявляясь лишь тогда, когда тулеец по ней ступал, хотя может она и появлялась как раз там, где он шел, и что было первичным, а что вторичным, сейчас в принципе не имело значения.

Воздух был внизу не такой, как вверху за границей тумана, и привычное дыхание уже не пьянило, хотя может они просто привыкли, как обещал Ильм?

Многое было знакомо: камни, трава, вода, и пенье птиц, словно родное, но деревья выделялись особенно. Стволы оказались ещё огромнее при приближении. Их невероятные размеры вызывали восхищение. В окружности не менее десяти шагов самое мелкое – они выглядели очень величественными, древними, будто умудренными тайными знаниями, опытом жизни.

Еще одним значительным отличием был местный рельеф, где плавные зеленые волны суши перемежались с луговым мелководьем огромных пятен кристально прозрачной воды, покрытых огненно-красными распустившимися бутонами цветов. Хотя может такие места и на родной земле были, но никто из присутствующих их никогда не видел, поэтому всё было в диковинку.

– Какова наша тропа, Ильм? – поинтересовался Зор, шагая рядом с ним, во главе отряда, – Покажи тех, кто может поведать об устроителях древних и о проходах, которыми я смогу найти дорожки к адивьям, мне важно знать это! И на Урай я бы хотел попасть, но не ведаю путей нужных.

– В граде Урелле были когда-то те, кто знания имел, но давно уж канули в тысячелетиях они, да и нельзя нам являться туда, там каращеи в неволю всех славных мастеров пленили и теперь ключи ждут от больших врат. Те ключи у Свароднича нашего, он открыть проходы обязан к большим вратам, иначе на десятый восход тулейцы со всего града жизнями заплатят, и пойдет новая десница, после которой новый град жизни положит. Но тулейцы не отдадут ключей, ты не думай, Зор. Тулейцы зрят в грядущее и жизни отдадут с радостью, но не ключи. А нам к водам Анабараха нужно путь держать в обход градов, сквозь дубравы, которые спрячут нас в своей тишине. Каращеи в леса наши не идут, им там делать нечего, они знают, что погибель отыщут здесь и не пойдут. У стороны восхода Ассирия нашего, на неприступном кряже, в великой дубраве у залива Анабараха жизнь свою творит Еганика-Чудесная, что мастерством владеет вышним, к которому тулейцы стремятся, она-то про устроителей тех ведает, я знание о том имею, верь мне, Зор.

Они подошли к опушке пышной дубравы, где за редколесьем в глубине виднелась мрачная чаща, приятным шелестом своих крон, будто шёпотом сладким зазывая.

– Где же Урель тот? – остановился вдруг Зор, поднял руку вверх и все замерли за его спиной.

– Видишь отвал древний? – махнул Ильм в сторону горизонта, где виднелся длинный высокий холм, похожий на ровное высокогорное плато, – За тем отвалом древним на слиянии четырех могучих вод в расстояние одного восхода Ассирия и обустроен Урель древний, где в веках мастера славные созидание творят своё.

– Урус-Зор, я ведь понимаю, что ты задумал… – подошел Качудай, вглядываясь в далекий горизонт, приложив по привычке руку козырьком ко лбу, хотя местное солнце вовсе не слепило, несмотря на всю его кажущуюся яркость.

– Тулейцев неволят за нас, Качудай. Ответы потом искать будем, но что те ответы дадут, если десятого дня они погибель свою найдут? Примем ли мы те ответы?

– Не примем, Урус-Зор, не примем… – вздохнул степняк, ¬– Маргас, ты можешь свою дисциплину как можно раньше объяснить всем?

– Отчего же не объяснить, конечно!

– Так давай, не тяни, а то Гаруда не ровен час призовёт, а мы не отведавши этого чудного знания, – усмехнулся Качудай.

– Скажи, Ильм, сколько дней осталось до исхода неволи? – Зор подошел к одному из деревьев, задрал голову, коснувшись осторожно грубого ствола.

– Три, но это неважно.

– Важно! Встанем здесь лагерем, нужно подготовиться, а поутру выдвигаемся на Урель.

– Ты, Зор, с Каращеями тягаться желание имеешь?

– Нет. Имею желание плату им ту же отдать, что они щедро раздают другим. Не тревожься, Ильм, я понимаю вас, понимаю тебя и всех вас через тебя. Моя искра еще кое-как теплится внутри, и могу ещё прочувствовать, понять намерения, нравы, желания и вашу правду и вижу, что кривды не имеете в разумении своём. Я не виню тебя и всех тулейцев, что на свою защиту не встаете, знаю почему, но лишь восхититься могу. Вы сумели сохранить в себе то, ради чего я с оружием дружен, а вы ради этого умираете. Я ваш убийца, Ильм, но сделаю все, что смогу, чтобы им не быть более. Но я так же многое не понимаю в деяниях ваших, но не понимаю лишь своим неведением, поэтому даже не спрошу и не упрекну никогда, ибо неведение мое, это печаль моя, а не ваша досада.

– Как скажешь, Зор. Не смею путь твой словом своим вершить, он только твой! – согласился Ильм, сверкнув зеленью глаз.

Весь оставшийся день готовились к походу на Урель. Маргас был занят формированием небольших сборных команд. На одного гарийца, ставили по двое сирхов, такая группа должна была являть собой полную боевую единицу, где каждый в троице вкруговую друг за друга был в ответе. На этих порах Маргасу казалось, что хотя бы такое, но уже сохранит многим жизни, главное донести правильно мысль. Гарийцы все понимали и без слов, и даже больше самого Маргаса, а вот сирхи поначалу противились такому раскладу, но потом уловив полный смысл, соглашаться начали охотно. Качудай попутно поучал степняков нужными речами, сам запоминая все объяснения Маргаса. Здоровяк в свою очередь пытался сделать из толпы нечто похожее на имперский ударный тантер – штурмовой отряд, которым он когда-то командовал в бытность в армии Красного Солнца. Времени конечно на это было совсем немного, но хотя бы объяснить суть почти получилось. В боях кто выживет, привыкнут и запомнят быстро, это Маргас знал из опыта. К тому же все были матерые, что степняки, что гарийцы, остальное дело времени. Он пытался формировать из мелких групп уже более крупные, которые должны были нести еще большую ударную единицу, и так по нарастающей, пока не доходила очередь до всего отряда, как единого целого. На примеры и объяснения ушел целый день, который как оказалось, был весьма длиннее земного, но усталости никто не чувствовал, может быть действительно здесь было иное течение жизни, не отнимая столько сил, сколько на родной земле. Ассирий очень медленно двигался по тулейскому небосводу, нехотя скатываясь к горизонту, едва меняя цвет от полностью белого до слегка желтоватого.

– Странные они, Урус-Зор, – нахмурил брови Качудай, подойдя к огромному стволу, где прислонившись спиной к шершавой грубой поверхности, сидел Зор, наблюдая за тренировками Маргаса и о чем-то размышляя.

– Нет, Качудай, это мы не всё знаем, а не они странные.

– Они погибель готовы принять, словно ягнята на заклании, безропотно подставив свои головы под крепкие плети дарбов! Нет, Урус-Зор, они слабы, что я понять не в силах это.

– Когда-нибудь поймешь. Они искру берегут, и её потеря будет означать гибель народа.

– Ты, Зор, оружие крепко держишь, но искра твоя нисколько не угасла, я чувствую это, и каждый сирх слово моё подтвердит. Гарийцы без опасений на защиту встали тогда, а они? Поэтому, кроме трусости я не вижу ничего здесь.

– Твои мысли ошибочны. Моя искра давно угасает и обязательно угаснет, как когда-то у каждого из вас, у твоих пращуров великих. Да, Качудай, искра была у всех, она есть у всех, и сейчас есть в тебе в той полной мере, в которой быть должна, ты – есть тот свет, мир творящий, но за пеленой грубости, в которую мы все себя облачаем из века в век, та искра прячется, порой за всю жизнь не сверкнув человеку ни разу, не подарив тот яркий миг симбиоза с бесконечным творением. И тулейцы знают, что утратив это творение, обрекут себя на гибель медленную, на которую они взирать будут очень долго – дольше, чем ты можешь себе представить и будут клясть себя за то предательство, что совершили когда-то, но сделать не смогут ничего, агония будет только усиливаться, и она необратима, Качудай. Поначалу они это будут видеть, тревожиться, прощать друг друга, но наступят времена, когда тот взор пеленой покроется, и память в забвение падет и вот они уже будут клясть себя в беспамятстве, что глотки друг другу перегрызть готовы станут. Они будут погружать себя в смрад тех нечистот, которыми окружат свою жизнь, по ошибке принимая те нечистоты за истину, где каждое новое заблуждение будет порождать только больший хаос. Этот ком будет расти с каждым поколением все сильнее, иногда замедляя свой натиск, но за это многих в жертвы забирая, за очищение плату кровью требуя. И жизнь каждого наполнена будет поиском искры в том изначальном виде, но и каждый убить будет готов за ту истину. Искра себя проявить может только в чистом разуме, где малейшая грубость её гасит с легкостью, что к возрождению тропа тернами устлана, и та тропа невыносима станет. Они потеряют дар творить жизнь и обретут мучительный бесконечный поиск утраченного, о чем смутно будут помнить. Вот поэтому, Качудай, им проще гибель тел принять, но жизнь общую для творения сохранить, но не для мук будущих.

– Но если каращеи их всех истребят, вот до единого, кто же тогда творение твое нести станет?!

– А мы на что!? Сталь при нас, и мы не дадим их всех истребить, – усмехнулся Зор, – Ведь нас больше нет, верно, Маргас? – подмигнул он подошедшему здоровяку, – терять больше нечего.

– Давно нет, ой давно… – присел Маргас рядом, – Другой раз подумаешь так, словно и не являлся я на этот свет, будто нет меня уже, а живу, как в долг уплату несу, и появиться хочется заново, скинув с себя всё это бремя, а оно порой непосильным таким кажется, томит предательски. Хочется все начать снова, но не с ноля, а с единицы, где знание останется в той единице, и знание это будет хранить в себе память, чтобы она охранила мои руки от крови, от злобы, да от кривды темной, взгляд на свет застилающей. Я, Качудай, так же многого не понимаю в этой жизни, но давно уяснил одну правду, что я слишком глуп, чтобы что-то понять, как оно есть на самом деле. Я как тот червь, упивающийся дождевой влагой в предвкушении сочной земли, не могу взять в толк муравьиную возню с совершенно бесполезными палками, которые они тащат в свои муравейники, ведь они несъедобны, и что может быть вкуснее той землицы черной… Да я вообще не могу взять в толк тех муравьев, я их наверняка не вижу и не имею знания о них, ведь сочная земля и есть моя истина, остальное ложь!