Последний рассвет Тарайи

Глава 19

Кристально чистые блюдца луговых луж оказались наполнены наивкуснейшее водой, что однажды попробовав, бойцы на ходу теперь часто черпали пригоршни сверкавшей на солнце живительной влаги, жадно напиваясь, хотя некоторым уже не лезло, но остановиться было невозможно.

Ильм объяснил, что вода в этих лугах пробивается из глубоких недр, а особый вкус ей придают те самые алые соцветия, роняя в воду пыльцу, делая её не только вкусной, но и полезной от хвори всякой, способной рану заживить быстро. Он говорил, что когда тулейский град стоял на Мидее, в те времена там тоже были подобные луга, где произрастал этот цветок, который распускался раз в несколько лет, и сейчас как раз было то самое время его цветения. Позднее, когда воды большие пали на Мидею, многое изменилось, и цветок исчез постепенно, луга затянулись болотами, а за цветом тем целые охочие отряды собирались, но все меньше его становилось, пока и вовсе не вымер. Дубравами подобными Мидея особенно славилась, но всё было уничтожено, и долго природа восстанавливалась, возродив многое, но не всё.

Луга заканчивались у самого подножия кряжа, который Ильм называл древним отвалом. Он объяснил, что при первом нашествии каращеев, когда Раставан Урайский смог изгнать их, недра Тулеи были вскрыты во многих местах, откуда добывали какой-то минерал. Тулею перерыли, приведенные каращеями некие румды – странный темный народ с чуждых неизвестных чертогов. Они мощь имели огромную, с легкостью и безжалостно плоть земную вскрывая, раня без оглядки. Вот отвалы эти и остались после них, со временем окаменев.

– Скажи, Ильм, откуда знания твои? – удивленно спрашивал Качудай, быстрым шагом поспешая следом за высоким зеленоглазым тулейцем, – Я память храню о трех пращурах моих, а еще о трех смутно уж, а ты воно как обо всём ведаешь, но не только о земле своей, но и о моей, отчего так?

– Память о землях во мне всего рода тулейского, – улыбнулся Ильм снисходительно, – Чертоги наши родны, они в круге общем движутся, и знания о них нам с младенчества приходят от матерей наших, напитывая разум вместе с влагой материнской. Мы правду по роду принять обязаны, в жизнь плотью новой войдя, чтобы место для кривды не осталось, и она умы не стращала, оттого и знания мои. Когда-то на Мидее, когда там стоял славный град Туле, где пращуры мои мастерство творили для людей, ¬– Ильм демонстративно поднял руку вверх, указав в небо, вновь повторяя про жизнь тулейцев на земле, – Тогда и ваши пращуры в жизнь входили с памятью Рода вышнего, жизнь кривде не дозволяя в умах своих. Но теперь все изменилось. Мидейцы давным-давно память утратили, а мы пока храним и поделимся радостью этой с вами, что бы вы несли её светом добрым в чертог родной.

– Урус-Зор! Урус-Зор! – Из широкой расщелины темного кряжа бежал сирх, и орал во всю глотку. Впереди основного отряда были высланы дозоры, десяток гарийцев и два десятка сирхов по разным сторонам, чтобы исключить внезапность встречи с неприятелем и вот один из дозорных несся сломя голову. Он бежал настолько быстро, что до этого никто не мог припомнить, чтобы сирхи так быстро бегали, хотя все бойцы отметили, как попали на Тулею, тела словно стали легче. Было ощущение более четких и быстрых движений, легкого шага, что порой приходилось с непривычки замедлять специально жесты, шаг, иначе выходило слишком быстро. Ильм на такое удивление отвечал тем, что кристаллы небесные, преградой служащие, сглаживают какую-то часть притяжения, создавая нужный баланс для живых существ, от этого и легкость такая. По привычке он упомянул, что на Мидее было когда-то так же и живые существа могли крупные жить свободно, но теперь их тела не выдержали бы столь мощной тяги и легко только тем, кто мельче.

– Урус-Зор, там зверь! – выпалил сирх, подбежав, указывая в расщелину. Все насторожились, вопросительно глядя на Ильма. Тулеец по обыкновению улыбнулся и махнул рукой призывно, ускорив шаг.

Пройдя под сводом глубокого отвала, отряд оказался у пологого зеленого склона, поросшего густой высокой травой, в низине испещренной множеством небольших молодых местных дубрав, плавно переходящих в густую чащу пышного леса. Вдалеке среди этих дубрав вальяжно расхаживал огромный зверь, чем-то похожий на кошку. Его иссиня черная лоснящаяся шерсть была вздыблена, и отчетливо доносилось урчание.

– Это распар. Он мягок, как и его лапы. Красив, что летняя ночь в ярких плеядах, – объяснял Ильм, – Распары редки, и из лесов неохотно выходят, а этот вышел, он взволнован чем-то, видимо.

Размер кошки был огромен, во всяком случае, в холке она не уступала ростом Ильму. Зор мог сравнить ее разве что с Берьяном – старым медведем из детства, да и то, когда тот вставал на задние лапы.

Распар нервно расхаживал взад-вперед на одном месте, часто сгибая голову к груди, прижимая её к земле, словно выкручиваясь, пытаясь избавиться от некой надоедливости.

Зор поднял руку вверх, все замолчали, притаились, наступила полнейшая тишина. Вдруг что-то свистнуло коротко, и зверь подпрыгнул вверх высоко, почти до пышных крон, извиваясь большим, но грациозным телом. Издав звонкий рев, он приземлился на лапы, начав кружиться, иногда катаясь по земле, скуля, словно от боли.

Зор напрягся. Он будто почувствовал мысли зверя, его тревогу, чему удивился. Гариец выдохнул шумно и со всех ног бросился бежать в его сторону. Одновременно из густой чащи вылетели три тени, метнулись к кошке, попутно свистнуло что-то снова, и огромная черная сеть накрыла зверя, стянувшись тут же крепко. Зверь зарычал, пытаясь вырваться из ловушки, разорвать тонкие, но крепкие нити и чем больше он сопротивлялся, тем сильнее стягивались путы.

Трое подбежавших к кошке, изо всех сил начали лупцевать ее длинными гибкими палками. Невысокого роста охотники, коренастые широкоплечие, они утробно выкрикивали при каждом ударе, и было видно, что это им доставляло определенное удовольствие. Они в запале охоты не сразу заметили Зора, и оставалась сотня шагов, как один из охотников обернулся, сверкнул белым блеском двух близко посаженных глаз, оскалился, гортанно выкрикнул, и троица сосредоточилась, замерев, пригнувшись, выставив палки вперед.

Зор выхватил меч из-за спины, десять шагов, пять… странные охотники как по команде рассыпались в стороны, а затем бросились на гарийца. Вопреки ожиданиям, они были столь быстры, что даже каращеи не могли похвастаться подобной прытью, хотя учитывая местные особенности, возможно каращеи здесь были бы еще быстрее. Первый выпад Зор успел отбить, разрубив оружие пополам, следом получив удар по ребрам, вывернулся, широким взмахом, разом отсек двоим головы. Третий замешкался, бросил беглый взгляд на несущуюся толпу странных для него людей и бросился в сторону леса, но тут же получил вдогонку несколько стрел в спину от Размида, который один из первых подоспел к месту схватки.

Зор подошел к спутанному зверю, аккуратно кончиком лезвия вспорол сеть, оказавшуюся весьма прочной из абсолютно гладких черных тонких веревок.

Кошка часто дышала, высунув язык. Сквозь лоснящуюся шерсть местами проступала кровь в тех местах, где крепко впившиеся нити разрезали шкуру. Зверь поднялся, фыркнув громко, выдохнул. Размером не меньше хорошего статного скакуна, он был красив и вызывал искреннее восхищение. Встретившись взглядом с Зором, он чуть прикрыл веки, коротко проурчав, затем вздыбив шерсть, встряхнул ее, словно смахивая воду, и тут же сорвался с места, в пару мощных прыжков достиг опушки, скрывшись в глухой чаще.

– Это ведь румды!? – удивленно вопросительно произнёс Ильм, нахмурившись, разглядывая погибших. Бойцы их стащили в одно место, уложив рядом друг с другом, а обезглавленным приставили к шеям отрубленные головы.

– Те, что недра портят? – с любопытством буркнул Качудай, подцепив ногой палку, подбросил её, схватив, разглядывая внимательно странный матовый угольного цвета черенок непонятного дерева.

– Да, те, что недра… Но они здесь были единожды и лишь при первом походе каращеев, а это почитай минуло сто пятьдесят тысяч лет тулейских – примерно столько же и на Мидее, чуть больше немного.

– Может не они вовсе? – предположил Маргас, тоже с любопытством разглядывая странных румд. Они были совсем невысокого роста, ниже сирхов значительно, широкоплечие. Крупные скулы немного выпирали нижнюю челюсть вперед, а очень близко посаженные глаза и короткий толстый нос и вовсе делали лицо несимметричным, к тому же какого-то сильно загорелого цвета, будто подрумяненное мясо.

– В памяти моей образы тулейских эпох с детства хранятся. Значит, каращеи снова привели их, чтобы Тулею вскрыть, – Ильм задумчиво смотрел на мертвую троицу, и казалось, о чем-то напряженно думал. Впервые со времен встречи с Зором еще там, на земле, тулеец выглядел таким задумчивым. По обыкновению своему, он относился ко всему как-то умиротворенно, а сейчас было видно, что эти гости сильно тяготили его разум, заставив сменить спокойствие на некие зачатки тревоги.

– Сжечь? – кивнул на трупы Размид, вопросительно посмотрев на Зора.

– Дым поднимать не будем, – решил Зор, изучая горизонт, затем молча поднял руку, указав вдаль.

– Не трое их ведь, а Ильм? – поинтересовался Качудай, внимательно вглядываясь в сторону, куда указал Зор. У горизонта извилистого ручья, вдоль берега размашистыми шагами бежала в полном молчании внушительная толпа, человек в сто не меньше.

– Вот они ещё… – пробормотал Тулеец, сбивчиво дыша, сильно вдруг заволновавшись. Его губы мелко подрагивали, а лицо выражало какую-то детскую отчаянную обиду.

– В армат! – Закричал Маргас, что все, кто стояли рядом, вздрогнули от неожиданности.

Бойцы стали перестраиваться быстро, как их до этого учил бывший генерал Красного Солнца. Отряд образовал клин, внешней широкой частью к фронту. Далее все разделились на группы по три человека.

– Десять шагов! – выкрикнул Маргас, тройки разошлись быстро, удалившись друг от друга примерно на одинаковое расстояние в десять шагов.

Несмотря на свой небольшой рост, румды бежали очень быстро, делая длинные прыжки вперед. Когда до столкновения оставалось не более сотни шагов, в их руках появились длинные палки, те же самые, что и у погибших.

– Пять! – последовала новая команда Маргаса за мгновение до столкновения, и бойцы сомкнули ближе свои тройки, образовав смертельную ловушку для всех, кто попадал внутрь. Таким образом враг оказался в небольших промежутках между тройками, будто между жерновами, которые крутились, перемалывая все, что попадало между ними, где куда ни повернись, со всех сторон вкруговую на головы румд сыпалась сверкающая на местном солнце земная сталь. Крепкие палки иногда доставали до цели, но это было незначительно, а вот в ответ тут же отзывались острые лезвия степных и гарийских мечей, без труда разрубая податливую плоть. Румды оказались весьма посредственными бойцами и, несмотря на их масштабы, да крепкие удары, все было закончено довольно быстро. Они так и не поняли, что произошло, погибнув всей численностью, практически не нанеся никакого урона оборонявшимся. На грубых, чужих лицах все же можно было прочитать удивление от непонимания происходящего и столь быстрого поражения, но и на лицах земной рати удивления было не меньше, особенно это касалось сирхов. Дети степи, не веря сами себе, с легкостью рубили агрессивных чужаков, чувствуя себя при этом защищенными, как никогда.

Зор и Качудай в бою на этот раз не участвовали, а лишь с открытыми ртами наблюдали за чудным волшебством быстрого боя.

– Десять! – Маргас стоял на пригорке неподалёку, продолжая командовать, когда все уже было кончено, – Держать строй! Осмотреться! – Бойцы внимательно оглядели все вокруг себя, держа оружие наизготовку. – Разойтись! – Тройки рассыпались, убедившись в отсутствии опасности, и отряд смешался, приняв прежнюю вольную форму.

Все растерянно смотрели на погибших румд, друг на друга, не веря, что всё так быстро закончилось, никто не погиб и даже не пострадал, за исключением у некоторых пары пропущенных легких ударов. Улыбки удивления стали появляться на лицах сирхов и даже на лицах гарийцев, которые впервые в жизни бились плечом к плечу с давними врагами, а теперь защищая друг друга и доверяя жизни степнякам.

– Урус-Зор, я такого даже представить себе не мог! – удивленно протянул Качудай, с открытым ртом глядя на поле-боя. Впервые за долгое время, да наверное даже за всю свою жизнь Качудай наблюдал за такой битвой, которую и битвой-то назвать язык не поворачивался. Все было четко, быстро и безоговорочно!

– Хей-дор, Мараджават-Зор, Газаяте-Ур! – выкрикнул Размид, выставив в небо испачканный кровью меч и двести глоток сирхов тут же подхватили: – Хе-Хей-дор, Мараджават-Зор, Газаяте-У-Ра! У-Ра! У-Ра!

– Урус-Зор, тебе за мараджават великий, – улыбнулся Качудай, – Приветствие на древне-сарихафатском! Не каждый жрец удостоится такого приветствия!

– Маргасу, а не мне! Знания его бесценны, что жизни все охранить смогли.

– Этот оборонительный строй Амур ещё придумал, когда только править начинал, – подошел Маргас, утирая испарину со лба, – Уфф! Сколько лет прошло, а будто вчера всё… – было видно, что здоровяк волновался и одновременно радовался удачному исходу боя. Он выдохнул устало, и присел на землю, мысленно благодаря богов за то, что никто из землян не погиб, значит, он всё делал правильно.

– Качудай, отдай команды, нельзя рассиживаться, в Урель затемно поспеть нужно, десница завтра истекает. Верно говорю, Ильм?

– Верно, Зор, десница поутру наступит, – безразлично ответил Тулеец.

– Что гнетет тебя так? – поинтересовался Зор, прищурив взгляд и не дожидаясь ответа, направился в сторону, откуда пришли незваные гости.

– Румды здесь! – замогильным голосом полным трагизма ответил тот.

– Каращеев ты не боишься, а румды тебя пугают? – вернулся Качудай, подобрал свой тюк, – Все готовы, уходим! Веди, Ильм!

Тулеец подхватился, торопливо устремившись следом за Зором. Отряд потихоньку двинулся следом, дозоры по обыкновению разошлись в стороны.

– Ответь, отчего так? – не унимался Качудай, быстро шагая рядом с Ильмом, заглядывая тому в глаза, – Они значительно слабее каращеев, но страх твой не в пример! Ты не боишься, что каращеи вас истребят, и они наверняка это смогут сделать без особого труда, а вы не сопротивляетесь и страха не имеете перед ними, но почему немеешь при виде этих?! – кивнул он за спину, где остались лежать мертвые румды.

– Каращеи жизни отнимают, а румды землю тревожат, и могут вовсе её погубить. За себя я не тревожусь. Мы погибнем, отдадим тела наши, но вскоре возродимся непременно, продолжив мастерить на благо всех земель. Плоть тленна, но она легко из тлена обратима в новом чистом обличии, а Тулея одна, она мать наша, как и Мидея для вас всегда матерью была. Мы дети земель в этой сути, в круге жизни общем, и гибель земли, это необратимая потеря, дети которой останутся сиротами. Они будут скитаться от чертога к чертогу, в поиске дома родного, а потом и вовсе позабудут его, лишь в сновидениях и в моменты чистых откровений смутно будут пробиваться те образы, тоскливо навевая смутные картины, которые иных будут гнать сквозь круг жизни, а иных в безумцев превращая, пути предавая истинные.

– И то верно толкуешь, хм… – согласился Качудай, нахмурив брови, – Земля, она ведь действительно матерь наша, а разве я в радости пребывать стану, коль покой её нарушат, изувечат, будто в грабеже беглом, звоном золота прельстясь. И что же румды тревожат во чреве Тулеи? Не спроста же они недра портят?

– Камень жизни берут, что в центре ярким пламенем жизнь нашу вершит, из тлена тела даря тулейцам славным.

– Хм… Тот камень наверняка дорогого стоит?

– Он жизнь дарит, и если погубить его, то и жизнь завершится, а земля мраком обернется, испустив дух свой. Я лишь знаю, что когда-то румды имели свою землю в ином круге, не в нашем, и она погибла, погасив свой свет. Вот они и скитаются из круга в круг, пытаясь пламенем других земель свою возродить, только не бывать тому, это словно новую душу в мертвое тело впустить, но только она не войдёт туда, незачем ей это.

– Ты не печалься, Ильм, мы не дадим твоей земле дух испустить, пока мараджават священный нести можем – не бывать тому! – подбодрил его Качудай и вдруг ярко ощутил в себе чувство обиды, непонятной жалости и отчаяния. Обида была на этот раз не за себя, не за свое, а за чужое, но словно за родное. Степняк давил в себе ком отчаяния за тулейца. Ему было сейчас его очень жалко, и он даже представил, как все те зеленоглазые его собратья, которых он еще пока не видел, но заочно, казалось, уже был знаком со всеми – гибнут. Они отдают жизни без права на возрождение, без права на полет под крылом Всевышнего. Эти мысли сильно взволновали Качудая, что он даже начал злиться, не понимая, как с этим совладать и хотелось непременно, как можно скорее изгнать всех румд, чтобы тулейцы более не тревожились. Качудай переживал в себе новое чувство, сбивавшее с толка – чувство сострадания, и оно добавляло чистого блеска его взгляду, твердости шагу, но подталкивало к пропасти, которую он еще не видел, но уже понимал, а пути назад не было, да он и не нужен был, теперь существовал только путь вперед. Мелкая дрожь пробежала по его телу, заставив встрепенуться, но тут же вкусив необычайное вдохновение от этих странных, порой неприятных, но чистых ощущений.

Глава 20

Закат на Тулее был долгим и его золотистый свет давал в полной мере насладиться красотой здешних пейзажей.

Отряд расположился за каменистой бровкой, за которой был крутой спуск вниз. Зор, Ильм и Качудай сидели у самого обрыва, выглядывая осторожно из-за скального выступа. Внизу протекала в спокойном течении полноводная река, чуть меньше Вишьи, а вдалеке, на расстоянии около тысячи шагов, она встречалась еще с тремя такими же реками, образовывая большое кольцо воды. Внутри него высился зеленеющий остров – немного пологий, местами обрывистый, с мелкими и крупными водопадами, ниспадающими в разливающееся внизу озеро, стремящееся в те реки. В центре острова возвышалась узкая остроконечная пирамида легкого изумрудного оттенка, одной гранью сверкавшая на золотистом закате. Вокруг пирамиды были выстроены не менее монументальные строения разных форм и высот. Сложенные из огромнейших круглых брёвен, имели причудливые окрасы по углам, были украшены разнообразной резьбой каких-то замысловатых узоров, растений, зверей, образов часто непонятных, но красивых.

Крыши, формой в те же четыре грани имели разную форму – одни вогнутые внутрь, другие наружу. Они словно переходили плавно друг в друга, повторявшие волну, исходившую из острого шпиля каждой, завершавшего строение. За пределами водного круга в промежутках рек росло по одному дереву, но настолько огромному, что те, которые довелось видеть ранее, были словно детвора по сравнению с этими четырьмя. По разные стороны вдалеке раскинулись уже знакомые широколиственные дубравы, и всё это на фоне золотистого заката. Зрелище было настолько завораживающим, что абсолютно все с полуоткрытыми от удивления ртами молча, будто заколдованные смотрели, не сводя взгляда уже достаточно долго, с тех пор, как достигли этого места.

– Это и есть Урель, – нарушил тишину Ильм, потянул носом воздух, зажмурившись на мгновение.

– Эх, я бы тоже тревожился, если бы румды на моей земле такую красоту испоганить попытались, – наконец высказался первым Маргас, – за такое и смерть не беда, а жизнь и дети продолжат, не велика потеря.

– Главное оставить место, где продолжить, – поддержал Качудай, – А уж кому продолжать – найдутся. Мдаа…! Попробуй взрасти потом такое из камня? Но вот почему на защиту не встаете, я понять все же не могу. Ты не серчай, Ильм, но пока не даётся мне то знание, хотя я пытаюсь, по чести пытаюсь…

– Не тревожь ум мыслями ненужными, придет время и понимание с ним, – одернул его Зор. – Выдвигаться пора! Если каращеи приходят с востока, как говорит Ильм, тогда нам еще закрепиться нужно на той стороне, а закат уж почти свершился, поспешать надобно. Маргас, ты знание свое крепче объясни всем еще раз, а то и два, чтобы никто и никогда…! – он сжал крепко кулак, и Маргас в ответ молча кивнул, – В тишине вперед! – Он поднялся, перескочил через каменистую бровку.

Зор спустился довольно шустро и неторопливой трусцой направлялся вдоль берега в сторону острова, а позади слышался монотонный бег всего отряда. Заранее решено было обойти остров стороной, чтобы не потревожить здешних обитателей и уйти на восток, в надежде перехватить каращеев еще на подходе, став оборонительной линией.

– Скажи, Урус-Зор… – нагнал его Качудай и заставил сменить бег на шаг, – Если я погибну, пообещай, что в Сарихафат весть отнесешь о том, как бывший куфир жизнь положил за землю нашу!?

– Не к месту речи, на то другое время нужно!

– Нет, Урус-Зор, другого может не случиться, а мне важно, чтобы ты отнёс такую весть. Отнёс с наказом, чтобы сирхи, кто жизни сохранить сумел, по чести Мидею нашу хранили далее в веках! Я корысть в том имею, не тая признаю, но я уже столько прошел, Урус-Зор, что смерти не убоюсь и никогда не испытывал трепета перед погибелью. Ты пойми меня, Урус-Зор – все шаги мои, они столь тяжелы для сирха, что в другой раз и не сможет сирх их одолеть. Я иду пока, и они идут, – кивнул Качудай назад, где следом двигался отряд, – Мы идём за всех сирхов, и жизни сложим за всех, но мне обидно станет, коль шаги наши утопят в невежестве, а когда ещё честь такая выпадет их свершить вновь? Посему, Урус-Зор, не серчай, а весть отнеси! Я знаю сирхов, ибо это род мой и честь нам выпала путь преодолеть за всех, но не все могут стоять здесь у рока, и рок тот не поймут, так пусть они о нашем знание примут!

Зор остановился, повернул голову, с прищуром взглянув в глаза степняка, – Сам отнесешь свои вести и сам поведаешь, как стоял у того рока! – улыбнулся гариец, хлопнул слегка Качудая по плечу и тихонько побежал, а Качудай уже знал, что Зор все сделал бы и без его просьб, иначе быть не могло.

Несмотря на неопределенное будущее и возможный скорый бой, исход которого совсем был неясен, Зор находился в приподнятом настроении. Он только что увидел в глазах Качудая полное отречение от самого себя. Степняк отдал себя в жертву ради всех сирхов, и единственным его желанием было только то, чтобы эту его жертву приняли, чтобы она не стала напрасной, это он называл корыстью, но оно таковой не являлось, потому, как не за себя он просил, а за всех. Зор искренне радовался за друга, за его помыслы и порывы, что стоили дорогого, может быть даже дороже всей его прежней жизни, а может быть вся прежняя жизнь и была тем самым мучительным ожиданием перед рывком вперед, хотя сейчас это уже не имело никакого значения.

– Урус-Зор! Урус-Зор! – резануло по слуху визгливым криком степняка где-то позади.

Зор словно очнулся от мыслей и в последний момент увернулся от летящей в него дубины. Он впервые в жизни не заметил опасность, настолько глубоко задумавшись, замечтавшись, что совершенно выпал из реальности на какое-то мгновение и чуть не поплатился за это. Из ближайшей рощи на него бежали с десяток румд, держа наготове свои палки. Они не издавали ни звука, лишь дробный топот сопровождал их появление. Где-то совсем далеко позади уже слышались команды Маргаса. Бойцы группировались на ходу, ускоряясь. Не дожидаясь, гариец рванул в сторону противника, как вдруг вдалеке с двух сторон в уже плотных сумерках золотистой ночи, словно из-под земли появились еще две группы румд, сравнимых по численности с их отрядом, не меньше, затем еще столько же и еще. Они появлялись в разных местах мелкими и крупными отрядами. Расхитители недр являли собой уже полноценное войско, превосходившее земную рать раз в десять как минимум. Румды тут же двинули навстречу, полностью преградив путь к острову, а несколько меньших отрядов, закрыли дорогу к отходу. Такого не ожидал никто, но удивляться уже было некогда. Гарийцы с сирхами вновь группировались в тройки, тройки в десятки и далее, создавая собой нечто похожее на множества пчелиных сот. Маргас в спешке командовал, что-то на ходу корректируя, объясняя, что не успел ранее. Оборона строилась быстро, но без суеты и растерянности. Закаленные в боях мидейцы уже не боялись ничего и ничему не удивлялись.