Семь мелодий уходящей эпохи

Делегат

Человек слаб, а искушений множество, и необоримая сила некоторых надежно проверена временем – деньги, власть, роковые женщины. Тут только глубоко нездоровый на голову человек или фанатичный сектант-аскет, вымирающий философ специального свойства, ну и еще питерский математик Перельман способны убрать руку, отвести взгляд, обнулить помыслы.

Впрочем, бывают искушения вполне обыденные, не предполагающие глубокой жизненной стратегии и эпических компромиссов, где легко избежать измены, не допускать разрушительных сделок с совестью, пусть и выгодных, не попирать расчетливо дружбу, проверенную годами – так, украсть немного и без ущерба, сходить налево в командировке для укрепления чувств к жене любимой, кивать подобострастно дураку начальнику, ибо в России начальник всегда прав по умолчанию.

Кто так не делал, пусть сам в себя кинет камнем, дабы не иметь никогда соблазна кинуть его в другого.

Я же сегодня про отдельный тип искушения – искушения фантазийные. Казаться, а не быть – искушение достаточно древнее, о чем еще Гоголь блестяще поведал миру в бессмертном и поучительном «Ревизоре».

Ступал и я на стезю имени Хлестакова, впрочем, совсем мало, можно сказать камерно и без необратимых гуманитарных потрясений.

В далеком январе 81-го года пришел я домой достаточно поздно в агрегатной кондиции «весьма сугуб собой». Мама стала ругать меня за хмельное состояние, несовместимое с образом молодого человека, получающего высшее образование. Она разогревала остывшие котлеты и громко печалилась тому, что сын ее получился непутевый, совсем не похожий на своего отца, который хоть и оставался художником широкого свойства, но при этом был устремлен, а посему уважаем на работе, защитил диссертацию и стал профессором. Широкий угол падения яблока от родительской яблони ее расстраивал. Котлеты на сковороде уже пошли на четвертый оборот, а она все говорила и говорила об отсутствии у меня стратегической жизненной цели.

Я не хотел есть, я хотел спать и еще хотел быть хорошим сыном, которым всякой матери надлежит широко гордиться. Сам не знаю отчего я уселся на кухонный подоконник и обратился к маме со встречным упреком.

– Вот, ты, мама, меня ругаешь, а главного не замечаешь. Понимаю, большое видится на расстоянии. Я для тебя любимый сынуля, не более, а людям со стороны я, оказывается, открываюсь совсем другими качествами. Короче так, меня от факультета посылают делегатом на XXV съезд КПСС. Вот такую перипетию я с друзьями сегодня осмысливал.

– Врешь или правда?

– Не вру, чистая правда! Правда, не вру! – добавил я для убедительности.

И хотя моя мама немедленно отвернулась от плиты, обративши всю себя на меня, да и готовила она не на жаровне с углями, а на газу, бледное лицо ее вдруг стало наполняться невиданным до сей поры алым румянцем. Маленькая и немного сутулая, она вдруг стремительно двинулась расправленными плечами вверх, превращаясь из тихой домохозяйки в плакат «Родина-мать зовет».

Мама распахнула в объятиях руки и, сделав один решительный шаг на шестиметровой кухне, принялась трусить меня яростно, словно я отправлялся не на съезд единственной в стране партии в конце следующего месяца, а вернулся с долгой войны минуту-другую назад.

Хмель стремительно покидал меня, вытесняемый поселившимся внутри чувством стыда и глубокого удивления.

Стыдно было и оттого, что я соврал маме, и от обретенного результата. Удивление же вызывала стремительная и неожиданная метаморфоза, когда тихая жена почти диссидента с умеренно критичным отношением к текущему курсу правящей партии за долю минуты превращается в фанатичную мать горьковского революционера Павла Власова.

Дальше я ел котлеты, а мама сидела подле меня, подперев лицо ладонями, и восторженно говорила, говорила, говорила. Говорила она о том, что никогда во мне не сомневалась, что отнестись к доверию старших товарищей нужно со всей серьезностью и что костюм мне надо купить новый, можно бы и в отцовском во Дворец съездов, а что если с Брежневым придется фотографироваться?

Я мучительно долго жевал котлеты, прикидывая, как лучше признаться маме про мой неожиданный обман.

Прошло совсем немного лет, и опять я впал в искушение удивить окружающих, добавив к своему невнятному мимолетному образу неожиданной государственной значительности и ощущения тайны.

Работал я после армии в ДК ГУВД в должности режиссера и готовил вечер для московской милиции. Не помню подробностей, но в одну из пятниц я прихватил с работы красную папку, чтобы в выходные поработать над сценарием.

Плюхнулся я в метро посредине шестиместного дивана и раскрыл означенную папку. По замыслу руководства на вечере планировалось методами массового народного искусства и посредством проникновенного художественного слова, слайдов и суровой мужской песни рассказать о некоторых сотрудниках доблестной милиции. Я запросил информацию о предполагаемых героях вечера и собирался уже в дороге поработать с материалом. Оказалось, что материал мне предоставили в виде копий служебных характеристик с фото в форме. На каждой характеристике стоял большой убедительный штамп с надписью «Секретно». Может быть, было написано «Совершенно секретно», может быть еще были надписи «не выносить» и «в случае пожара выносить в первую очередь» – сейчас трудно вспомнить. Капитан Пулькин (здесь и далее фамилии вымышленные), майор Дубинин, капитан Свистулькин – мне предстояло определить интересные факты из их биографии, а я вместо этого явил посторонним, а, следовательно, вероятному врагу, бумаги исключительно секретного свойства. Ксероксы в то время были еще редкостью и любая бумага с печатями и машинописным текстом вне учреждений бросалась в глаза, пробуждала интерес и уважение.

Девушка слева и дедушка в очках с другой стороны стали брать воздух для дыхания реже, старательно отслеживая мои манипуляции по болезненной для их глаз траектории. Впрочем, уже и другие пассажиры смотрели с уважением и интересом и на меня, и на бумаги, которые я теперь изучал с очевидным вниманием и ответственностью. Я понял, что меньше всего в данной ситуации я представляюсь им режиссером театрализованных праздников и представлений.

А вот и замечательно, пусть знают, какой значительный человек с ними сейчас в одном вагоне едет, по одним улицам ступает, в одном городе живет! Молодой, ответственный, а в штатском потому, что работа такая – мундир с майорскими погонами у меня строго по праздникам.

Теперь мне очень не хватало голоса Ефима Капеляна про характер нордический.

У меня характер нордический, у меня! С коллегами по работе сдержан, в связях порочащих меня не замечен, беспощаден к врагам СССР и предателям в собственном окружении. Я сложил документы ровной стопкой, устало посмотрел в пустоту перед собой и взял в руки красный карандаш. Карандаш в моей руке совсем не дрогнул, когда в правом углу личного дела капитана Пулькина я неожиданно и для себя самого крупно стал писать резолюцию – «Уволить». И следом «старший следователь Смирнов», и подпись – не свою, майора Смирнова, конечно.

Девушка из ГУМа

Московский ноябрь 1982 года был теплым и бесснежным. Это вовсе не отменяло ежедневного чахоточного неба, скребущего не только крыши самых низких хрущевских домов, но и всего меня до самого главного бытийного контура.

Печаль конкретна и определена по срокам: через неделю в армию, а там как судьбе угодно. Старенький черно-белый «Рекорд» осыпает надежды на мирную жизнь, ежевечерне напоминая мирянам в СССР о неизбежной войне с мировым империализмом под руководством США.

Дядя Сэм машет першингами из-за океана, третья мировая стучит в жилища и сердца советских граждан, а в животе моей жены стучит и ворочается мой сын, которому, возможно, не случится увидеть отца, ибо…

«Ибо» пока не случилось, и мы с женой едем в ГУМ. Цель поездки конкретна, а надежды на успех некрупные. Нам нужна хозяйственная сумка на колесах. Когда я буду солдатом, жене одной придется ходить в магазин на раздобытки, и сумка на колесах могла бы сделать этот процесс более гуманным или даже комфортным.

Очередь из хозяйственного отдела ГУМа вываливалась в проезд Сапунова. Мы подперли очередь в ее окончании, а уж потом стали спрашивать: «Что дают?». Это могла быть туалетная бумага, хозяйственное мыло, но оказалось, что дают сумки на роликах. Именно сумки, а не стариковские тележки. Высокие клетчатые сумки на прямоугольной платформе, где снизу аж четыре аккуратных ролика.

Надежда расширила мне грудь, но совсем ненадолго. Возможно, сумок было много, но величина очереди не давала повода для оптимизма. Миряне молча, но нервно уплотнялись на подходе к дверям, обрастая твердыми локтями и выразительными затылками. Через эту же дверь на улицу вываливались взъерошенные счастливчики, обретшие заветную хозяйственную обнову. Когда мы миновали дверь и вдавились в торговый зал, бесперспективность мероприятия стала очевидной. Продавцы у заветного прилавка кричали, что сумок осталось мало и нет нужды гражданам создавать толпу от самого входа.

Это правда, многим, кто стоял впереди нас, сумок не досталось, товар закончился минут через пятнадцать. Мы же в это время уже спускались в метро с заветной покупкой.

Сработала моя смекалка, не ахти какая затея, но результат был положительный, и это было приятно.

Понимая, что стоим мы зря, я протиснулся к прилавку. Там я выбрал глазами самую свободную от дел ученицу продавца и открыл с ней бесхитростную беседу. Начал я с того, что достал из кармана повестку, потом показал ей жену, которую вовсе и не было видно в толпе. Я объяснил ей, что сумка нужна нам для положительного завершения беременности и последующего обеспечения моего сына продуктами питания. Я сказал ей, что это очень поможет мне спокойно бить врага на его территории, не отвлекаясь на мародерство. Я еще был готов много чего сказать убедительного, но оного не понадобилось. Девушка через минуту принесла мне квитанцию на оплату.

А сумка оказалась жутким дерьмом! В загруженном состоянии она не стояла, а падала на бок. По асфальту не катилась прямо, а перекручивалась как маленький алкаш, и ее приходилось поднимать и нести как обычный баул, при этом металлическая платформа с роликами нещадно била по ногам, оставляя синяки и ссадины.

А девушка была замечательная! Имя ее неизвестно, поступок значимый и конкретный. Лучи ее добра (так сейчас модно называть импульсивные порывы души) оказались длинными и светлыми, проскользнув сквозь немалое время поперек плотных и мутных исторических формаций.

В шаге от развода

Я женат без малого тридцать один год, но как устроена голова моей жены для меня и сегодня самая большая загадка.

В эти морозные и снежные дни мне нужно было встретить ее у метро и привезти домой. Наскоро освободив машину от снега, дабы не учинять другим водителям метель на дороге, я за три минуты выполнил миссию и уже парковал машину около подъезда. Неотогретое стекло за спиной, покрытое льдом в полосочку, давало мне мало обзора, и я попросил жену сообщить мне голосом снаружи расстояние до задней машины, которая плохо угадывалась еще и потому, что представляла собой сплошной белоснежный сугроб.

– У тебя есть еще целый метр, – услышал я уверенный голос жены.

– Хорошо, а с колесами что?

Руль располагался ровно, но я отвлекся, выпуская жену, подавая ей сумки и теперь имел сомнение.

– Колеса ровно стоят.

Она ответила без паузы, и я, уверенно тронув педаль газа, дал задний ход и немедленно уперся колесами в бордюр – руль был вывернут на один полный поворот вправо.

– Ты про какие колеса мне сказала? – спросил я жену, когда вылез из машины.

– Про задние, а про какие еще? Ты же назад едешь.

– По-твоему, задние колеса у машины поворотные? – спросил я ее, полагая, что она все же шутит.

– А разве нет?

На улице минус 20, но мне сделалось жарко от осознания страшной правды.

– Нет, задние колеса у машины не поворачиваются!

Это какой-то цирк Дю Солей! Я так разнервничался, что не мог набрать кодовый замок на двери подъезда. Эта женщина 10 лет ездила в самые плотные часы на работу в центр Москвы с краины и обратно, имея за все это время одну аварию не по своей вине, замечательно парковалась, брюнетка от рождения.

Дома я принялся рисовать ей схематично отличия машин с разным типом привода, ибо в лифте она пошла дальше в своих откровениях, сообщив мне, что только теперь ей открылось: задние колеса поворачиваются у машин с задним приводом.

– Потому что это логично! – сказала она уверенно в свое оправдание.

– Где ты видишь логику, если у нас машина с передним приводом!

Я был близок к припадку. Когда я успокоился, жена призналась, что ей самой теперь очень интересно, относится ли это знание к разряду специальных мужских или является общечеловеческим, поэтому нужно спросить нашу дочь, а при случае и подруг, что они думают по этому поводу.

Дочь очень взрослая и живет далеко-далеко. Вечером, поболтав по Скайпу о главном, жена спросила ее, какие колеса у машины поворотные. Дочь брюнетов – автолюбитель с пятилетним стажем – удивилась странному вопросу и ответила без промедления:

– У переднего привода – передние, у заднего – задние! Мам, ты чего?..

Промысел божий

Осенью прошлого года оказался я во дворе одной окраинной московской церкви. Хорошая и любимая родственница по линии жены ушла из жизни, и мы ждали очереди на отпевание. Ветреная с липкой влагой и безрадостным небесным свинцом погода усугубила мое тихое настроение, превратив его очень скоро во всамделишную кладбищенскую печаль.

Неожиданно мое внимание привлек сияющий лаком большой серебристый кроссовер, который в отличие от наших машин был пропущен внутрь церковного двора, даже на самую его середину. Почти сразу у машины появился служитель культа в своей специальной одежде, с чашей для святой воды и кадилом. Они недолго что-то обсудили с водителем – усталым коренастым толстяком кризисного возраста, и началось таинство. Водитель держал двумя руками чашу, а священник начал яростно орошать святой водой в нужных местах, усиливая процедуру рваными клубами дыма, который размещался у него в кадиле.

Обойдя машину по кругу, оросив влагой и салон, и багажное пространство, и моторный отсек, священник, по моим предположениям, завершил обряд, однако водитель что-то сказал ему, и тот вновь начал брызгать и махать кадилом. Видимо, водитель попросил его уделить внимание отдельным деталям машины. После того, как водой были пролиты все четыре колеса, водитель снова открыл капот. По моим предположениям они отдельно освятили блок головки цилиндров, АБС, расширительный бачок для тормозной жижи и подкапотный блок предохранителей.

Есть у меня сомнения относительно аккумулятора, но это не очень принципиально на фоне общей великолепной работы по расширенному регламенту. В итоге священник засеменил в церковь, водитель вытирал водительское сидение от избытков божественной влаги, а я думал об устройстве окружающего мира – не широко, приземленно, с элементами гордыни, как и положено ортодоксальному атеисту.

Толстяк завел своего железного коня и уже почти начал движение, когда я заметил, что широкий капот его машины не закрыт, а просто опущен. Может, и не задерет его, подумал я, а с другой стороны, выедет он на МКАД, притопит свои 140-150, плюс встречный порывистый ветер…

Кроссовер уехал, а я остался посредине церковного двора с глубоким мозговым ребусом: есть ли моя роль и прямая зависимость от проведенного обряда, не явился ли я толстяку случайным ангелом, частью божьего промысла… Сколь мой поступок определен моею личной прихотью или напротив… или поперек… или… вообще…

Любовь и проруби

Когда мне было сроку немного больше, чем Христу, и немного меньше, чем мертвому товарищу Пушкину, задумал я омывать свое тело в водах хитрого слияния великих отечественных рек.

Тут тебе и Волга, тут тебе и еще разное-рукотворное, все втекает в столицу и углубляется каналом в ее лоно.

Начал с ранней осени и сам не заметил, что спускаясь в воду, опираюсь руками о кромку ледяного сруба. Общество моржей обводного канала не предполагало клятвы и расписания, а потому на крутом берегу тушинского гидротехнического сооружения собирались самые ленивые и свободные от заводского гудка обыватели, способные встать с кровати много позже всей остальной страны.

Я был молод и рьян. Пробежав три километра от дома до проруби, я немедленно заныривал «по горячему» и уж потом приходил в себя, осматриваясь по сторонам и кивая головой редким соратникам по самоистязанию. После омовения я качал на брусьях место где помещается пресс, лупил остервенело японские маваши-гири по стволам удивленных отечественных дерев. Другие спортсмены нашего клуба занимались по своей индивидуальной программе, искренне полагая, что именно она уведет их от смерти дальше остальных, на два плевка, на четыре затяжки, увернет от кирпича с крыши, спасет от бледной поганки, поможет выжить в лютый холод.

Да, был у нас один большой человек, величина которого определялась не ростом, а совокупным размером. Он приходил на берег, громко охая, большое лицо его, красное как советский флаг, позволяло мне не путать его с другими соклубниками, а запах сивухи с чесноком до середины дня сообщал всем жителям улицы Лодочная, что Петр опять в канале купался.

Осмотревшись со временем на берегу, попривыкнув, расслабившись, я обрел способность отмечать некоторые бытийные детали. Так, мне открылось, что если на берег приходит стонущий от головной боли Петр, на продольной дорожке канала обязательно возникает неуклюжая фигура народной русской бабы, которой глубоко за тридцать, но, возможно, нет пятидесяти. Игривая сфера из махера немного нарушала общий диаметр тела, но круглое и широкое лицо городской барышни являло мне ее общий интерес к жизни вообще, отдельный огромный интерес к Петру и совокупное хорошее настроение.

Петр давно заметил корреляцию ее променадов со своим появлением и тяготился.

Тетенька, напротив, с каждым разом круги делала короче, и улыбка ее при взгляде на Петра обретала оттенки игривого кокетства с элементами материнского садизма.

Петр после громкого и короткого погружения в ледяную воду отечественной реки не очень заморачивался красотою и сложностью физического упражнения. Он любил сесть широкой задницей в нетоптаный собачниками снег и топить его минут пятнадцать до получения устойчивого ледяного слепка. Это как посмертная маска Пушкина, только не лица и не из гипса. Петро-жопы, как конские круги на песке вполне уже стали частью местного ландшафта, ввергая в раздумье многих случайных прохожих, которые, не зная природы данного явления, задумчиво рассматривали посредине рабочего зимнего дня оттиски ягодиц своего крупного современника.

Впрочем, настал день, и настал он совсем скоро, когда тетенька перестала нарезать круги, а просто подошла по радиусу к сидящему в сугробе Петру и сказала ему слова главные, что готовила много дней, я так думаю, как могла бы это сделать Ларина Т. или другая женщина из книжек века прошлого. Возможно от незнания, неловкости, особенностей речевого и остальных аппаратов тела, все, что она сказала, прозвучало очень громко. Очень громко, так громко, что это было слышно на другом берегу канала, думаю, что и в домах по соседству.

– Вот, я смотрю на вас, вы все пыжитесь и корячитесь, здоровья не щадя, а морда все равно красная у вас, ну, точно, как свинка.

Ее я долго и много видел потом по утрам, а Петр с того дня пропал. Совсем пропал. Впрочем, совсем пропал, это когда по весне растаял вдоль канала снег, унеся с собой последние петро-жопы.

Душный август

Я опух от безделья – до первого сентября еще две недели, со съемной дачи мои родители убежали по причине затяжных дождей, но дожди закончились как-то сразу в один день, и солнце принялось отрываться напоследок перед полугодовой хмурой московской чахоткой. Я хотел на дачу к друзьям, к хмельным юношеским кострам в ночи, но мои родители наше возвращение на дачу оттягивали.

Впрочем, не я один торчал в Москве. Встретил я на улице своего одноклассника, назовем его Глеб Скамейкин. Глеб Скамейкин был человек заметный – резкий, независимый и непременно свободолюбивый. У него не было отца, но был улетный катушечный магнитофон Юпитер, который умел работать вертикально – стерео, многоскоростной и пр. Я был не заметный, потому что жил не ярко и не шумно (так заточили меня родители) и имел излишнюю способность к внутренней задумчивости. Сейчас это называется словом «мутный». Впрочем, мои социально-психологические фильтры мало кого напрягали в среде одноклассников. Все легко дружили со всеми.

У меня не было магнитофона Юпитер. Можно сказать, что у меня вообще не было магнитофона, потому что то, на чем я слушал магнитные пленки называлось магнитофонная приставка Нота-303. Эдакая инновация времен развитого социализма – железный ящик без усилителя и динамиков, который нужно было втыкать в радиолу, усилитель и пр.

Другими словами, пришел я к Глебу Скамейкину на свой велосипед Орленок записать импортной музыки с его Лады (примерно так).

Много часов, упутанные проводами, мы писали что-то очень волнительно-далекое и волшебное по звуку (Эмерсон, Лэйк энд Палмер и еще что-то). Скамейкин набивал папиросы Беломор какой-то травой и курил-курил отчаянно. Он предложил и мне дернуть для приличия, сказав, что Джагера трудно всосать без правильного курева. Я ответил ему, что Джагер мне совсем не нравится и курить я тоже не буду. Он, впрочем и не настаивал.

Уложив свой недомагнитофон в большую хозяйственную сумку, я простился под вечер с Глебом Скамейкиным и отправился в сторону своего обиталища.

Возможно, конопляный кумар от папирос приятеля или просто духота и влажность атмосферного свойства воспалили мою голову и я, помимо определенного утомления физического, стал испытывать напряжение совести – большая часть дня засунута коту под хвост. Еще неизвестно, как мне услышится эта музыка дома и какого качества в итоге получилась запись, но мысли о проведенном без созидательной пользы времени меня устыдили.

Возможно, таким самоедством я занимался бы до самого дома, только ступив с тротуара на районную дорогу, я увидел овощной ящик, который неожиданно упал мне под ноги. Собственно, рядом со мной на неровной дороге подскочил проезжавший грузовик, и из его кузова выпрыгнул ящик, чудом не прибивший меня, начиная с верхней доли головы. Ящик со спелым треском упал на асфальт и щедро рассыпался у моих ног великолепными белыми кабачками.

Наверное у Глеба С. была хорошая трава, иначе как объяснить то, что я, человек гуманитарный, законопослушный и задумчивый, немедленно проявил себя как циничный хозяйственник, как шустрый ротный каптер из жизни будущей…