Семь мелодий уходящей эпохи

Под обоями

Делаю ремонт в квартире, и ничего мне писать не хочется. Днем нет времени, а вечером нет сил и уверенного желания заниматься нанизыванием букв на компьютерный монитор.

Ремонт у меня уже третий год. Одну комнату я делаю два или три месяца, потом небольшой перерыв на неопределенное время. Почему на одну комнату уходит столько времени? Это потому, что у меня разновысокие потолочные плиты, и я их выравниваю по маякам, нужно время на просушку шпаклевочных слоев.

Самое противное в ремонте – созидательное разрушение. Каждую комнату я обдираю до бетона, разбиваю угловые и межплитные швы. Из потолочных недр вместе с песком мне на голову сыпятся окурки сигарет «Дымок» и «Прима», эдакий привет от строителей из далеких семидесятых. Ремонтный креатив прошлых жильцов квартиры возвращает меня в царство скудной методологии, где бинт медицинский, вмазанный в штукатурку, вполне заменяет краеугольный камень, ибо потянув за него сильней разумного я рискую непредсказуемо разрушить межкомнатные стены.

В моей квартире больше не будет обоев, все стены я старательно готовлю под покраску. Слои старых обоев иногда отпадают от стены легко и громко, открывая взгляду желтые газетные страницы.

«Товарищ Пельше встретился с читателями газеты «Правда»… Это правда, так и было, если об этом в газете написали. А потом Пельше умер, и я его хоронил в составе дивизии Дзержинского, где отбывал срочную службу. «Бери Пельше – кидай дальше!» – таким политическим слоганом отметил я для себя сей скорбный акт во времена ППП (пятилетки пышных похорон).

В первый день лета 1983 года я стоял в оцеплении на Пушкинской площади лицом к улице Горького, спиной к памятнику планетарного поэта. В колонном зале дома союзов началось прощание с остывшим телом пламенного революционера, но, вопреки оптимистическим расчетам властей московский народ не ломился к номенклатурному гробу, и на выходе из метро Пушкинская плотная цепь солдат вызывала у горожан лишь мимолетное недоумение. Уже через секунду-другую выходящие из метро граждане начинали посильно и сдержанно радоваться ясному июньскому дню, устремляя свой ход для реализации индивидуальных замыслов и пожеланий.

Я хорошо вижу вход в кафе «Лира», где находится культовый московский бар. Говорят, что про него пела «Машина времени»: «У дверей заведенья народа скопленье…», но что я могу рассказать про него молодому бойцу Пичугину из полумертвой деревеньки, что под городом Псковом, который стоит слева от меня.

– Слушай, вон там, уже студентом, я выпил свой первый в жизни коктейль «Шампань-коблер». Не молчи, реагируй.

«Да, старик, уважаю твою ностальгию, это совсем не просто – тащить службу в родном городе, где родился и вырос. Особенно непросто, когда разлуку с домом и семьей множат и такие неожиданно нахлынувшие воспоминания».

Примерно это я хотел услышать от Пичугина. Собственно, Пичугин примерно это и сказал мне, только у него все это уместилось в привычное уху и языку емкое солдатское матерное слово.

Я не стал более множить печали Пичугину, умолчав, что слева от нас Елисеевский магазин, а сразу за ним через Козицкий переулок – дом, где в полуподвальном этаже с окном, вросшим до половины в асфальт прошли два первых года моей негромкой жизни. В нашей бывшей коммунальной квартире теперь магазин «Овощи-фрукты». А там, у кафельной стены, где сейчас гудит и нервно вздрагивает аппарат для продажи разливного масла, стояла моя детская кровать… Картины мира в раннем детстве являлись мне обрезанными верхним краем подвального окна, где от людей на уровне моего лица я видел только ноги, не умея еще определять ни их число, ни пол, ни возраст тела за кадром.

Через два года подвал расселили, и мы уехали из центра в Черемушки, обретя статус жителей популярной в те годы городской окраины.

Теперь – не только целиковые полноразмерные люди, но и нарядные трамваи, иногда лошадь старьевщика, впряженная в телегу, и очень много предзакатного неба, часто с самолетом, заходящим на Внуково, теперь через окно новой квартиры я видел целый мир.

Хоронили Пельше Арвида Яновича на следующий день. Это были мои первые «высокие» похороны. Брежнев умер за десять дней до моего прихода в дивизию, а похороны Андропова я удачно пропущу в следующем феврале, кантуясь с осложненным бронхитом в госпитале МВД. Помню, что часа за три до начала мероприятия нас стали расставлять на Красной площади. Продольными и перпендикулярными солдатскими цепочками сердце нашей Родины поделили на ровные квадраты или прямоугольники размером с волейбольную площадку. Наш батальон оказался в самом центре Красной площади между ГУМом и мавзолеем. Через какое-то время внутрь каждой площадки вошли по два сотрудника в однотипных гражданских костюмах. У каждого из них был складной зонтик. Уж не знаю, обычный это был зонтик или зонтик специального назначения, но однотипные сотрудники вели себя раскованно, шутили с нашими бойцами, не забывая поглядывать на наручные часы.

Прошло еще какое-то время, и площадь стала заполняться «обычным» народом. Скорбящих в неутешном горе представителей трудовых коллективов столицы подвозили на автобусах и системно запускали в сектора, ограниченные нашими телами. С момента их появления я уже не мог поворачивать голову в сторону мавзолея и совсем не представляю, как там все происходило. Удивило меня, что приехавшие для проводов государственного тела «рядовые москвичи» мало скорбны лицом, шумны, задорны, дамы средних лет плотно пытались общаться с ближайшими бойцами, постоянно чередуя абстрактное материнство с умеренным девичьим кокетством. В какой-то момент мне показалось, что о покойнике правильно скорблю только я. Оказалось, что я ошибся. Проверенные в деле представители трудовых коллективов копили свою посильную скорбь до момента ее истребования, который и наступил с приходом на трибуну мавзолея генсека Андропова и его политических сослуживцев. Теперь я увидел другие лица, где и уместная скорбь, и верность избранному курсу, и сокрушительная уверенность советского человека в завтрашнем дне…

Наконец дело дошло и до урны с прахом. Многие женщины совершенно неожиданно для меня развернулись к мавзолею спиной, продолжая с интересом следить за ходом церемонии уже через зеркала своих пудрениц и косметичек, поднятых высоко над головой…

Хорошо мечтать и строить планы в статичном солдатском строю, думать о жене и о маленькой дочери, которой скоро четыре месяца…

Чистовое ошкуривание стены в свете мощной лампы, оттеняющей все огрехи финишной шпаклевки, занятие механическое и монотонное, руки заняты, а голова свободна для новой встречи в дрожащем тумане прошедшего времени.

O tempora, o mores!

В моем сознательном детстве у меня было мало игрушек, но все они были очень любимые. Белая легковая пластмассовая машинка «Татра», у которой кузов крепился к инерционному шасси двойной резинкой для трусов, металлический автокран, на крюк которого я почему-то цеплял сырую картофелину, большой жестяной троллейбус на батарейках, у которого даже светились фары, и он сам катался по комнате.

Заветных мечт и сложных желаний я до пяти лет не имел, а потому всегда знал, чем себя занять в минуты детского досуга на большом ковре посредине большой комнаты в нашей маленькой хрущевской квартире. Я не считал, что у меня мало игрушек – у моих приятелей набор востребованных для игры предметов тоже вполне можно было сосчитать на пальцах одной руки.

Это длилось ровно до того времени, пока у моего лучшего друга, что жил этажом выше, не появилась детская железная дорога. Впрочем, наверное я все же хотел электрического пингвина со светящимися глазами – такой электрический пингвин был у нас в детском саду. Еще я хотел летающие колпачки, еще набор «Ловись рыбка” с картонными рыбами, которых нужно было ловить на маленькую удочку с подковообразным магнитом вместо крючка. Впрочем, худо-бедно иногда удавалось поиграть в эти игрушки в детском саду.

Когда я пошел в школу и границы чувственного мира для меня раздвинулись, захотелось мне игрушек новых и даже совсем заграничных: теперь некоторые мои новые приятели из класса удивляли меня образцами западного детпрома.

Впрочем, хотел-перехотел. Я не был завистлив и успокаивал себя в итоге убеждением, что все у меня когда-нибудь будет.

В ранне-зрелом возрасте я очень ответственно покупал игрушки для дочери. Конечно, легче и совсем приятней это было бы делать для сына, но мечты о совместном многочасовом походе за мужскими подарками я отложил до появления внука.

Впрочем, случился праздник на моей улице много раньше. Возникла у нас в семье несколько лет назад приятная необходимость делать осмысленные гендерные подарки внучатому племяннику жены – шустрому гиперактивному первокласснику.

Помню, как я старательно погрузился в отдел с машинами, тракторами, строительными кранами и прочими игровыми атрибутами счастливого и правильного мальчукового досуга. Я уже держал в руках коробку с американской штурмовой винтовкой М-16, исполненной в натуральную величину, глаза мои горели от возбуждения. Эх, сколько бы я своих дворовых друзей ухандокал бы одним видом этого карамультука без всякого боя.

– Не спеши! – сказала мне жена, – правильно будет позвонить его матери и спросить, что он хочет сам.

– Какая необходимость в этом! Это офигительный подарок, главное, чтобы он не описался от радости на пороге. Мне бы кто в моем детстве…

Жена, впрочем, уже набирала номер племянницы.

– Вот, что я тебе говорила, мальчик хочет Бакугана.

– Кто это или что?

Я немедленно вспомнил из мохнатого прошлого студента по фамилии Лагукан, а потом понял, что в моей плотно наполненной голове неожиданно образовалась непредвиденная вакуумная полость.

– Пойдем разбираться, – ответила жена и решительно устремилась к консультанту в яркой магазинной униформе.

– Я не понимаю, что это такое и как в это можно играть. Какой тут вообще может быть смысл или научательное свойство.

Жена тоже скисла при виде фантастических цветастых шаров, но от ответа воздержалась.

– Я понимаю, например, кубик Рубика или шарик Марика какой-нибудь, но в это говно как ребенок будет играть! Это же пластмассовый рак мозга и его метастазы!

Надо сказать, что мальчику Бакуган очень понравился, и он целый вечер мне рассказывал про коварный мир бакуганов и их многообразие.

Возможно, мальчик повзрослеет, и через год ему захочется настоящей мальчишеской игрушки, думал я, глядя на противный трансформирующийся шар.

Через год я опять бодро направился в отдел «правильных» игрушек.

– Не старайся! В этом году мальчик хочет Биониклов.

Уже по названию я понял, что нам, как и в прошлом году, придется трясти магазинного консультанта.

Чудовищный трансформер от фирмы Лего занимал пылкий ум мужающего ребенка.

– Давай не пойдем на поводу и купим ребенку нормальную человеческую игрушку. Вон, какие замечательные машины на радиоуправлении. Я в его возрасте все время за металлическим конструктором проводил.

– Давай сделаем, как хочет ребенок.

Я не стал возражать, и новый чудовищный монстр с супермечами вместо рук, на гусеницах вместо ног, с космическими лазерами на груди и атомной бомбой в заднице весь вечер занимал ум юного командира мутантов.

В следующем году мы уже сделали все правильно – заказали подарок заранее по интернету. Теперь внучатого юношу волновала лаборатория юного химика.

– Вот и славно, – сказал я жене, – мальчик взрослеет и возвращается на накатанную человечеством колею. Ничего не имею против самого хорошего химического набора.

– Я хочу синтезировать яды, – сказал мне именинник на ухо за праздничным столом.

– Зачем тебе, такому хорошему мальчику, нужны яды? Можно же просто выращивать кристаллы поваренной соли или в фиксаж таблетку гидроперита бросить, – поделился я с ним своими знаниями о самостоятельной подростковой химии.

– Я и мой друг Петя Печенкин любим все про мертвецов и про смерть. Яд нам нужен для опытов.

Внучатый явно не чувствовал во мне потенциального предателя.

O tempora, o mores! Что год грядущий нам готовит?…

Глухо-не-мой день

Жизнь в большом современном городе, особенно если это Москва, заставляет человека разумного быть внимательным и осторожным, вырабатывать необходимые навыки и следовать определенным правилам. Впрочем, иногда даже стройная и отлаженная система может дать неожиданные сбои.

В свое время я настойчиво пытался прививать жене и дочери навыки по организации комфортного передвижения в метрополитене. Объяснял, почему не надо садиться в начало любого вагона, где пассивная вагонная вентиляция имеет мертвую зону и жарким летом даже у абсолютно здорового и худого человека уже через минуту по шее начинает струиться пот. Как по вытертому ногами полу на перроне определить место двери остановившегося вагона. Почему нельзя располагаться в вагоне с сумкой на плече или в песцовой шапке у открывающейся двери.

Потом пришла пора новых «как нельзя» и «как надо» применительно к реалиям автовождения, передвижения по современному капиталистическому городу, шоппинга, сбора грибов, путешествий, пикников, защиты жилища, безопасности собственных детей. В этих вопросах, как мне казалось, я достиг совершенства.

Перед самым новым годом мы с женой одновременно остались без автомобилей – сработал знакомый мне закон подлости: если у вас несколько автомобилей, то ломаются они одновременно. А нам в банк, именно сегодня и желательно побыстрее.

– Будем ловить машину, – сказала мне жена и с тоской посмотрела на грязный бруствер сугроба, который отделял нас от дороги.

– Ну, что же ты их не останавливаешь, вон сколько машин мимо едет. Подними руку, холодно же.

Вот мне и представился удобный случай объяснить неискушенной женщине, что спонтанный фрахт транспортного средства с незнакомым водителем имеет свои тонкости и требует системного подхода. Тут на все надо обращать внимание – и на автомобиль, и на водителя за рулем.

Машин на Волоколамке всегда много. Водители учтиво сбавляли скорость и вопросительно смотрели на нас, я махал рукой, чтобы они ехали дальше, и объяснял жене, что меня не устраивало в каждом конкретном случае.

– Вот, видишь, «шестерка» без правого зеркала. А эта машина не едет, ее ветром под горку катит. Эта нормальная, но шофер Ленина видел. У этой руль справа. О, мама, тут прям какой-то Шрек за рулем! Это двухдверная, входить-выходить неудобно.

Я глубоко увлекся селекцией, жена же тем временем закипела:

– Слушай, эксперт, у меня сейчас нос от холода отвалится!

Ну, вот, что доктор прописал. Я выудил из потока машин чистенькую бежевую четверочку. Машина остановилась, и вежливый водитель предупредительно открыл мне дверь. Приятный улыбчивый мужчина средних лет без всяких разговоров согласился за сто рублей отвезти нас в банк.

– Все надо делать правильно, – сказал я назидательно и не без гордости жене, усаживая ее на заднее сидение.

Сам я сел рядом с водителем и сразу с удовлетворением отметил, что в салоне не жарко. Отечественная автопечка не гудит как ТУ-134 на взлете и не обезвоживает глаза и горло как аравийский самум, а просто греет. Водитель некурящий – ни сигарет, ни спичек я в машине не заметил. Не звучит «Владимирский централ» по «Радио Шансон» – в машине вообще отсутствует магнитола. Спинка моего сиденья не хрустит и не падает на колени жены, а уверенно фиксирует мой позвоночник. Непривычно маленькие вазовские стеклоочистители суетливо скребут по стеклу, посильно выполняя свою функцию. Машина без изысков, но ухоженная, и это приятно. Мне же приятно еще и то, что я подошел к вопросу системно, и мы не плюхнулись в первый подъехавший рыдван. И пусть нам ехать совсем ничего – километра три, зато мы имеем относительный комфорт, вполне соответствующий оговоренному денежному эквиваленту.

Машина, с неоправданной прытью рванула от обочины в левые ряды, водитель при этом отчаянно крутил головой, не доверяя маленьким боковым зеркалам. Разумно, подумал я. Как же иначе на наших дорогах, тем более зимой, в сумерках, да еще когда валит снег.

Закрепившись в левом ряду, водитель вдруг что-то очень быстро стал чирикать карандашом в маленьком блокноте. «Два писателя в одной машине, многовато будет, – подумал я. – Лучше бы руль держал всеми руками». Он протянул мне блокнот и карандаш. «Куда ехать?» – было написано в блокноте.

Я растерялся от неожиданности, слабо понимая, как мне навигировать в таком формате. Вместо того, чтобы писать, я почему-то стал очень громко произносить ключевые слова – «туда-туда», «банк», «разрыв», «налево», «тут близко», сопровождая сказанное неожиданной для меня пластикой рук. Водитель поправил свернутое мною зеркало и выразительным жестом предложил мне ответить ему письменно. Взяв в руки карандаш, я обреченно посмотрел на жену.

Добрая женщина, когда поняла, что я не дерусь с водителем и не сошел с ума, осознав раньше меня, что нас везет глухонемой, сделала все, чтобы помочь мне успокоиться и взять ситуацию под контроль.

– Сегодня явно не твой день, – произнесла она нехорошим голосом и отвернулась к окну.

Что ж, ситуация, в которую мы попали, уникальна хотя бы тем, что из нее не надо делать никакого вывода, успокоил я себя неожиданным открытием. Вероятность ее повторения практически невероятна. Скорее, в следующий раз мне попадется слепой водитель, и я это замечу сразу.

Я передал водителю блокнот с подробной информацией: «Прямо 2 км. Там налево – покажу. 100 руб.».

Водитель резво схватил блокнот, и по тому, как близко он поднес его к глазам, я понял, что сегодняшний день отличается просто редким везеньем: видел он тоже не так хорошо, как нам бы этого хотелось. Состояние тревожности и напряжения сменил страх, пусть еще не животный, но вполне конкретный и оправданный. Мы с женой этот маршрут знаем до каждой трещинки в асфальте и прекрасно понимаем, что остановить машину в левом ряду Волоколамского шоссе в потоке невозможно. Теперь нас спасет только разворот через разрыв. Если мы сумеем человеку за рулем обозначить этот разворот на грязном заснеженном асфальте и он выполнит маневр правильно, тогда уже нам легко будет показать ему конечную точку нашего маршрута.

Мы с женой нервно следили за приближающимся разворотом, чтобы сделать отмашку, напряжение нарастало, а наш Герасим в самый ответственный момент принялся опять что-то пописывать в блокноте у себя на колене. «Можно 120 рублей?», – прочитал я и немедленно закивал головой.

Да хоть 200, только чтобы доехать нормально! Водитель улыбнулся, словно уловил мою малодушную мысль, и опять зашуршал карандашом.

– Что он тебе написал? Что ты ему киваешь?

Моя жена, как человек волевой и ответственный тоже любит контролировать ситуацию.

– Торгуемся, – ответил я машинально, напряженно глядя на дорогу.

– Когда торгуются, так быстро головой не кивают, – сказала мне назидательно жена. Надо же, тонкая ирония и безупречная логика даже в экстремальной ситуации присутствуют в человеке сильном и образованном. Я порадовался за жену, но не ответил ей, так как опять получил письмо.

«Далеко еще?» – водитель уточнял маршрут.

– Здесь, налево, налево, на-ле-во!

Теперь я и орал и махал руками. Он отвлек меня своей новой запиской, и мы едва не проскочили разворот. И все же, мы совершили долгожданный маневр. Машину замотало на мокрой снежной каше, но водитель быстро поймал ее.

Мое настроение улучшалось. Наше абсурдное авто-эпистолярное приключение подходило к концу. Я показал водителю, где остановиться, и немедленно расплатился с ним.

В банке была небольшая очередь, и жена воспользовалась этим, чтобы прочитать мне лекцию о мягкотелости некоторых мужчин.

– Ну, а зачем ты ему доплачивал? Он нас чуть не угробил, а ты ему еще бонусы раздаешь. Нельзя быть для всех хорошим. Я бы ему сказала, вернее написала! И уж во всяком случае, сейчас машину ловить буду я!

Выйдя из банка, мы вновь увидели нашего молчаливого приятеля, который двинулся нам навстречу с широченной улыбкой. Он протягивал нам блокнот. Жена крепко сжала мой локоть, впрочем, я и сам почувствовал себя неуютно.

«Обратно поедете? Довезу недорого», – прочитали мы на листочке.

Я с надеждой посмотрел на жену. Она решительно взяла у водителя карандаш и стала что-то писать в блокноте, после чего махнула ему рукой и неожиданно потащила меня вглубь темного незнакомого двора.

– Что ты ему написала? Куда ты меня тащишь?

Все происходило очень быстро, я не успевал контролировать ситуацию.

– Не оборачивайся, – жена шипела как матерый заговорщик. – Написала, что живем мы здесь…

ТольВаныч

Лет эдак тридцать пять назад мой папа отправился в лес за грибами.

Дело было рядом с Москвой в лесу при Хованском кладбище. Папа, будучи художником широкого свойства и при этом человеком очень хозяйственным, грибы не делил на категории, не взирал на их возраст и степень бытийной изношенности, а потому очень быстро забил всю тару рядовками обыкновенными, свинухами, дубовиками, зеленухами, склизкими валуями и сыроежечным ломом. На выходе из леса он наткнулся на огромную грибницу молодых опят.

Мой папа не мог проявить креативность, потому что тогда не было такого слова, но смекалку и находчивость никто не отменял. Он стянул с себя сизые протертые штаны для проведения тренировок, они в СССР так и назывались – тренировочные, замкнул нехитрым способом выходы из штанин и принялся набивать чудо-сумку упругими холодными грибами. Тренировочные штаны имели в то время замечательное свойство принимать форму любого спортсмена за счет резервного материала в коленях, потому грибов в штаны поместилось очень много.

Собственно, то, что ТольВаныч идет из леса в одних труселях и с мужиком на спине моя мама узнала от взволнованного соседского парня, что примчался на велосипеде с товарищеским доносом. Мама решила, что вариантов тут может быть только два – мужик на спине ее мужа или пьяный или мертвый. Ставить на стол еще одну тарелку или звонить в милицию?

В то время еще не было понятия «когнитивный диссонанс», а потому моя мама до триумфального прихода папы несколько раз обретала ступор обыкновенный, а в промежутках размашисто металась по маленькой дачной веранде.

Толстой и Почта России

Говорят, что когда писатель Лев Николаевич Толстой обрел устойчивое общественное признание и уже готовился стать зеркалом русской революции, случился у него от значительного писательского усердия удар. Удар-не удар, а пошатнулось единомоментно здоровье литературного столпа, что весьма озаботило и просвещенную часть общества и врачей, приставленных к стратегическому телу. Граф Николаевич болел недолго, а вскоре и вовсе поправился. Он снова хорошо кушал, хорошо спал – это можно почитать в его дневниках, хорошо им делалось и третье и четвертое – это отражено в медицинских бумагах, однако врачи из неметчины решили, что барину для благотворной работы мозговых сосудистых русел необходимо в целях профилактики больше крови обратить в голову.

Проблема разрешилась совсем скоро и зело задешево. Заприметили спутники писателя, что графа очень раздражает швейцар у одного известного ресторана, куда тот ездит обедать. Здоровенный детина, ростом за два метра, с косой саженью в плечах, даже в поклоне, прижав фуражку к груди, не мог уравняться по вышине с гением литературного метода, голова его непременно выступала над картузом легендарного барина.

Раздражения своего граф Лев Николаевич Толстой не скрывал, напротив, остановившись перед великаном, начинал его стыдить громко и публично. Упрекал он швейцара за то, что тот, будучи мужиком беспримерно крепким в телесном изложении, оставил деревню и землю без своей заботы. Ладно бы в бурлаки пошел или молотом в кузне двигал – нет, приехал в город и, надев пальто до полу и фуражку с галунами, стоит целый день как инвалид при шлагбауме, что на выезде из города. Заметили спутники графа, что после нотации лицо Толстого обретало румянец смущенной молодайки, а плотная просветительская работа с чужой совестью оборачивалась для него аппетитом исключительного свойства и хорошим расположением душевного равновесия.

Теперь этот швейцар стараниями друзей и врачей Толстого всегда к приезду барина-писателя стоял у дверей, расправляя во всю ширь московской улицы, как меха гармони, свои богатырские плечи…

Мои швейцары сами приходят ко мне, умело управляясь кодовым замком подъезда. Мастера нейролингвистического программирования еженедельно навещают меня с сокрушительными предложениями. Я внимательно слушаю продавца уникального пылесоса Кирби. Продавец уже ликует внутренне, понимая, что сегодня он продаст мне этот фантастический пылесос за многие десятки тысяч рублей. Его задача – попасть ко мне в квартиру для демонстрационной уборки, далее только торжество технологии впаривания и скидок. Наивный юноша, он даже не предполагает, как сейчас я сокрушу его нейролингвистические кегли.