- -
- 100%
- +
День 6
– Санька, вставай, твою сучку убили! – брызгая слюной, кричал дед Лёня над кроватью внука. Борода у деда была дико взлохмачена, глаза сверкали: он вышел в огород по утренней нужде, а увидел страшное, безумное, чего не должно быть в огороде. На худых плечах деда болталась старая телогрейка, из-под неё до колен свисали синие трусы в белый горошек, мокрые снизу – с пережитым страхом мгновенно ушло и желание сходить в уборную, покосившуюся в конце огорода в кустах крапивы.
Но восемнадцатилетний внук Санька крепко спал, завернувший в одеяло с головой. Парень приехал на каникулы домой, в посёлок на берегу реки. Санька отучился первый курс в университете большого города на платном отделении, на что ушло три свиньи и бык. Ведь, по словам матери, что видному парню делать в захудалой деревне, в город надо, в город, там с нужным образованием работу можно найти денежную.
– Вилами её в брюхо саданули! – дед сорвал с внука одеяло и врезал ладонью Саньке по затылку. Санька с трудом проснулся, едва сумев разомкнуть опухшие веки. Долго соображал: чего дед орёт над кроватью, что деду надо? Жуткое похмелье раскалывало голову, сильно мутило. Санька проклял себя за то, что вчера напился до беспамятства, хотел показать Катьке, что он настоящий мужик, что она ему пофигу. Но она, зараза, только презрительно посмотрела на него и уехала с Котовым.
Шатаясь и хватаясь за стены, Санька побрёл на кухню, спотыкаясь о половики. Окунул красное, горящее лицо в бак с холодной водой и жадно стал глотать воду. Немного полегчало.
Санька посмотрел на деда, глаза никак не могли сфокусироваться и дед троился. Спросил, с трудом ворочая распухшим языком, шершавым, как наждачная бумага:
– Кого убили? Нашу собаку Венерку?
– Девку твою – Катьку! Тама – в огороде лежит! Голая и в цветах вся… – тут голос деда сорвался – представил увиденное – и хрипло, едва слышно добавил. – Ведь тебя обвинят. Ты же, паразит, вчера пьяным на всю улицу орал – убью! И топором махал.
– Где она? – Санька проглотил слюну и почувствовал – мозг замерзает.
– В огороде… что делать-то теперя? – Дед с трудом переставляя опухшие в суставах ноги, поспешил за внуком на улицу.
Солнце над посёлком ещё не взошло. Всё вокруг было предрассветно серым. Холодно и сыро от росы. Она крупными каплями покрывала половицы крыльца, траву, сложенные вдоль забора берёзовые дрова. Будто дождь ночью прошёл. Санька поёжился. Тут только заметил, что стоит на крыльце в одних боксерах. Снял со стены висящую на кривом гвозде телогрейку, в которой мать ходила доить корову, набросил на плечи.
Санька отворил калитку в огород и увидел Катю! И окоченел от страха. Дед сопел за спиной, тыкая палкой.
Девушка лежала на свежевыструганных досках настила-стола. Отец вчера сделал для разделки свиней: предстояло оплатить второй курс обучения. Девушка лежала совершенно голой, скрестив руки на груди. Голову охватывал венок из ромашек, а грудь, живот, ноги покрывали полевые цветы, что в изобилии росли на поляне за плетнём огорода между речкой и горой Крапивихой. С боков помост для чего-то обложили высокими, толстыми стеблями крапивы. «Как хворостом погребальный костёр», – мелькнуло у Саньки в голове.
– Вона, вишь куда её пырнули, – прошептал дед, указывая пальцем на четыре чёрных дырки выше пупка. – Только крови пошто-то нет и вилы чистые. Дед кивнул в сторону вил. Они были приставлены к бревенчатой стене бани. Саньку передёрнуло: он на миг представил, как этими вилами, держа их за ручку, перемазанную навозом, этими чёрными, острыми… в живот…
Санька ртом хватанул прохладный воздух, ноги подкосились. Парень сел на парник, смяв плетни огурцов. В тот же миг из-за горы Крапивихи вырвалось солнце, ослепило глаза. В радужных бликах Саньке представилось, что мёртвое тело девушки вспыхнуло огнём, как на жертвенном костре.
Санька мотнул головой и вдруг только сейчас ясно осознал, что произошло! Катя – студентка университета, его однокурсница, приехавшая с ним в посёлок на время каникул, лежит мёртвой на помосте для разделки свиней! В его огороде! Убитая вилами! И вся в крапиве и цветах!
С первых дней их приезда в посёлок всё пошло наперекосяк! Катя, девушка, в которую он влюбился с первого взгляда, как только она вошла в аудиторию на первое занятие, оказалась… Голубоглазая, светленькая, воздушная, такая вся чистенькая и вдруг…
«Что она со мной сделала! За что?! – Санька обхватил голову. – Я любил её и проклинал!»
В доме послышались вопли матери и перепуганный голос отца. Отец кричал: «Где штаны!?»
Санька обернулся. Деда рядом не было. Это он поднял с постели родителей. Рассказал про убитую Катю в огороде.
Дверь дома распахнулась так, что с косяка слетала подвешенная на удачу подкова. Глухо ударилась о половицы, скатилась в траву. В огород ворвался отец. Штаны он не нашёл. Рубаху натянул на левую сторону. Отец увидел мёртвую девушку в цветах, схватил сына за плечо и ударил кулаком в лицо. Санька взвизгнул и, как щенок, отлетел к бане. Ударился головой, сверху упал оцинкованный тазик.
В огород прибежала мать в старом, заношенном халате. Трясущимися руками никак не могла застегнуть мелкие сиреневые пуговки. Увидев убитую, заголосила, но тут же заткнула себе рот красной морщинистой рукой.
– Сашенька, да как же это? – тихо, боясь быть услышанной соседями, запричитала она. – Мы же в город послали тебя учиться. Последние денежки отдали, бычка закололи, свиней… А ты? Привёз её. Беда-то какая… Что же будет?
– Не убивал я её, мама! – Санька бросился к матери и спрятал лицо в её тёплой груди. – Не убивал!
Санька заплакал, протяжно завыл, понимая, что теперь ему не будет жизни.
– Полицию звать надо, – сказал отец. Сорвал с верёвки полотенце, окунул его в бочку с водой, вытер лицо.
– Они же Сашеньку заберут… – зарыдала мать, крепко прижимая сына.
– Не убивал я, мама! – рыдал Санька.
– Будут они разбираться-то, – вздохнул дед, достал папиросу, закурил.
– Вот что, сын, – сказал отец, выдернул у деда изо рта папиросу, затянулся, пытаясь унять дрожь в руках. – Я тебя сейчас в Горловку увезу, к деду Афоне, скажем – там ты ночевал…
– Сорок лет мужику, а дурак! – рыкнул дед, закурил новую папиросу. – А если кто увидит? И вся улица видела, как он вчерася домой пьяный припёрся. Правду говорить надо.
– Может, найдут убийцу? – в потухших глазах матери затеплилась надежда. – Не заберут Сашеньку.
– Найдут, – отец крепко пожал матери руку. – Саньку же все знают. Он, когда воробья из рогатки подстрели, всю неделю рыдал.
– Головой, а не одним местом, думать надо было, – дед бросил окурок на землю, затоптал его пяткой галоши. – Притащил из города эту сучку…
– Была такая миленькая, светленькая девочка, – всхлипнула мать.
– Миленькая… – передразнил отец, но тут же спрятал от жены глаза, что-то вспомнив. – Штаны мне неси. И пиджак. Пойду к соседям звонить.
– Ты сразу скажи – Сашенька не виноват.
– Да помолчи ты! Я Николаича знаю, он толковый мужик. И Саньку нашего с рождения знает.
Отец бросил окурок в лужу у насоса и пошёл в дом, обернулся:
– Вы тут ничего не трогайте!
Минут через двадцать подъехал полицейский уазик. Резко затормозил у дома Тихониных. Дорожная пыль догнала машину и водитель, чихнув, матюгнулся на раздолбанную тракторами дорогу.
Подождав, когда пыль осядет, из машины вышел молодой лейтенант с изящными усиками, явно начитавшийся Агаты Кристи. Недовольно смахнул пылинки с новенького кителя. Невысокий, полноватый он действительно чем-то походил на знаменитого сыщика Эркюля Пуаро.
Следом за лейтенантом из машины вылез майор с мятым, заспанным лицом. Степан Николаевич давно служил, с рождения жил в посёлке. Хотел на пенсию, но начальство не отпускало. То ли из-за высокого роста, то ли кто-то из ребятишек, прочитавших в школе Михалкова, так впервые сказал, только все жители посёлка называли начальника полиции дядей Стёпой.
– Привет, Сергей, ты звонил! – поздоровался майор с отцом Саньки, но потом грозно сверкнул глазами, негодуя – первое убийство за пять лет. – Где труп?
И это перед тем, как начальство почти согласилось отпустить его на пенсию, и он собирался поехать пожить к дочери в Сочи. Отдохнуть, на море посмотреть. Последний раз видел его, когда на флоте служил. А теперь… Майор поморщился.
– В огороде, – отец Саньки робел перед властью. Сам того не замечая, то расстёгивал, то застёгивал пиджак. Июльское солнце уже пригревало, и спина покрылась потом под шерстяным пиджаком.
Увидев убитую девушку в цветах, молодой лейтенант побледнел, покраснел, усики опали. В глазах майора, много повидавшего за тридцать лет службы, заблестели огни изумления, и сонливость как рукой сняло.
– Во дела, бля! Это же! – майор снял фуражку и вытер пот со лба. – Виталий – обратился он к лейтенанту – вызови экспертов. Чертовщина какая-то! Маньяка нам только не хватало. Убитую знали? Как зовут? Откуда?
– Из города она, – поспешила с ответом мать Саньки, выйдя вперёд, словно закрывая собой сына. – Катя Раскрепова. В гости к нам приехала.
Услышав имя и фамилию убитой, майор пошёл красными пятнами, пот защипал глаза.
– Во, бля, – выдохнул майор, почувствовав, что воздух обжёг лёгкие. – Вчера из края звонили. Сказали – если что… Во бля! Где Подлесный? Я приказал ему глаз с неё не спускать! Даже в уборной сидеть рядом!
Майор в отчаянье махнул рукой. Достал сотовый телефон. Набрал номер. Вздрогнул и уставился на труп девушки: в цветах, окружающих её, раздался звонок сотового телефона.
– Во, бля, это же телефон Подлесного, – набрал новый номер. – Дежурный? Где Подлесный? Когда? – обратился к лейтенанту – тут серьёзное дело. Я приказал Подлесному следить за убитой, утором пастухи нашли Подлесного в трёх километрах от посёлка. Оглушили ударом по голове тупым тяжёлым предметом. Лежит в больнице, не приходил в себя. Виталя, съездишь, узнаешь, как он там. Травма, говорят, не тяжёлая, очнётся – допроси. Опытный опер и подставился.
– А что там она в правой руке держит? – спросил майор, заметив в руке убитой девушки комочек розовой ткани. Лейтенант, надев резиновые перчатки, достал из цветов сотовый телефон и вытащил из руки розовый комочек. Расправил.
– Это розовые женские трусы – стринги, – сказал лейтенант. Положил найденные вещи в пакет.
Майор строго посмотрел на Саньку и спросил:
– Ничего не трогали на месте преступления? Вилы чьи?
И показал рукой на вилы, стоящие у постройки для поросят.
– Наши вилы, Степан Николаевич, – ответила мать Саньки. – Вот тут у поросятника всегда стояли.
– Виталя, посмотри, не этими вилами? – обратился к лейтенанту начальник полиции. – Хотя… Эти в навозе. Другими убили. Сплошные загадки, бля. Раздели девушку догола, но зачем в руки трусы сунули?
– Да, – согласился лейтенант. – И крови нет. Не здесь убили. А насчёт трусов – не знаю. Маньяк, наверное.
Всё дальнейшее Санька воспринимал как кошмар, а когда лейтенант приказал ему следовать в полицейскую машину, чуть не пустил в штаны с перепуга. Так всё внутри ослабло. Перепугался ещё больше, когда посадили его на место для арестованных и с громким хлопком заперли зарешёченную дверцу. Машина тряслась на ухабах. Пыль пробивалась через щели и душила Саньку, щипала глаза.
Майор Степан Николаевич провёл Саньку в свой кабинет. Достал из холодильника графин и дал парню напиться холодной воды. Подождал, пока перепуганный парнишка придёт в себя.
– Рассказывай, – сказал по-доброму майор и сел не за свой стол, а рядом – на потёртый диван, где в изголовье лежали свёрнутые в рулон одеяло, простынь, подушка.
– Что рассказывать? – растерялся Санька.
– Где познакомился с уби… с Екатериной Раскреповой?
– В университете. Мы учимся в одной группе. Она мне сразу понравилась. Но она же городская. Не обращала на меня внимание. А в апреле подошла, попросила помочь с рефератом. Познакомились. Два раза ходили в кино. Потом она долго не хотела со мной никуда идти, говорила, что занята. Но за неделю до каникул вдруг попросила, чтобы я взял её с собой в наш посёлок.
– Почему попросила?
– Не знаю, я удивился: такая девушка и со мной. Я так был рад!
– А Катя как сама объяснила?
– Сказала, что никогда не была в деревне. Что я так красиво рассказываю о нашем лесе, озере с водопадом.
– Ты рассказал о нашем посёлке, и Катя сразу же предложила поехать? – майор не мог понять: зачем такой красивой девушке, на тысячу процентов городской, ехать в деревню с парнем… Майор посмотрел на Саньку и кашлянул: не красавец, скромный, домашний… Весь под свою фамилию подстроенный – Тихонин. Даже смешно подумать, что влюбилась в него. Интуиция сыщика подсказывала – тут что-то другое. И высокое начальство звонило: приказало следить за Екатериной Раскреповой. Осторожно и незаметно…
– Не сразу, – Санька задумался: теперь он уже знал, что Катя никогда его не любила, но тогда, зачем поехала?
– Вспоминай.
– Она предложила поехать, когда я рассказал ей об озере с водопадом.
– О там, где Котов построил себе дом?
– Да! Я говорил ей о доме Котова. Она даже переспросила у меня его имя, фамилию.
– А с родителями Екатерины Раскреповой ты встречался? Знаешь, кто они?
– Нет, Катя не приглашала меня домой. О родителях ничего не говорила. Только вот – при встрече с моими родителями, когда мы сидели вечером за столом, она сказала, что её родители… чем-то торговали. Разбились на машине.
– Если бы не знал тебя с детства, – Степан Николаевич взглянул в глаза Саньке, но кроме страха, растерянности там ничего не увидел. – Отпущу тебя домой. Распишись вот здесь – это подписка о невыезде. Знаешь, что это такое?
– Нельзя из посёлка уезжать.
– Верно. Сейчас пойдёшь в седьмой кабинет, там с тебя отпечатки пальцев снимут. Не трясись, так надо. Виталя, – обратился к лейтенанту, – проводи парня. И по дороге заведи в туалет – пусть холодной водой умоется.
Санька спустился с высоко крыльца полиции, ноги онемели, и парень сел на скамейку под кустом сирени. В тени, от прохладного ветерка, голова перестала кружиться.
«А ведь пять дней назад, когда мы с Катей приехали в Отрадное, я был самым счастливым человеком, влюблённым в самую лучшую на свете девушку», – подумал Санька и заплакал.
День 1
Старенький «Москвич – 412» кофейного цвета жалобно скрипнул на ухабе и остановился у здания автовокзала. Июльское жаркое солнце пекло через лобовое стекло, панель нагрелась – не притронуться. Сергей Леонидович решил подождать сына на лавочке в тени раскидистых берёз. Посмотрел на часы «Командирские». 12.30. Ещё целых сорок минут ждать. И то, если старый «Пазик» не сломается в дороге.
Три месяца назад Сергею Леонидовичу исполнилось сорок два года. Выглядел он моложаво. Густые волнистые волосы ещё не тронула седина. Рост метр восемьдесят. Плечи широкие. При встрече на таких мужчин обычно заинтересованно поглядывают молодые женщины. И такие взгляды, что скрывать, радовали, значит, есть в нём ещё что-то интересное. Хотя сама жизнь – скучная до омерзения. Работа – дом – работа. Цифры, цифры, цифры… тысячи, миллионы. А самому на жизнь едва хватает. В санаторий один раз ездил, и то, в местный, убогий, по бесплатной путёвке. Из крупных городов только в краевом центре был. Теперь ещё сына Саньку учить. Хорошо жена работящая: куры, гуси, свиньи, корова, два бычка. Жалко её, на старуху стала походить, и одевается по-старушечьи. А ведь ещё сорок всего. Да и бесполезно на жизнь жаловаться. Хорошо, у него хоть такая работа есть. Многие мужики совсем без работы. Спиваются.
Сергей Леонидович сел на деревянную лавочку в стиле пятидесятых годов. Над головой нависла скульптура девушки, с чем – не понятно: руки, одна нога и голова у скульптуры оторваны, и как сломанные кости торчит ржавая арматура.
Сергей Леонидович поморщился и почему-то вспомнил, как однажды он поздним вечером возвращался с работы. Проходил мимо Дома культуры по заросшему парку. Половина фонарей чернели разбитыми глазами, остальные пугливо, тускло светили, словно боялись, что их тоже разобьют. На одной из скамеечек под сиренью, густо цветущей и едко пахнущей, сидели подростки лет пятнадцати: три парня и две девушки. Видимо, только что вышли из кафешки. Пьют пиво, хохочут, матерятся. Девушки развалились, курят, ноги торчат из-под коротких юбок до трусов. Один из парней – кудрявый, с нахальными глазами лапает свою подружку за грудь. Та только хохочет. Сергей Леонидович обошёл молодёжь стороной: мало что пьяным в голову стукнет. В последний раз обернулся – там уже назревало такое! И вдруг почувствовал зависть к юнцам. Сам в молодости он никогда не сидел вот так с девчонками. А ведь в школе, техникуме слыл красивым парнем и девушки сами липли к нему. Но он даже не целовался ни с одной из них. Какая-то дурацкая робость, нерешительность. Какой красавицей была его однокурсница Таня. Сама пригласила его купаться на речку. Вспомнил Таню, и приятная дрожь пробежала по телу. Таня, загорая, лежала на спине совсем близко. Её горячее бедро касалось его холодного бедра. Он не смел пошевелиться. Так и пролежали, пока Таня не встала, грациозно не потянулась, как бы говоря: «Ну и дурак же ты», и побежала купаться. Потом, встречаясь в коридорах техникума, насмешливо смотрела на него.
«Действительно, дураком был, – подумал про себя Сергей Леонидович. – Только вот молодость того, тю-тю».
К «Москвичу» Сергея Леонидовича лихо подъехала иномарка Агатова – бывшего одноклассника, который теперь занимался извозом из посёлка в город и обратно. Из иномарки выскочил Санька и учтиво распахнул переднюю дверцу. Перекинув ноги, как в голливудском фильме, поднялась с сиденья девушка в белой прозрачной блузке и белой юбочке. Сверкнули на солнце золотистые босоножки на высокой платформе.
В груди Сергея Леонидовича приятно булькнуло: таких длинных и стройных ног он давно не видел. Тем более, когда она повернула ноги, чтобы встать… В животе булькнуло два раза.
«К кому она приехала? – удивился Сергей Леонидович. – От неё так и прёт городом!»
– Батя, привет! – радостно воскликнул Санька. – Познакомься, это Катя – моя однокурсница.
– Здравствуйте, Сергей Леонидович, – улыбнулась девушка, ослепив белыми зубами и яркой помадой. – Александр так много рассказывал о красоте природы, что я напросилась посмотреть своими глазами. Вы не будете возражать, если я погощу в вашем доме несколько дней?
– Нет, что вы, – заволновался Сергей Леонидович, почувствовав, что сердце торопливо бьётся, как у подростка. Вытащил из иномарки чемодан девушки и втиснул его на заднее сиденье «Москвича». В багажнике было слишком грязно для модного белоснежного чемодана.
Сев за руль, Сергей Леонидович мельком взглянул в зеркало: не слишком ли оброс щетиной и не видна ли грязь на вороте рубашки? «Чёрт, что я так потею?» – выругался он на себя.
Санька распахнул переднюю дверцу и Катя села в машину. Её длинные ноги уперлись коленями в панель, и девушка, чуть повернувшись, склонила их в сторону рычага переключения скоростей. Сергей Леонидович покраснел, поймав себя на том, что вот уже третий раз смотрит на ноги девушки.
– Жарко сегодня, – сказал Сергей Леонидович, вытирая ладонью пот с лица. А тут ещё яркое солнце, врываясь лучами в машину через лобовое стекло, просвечивало блузку Кати, делая ткань почти невидимой. И бюстгальтер почти прозрачный…
Отвернувшись, делая вид, что смотрит в боковое зеркало, спросил:
– Вы в городе живёте?
– Батя, давай без «Вы», – рассмеялся Санька, довольный тем впечатлением, какое его девушка произвела на отца.
– В городе, – ответила Катя.
Сергей Леонидович завёл двигатель. Нагретый двигатель протяжно заскулил. Двинул рычаг скоростей вперёд, но уткнулся кулаком в ноги девушки. Резко отпустил педаль сцепления. Машина рывком взяла с места. Катя, отвернув голову, улыбнулась: «Взрослый мужик, а покраснел как мальчишка». Склонила ноги в другую сторону – к дверце.
Сергей Леонидович прикусил губы, вдруг почувствовав разочарование, когда Катя убрала ноги. И всю дорогу молчал. Санька даже подумал: не рассердился ли отец на него за то, что он приехал с Катей без предупреждения.
Мать Саньки, Елена Николаевна, увидев девушку на пороге собственного дома, растерялась, скомкала фартук, не зная, куда деть руки – грязные после кормления свиней.
– Что ж ты не предупредил? – воскликнула она. – Заходите в дом. Я быстро.
Забежала в спальню переодеться. Закусив губы, сердилась на себя за то, что руки противно трясутся, что платье сделалось каким-то узким и не лезет на потное тело. С трудом застегнула молнию на спине. Волосы ещё запутались. Чуть клок не вырвала.
Краем глаза заметила Санька, когда он проходил мимо двери. Позвала его, шепнула:
– У неё что, тут в посёлке родственники?
– Нет, у нас поживёт несколько дней, – ответил Санька, гордо расправив плечи. Мать считала его робким, а тут такая девушка приехала с ним!
– А как же? Куда её положим?
– В мою комнату, а я в зале – на диване.
– Вот и ладно, – облегчённо вздохнула мать, укоряя себя за то, что в голову пришла глупая мысль. В городе ведь такое твориться. Но Сашенька не такой. И Катенька, сразу видно, девочка чистая, порядочная. Как её только родители отпустили?
Вечером, успев быстро истопить баню и помыться, Елена Сергеевна за ужином узнала, что родители Кати владели магазинами по продаже одежды, но разбились на машине, бедненькая! Порадовалась за сына – с такой славной девочкой дружит.
В окно заглянула луна, маленькая комната заполнилась голубым светом, и всё стало казаться прозрачным, воздушным. «Хотя до этого, при свете лампы… – Катя наморщила нос, – такой примитив: белёные стены с ковром из ветхозаветных времён, самотканые кружки, крашенные грубые половицы…»
Кате захотелось, чтобы прозрачности в комнате стало как можно больше. Девушка подошла к окну, раздвинула шторы, распахнула окно. Ночной прохладный ветерок принёс запахи цветов, леса. Девушка вспомнила, что огороды этой улицы выходят прямо в лес и на речку. Здорово. Катя сбросила юбку, блузку, улыбнулась… и прочь всю одежду, как богиня любви Афродита, только не морской пене, а в лунном свете.
Девушка почувствовала на себе внимательный взгляд, но не задёрнула шторы, а, наоборот, подошла ближе к окну, заметив, что у палисадника дома стоит парнишка и восхищенными глазами смотрит на неё.
«Представляю, как я красива!» – Катя помахала парнишке рукой, задернула шторы и легла в хрустящую чистотой простынь: «Не знаю, где мать Саши откопала в деревне такое чистое постельное бельё» – закрыла глаза и уснула.
Девушке приснилась лесная солнечная поляна. Вся в цветах. Они росли так густо, что некуда поставить ногу, чтобы не смять их. Катя увидела, что бежит нагишом. Радостно, весело, легко! И вдруг на встречу из-за дерева вышел парень. Увидел голую девушку, закрыл лицо руками и закричал: «Не подходи ко мне!» Поднял с земли вилы и уставился безумными глазами. А Катя не может остановиться, бежит и бежит ему на встречу.
– Никогда бы не подумала, что Сашенька так сможет, – шепнула Елена Николаевна мужу.
– За год в городе не тому научишься, – Сергей Леонидович приподнялся и взбил неудобную подушку. Его подушку на верблюжьей шерсти жена отдала Кате. И тело липло к простыне от пота. И не мог понять – от чего так обильно вспотел: то ли вечер был душным – явно затихло перед грозой, то ли вспомнил о Кате. До сих пор в кончиках пальцев приятно покалывало от нечаянного касания ног девушки, там – в машине, когда включал скорость.
– Ты как думаешь – серьёзно у них это? – Елена Николаевна повернулась к мужу и уткнулась лицом в плечо.
– Не знаю. Очень уж она красивая. А Санька… он простой, – Сергей Леонидович вздохнул, в груди защемила тоска по молодости. А теперь что? Время ушло. Можно, конечно… Был в Берёзовке, там библиотекарь Мария без мужа с дочкой живёт. Приглашала домой на чай. Да потом как жене в глаза смотреть. И злых языков много – нашепчут, приукрасят.
– Что вздыхаешь? – спросила Елена Николаевна. Катей ей очень понравилась. Только… может, все они – городские, так одеваются, не стесняясь. Блузка прозрачная, юбка – одно название.
– Зачем Санька привёз её в посёлок? Не пара она ему, – сказал Сергей Леонидович и подумал о Кате: «Вроде, простая девчонка с большими голубыми глазами. Но вся эта голубизна глаз, как занавес, как ширма, внезапно распахнётся, откроется и такое на тебя обрушится, что вмиг скрутит, раздавит. И вечером в бане… С какой тут стороны подойти, понять?» Вспомнил, как коросту с раны сковырнул.
Вечером, перед ужином жена предложила Кате сходить в баню. Ушла. Жена попросила холодной воды принести. Накачал насосом ведро. Пошёл домой мимо бани, дверь скрипнула и на пороге Катя, завёрнутая в полотенце. Как только смогла завернуться в такое узкое? Просит: «Сергей Леонидович, попросите Сашу, чтобы он мой шампунь из чемодана принёс». И стоит, ждёт. Не помнит, как воду донёс – не расплескал. Выглянул из окна в кухне. Санька шампунь понёс. Отдаёт, у самого глаза светятся, как у грузовика, девушку ими освещает. Тут Катя как-то неловко – или ловко – повернулась, полотенце соскользнуло по ногам на крыльцо. Санька развернулся и дал дёру домой. А Катя стоит на крыльце – улыбается. Как тут понять: то ли от стыда растерялась, спряталась за улыбку, то ли над Санькой посмеивается, что в баньку её не утянул?