Горсть тёплых медяков

На Рождество Минька проснулся очень рано, не было еще и четырёх.

В переднем углу светился робкий огонек лампадки. Потемневший от времени лик Иисуса скорбно глядел с иконы. Жёлтые блики играли в окладе, отчего лицо Боженьки казалось живым.

– Вот, видишь, – сказал Минька шёпотом, – не проспал твой день рождения. Сам проснулся.

Пятилетний Минька сползает с кровати и, бесшумно ступая босыми ногами по половичку, идёт будить старшего брата. По пути задерживается у Новогодней ёлки. Мерцая разноцветными стеклянными шарами, она словно присела в сугробе, разметав подол зелёной юбки. Свежевыстроганная отцом из пахучих древесин крестовина, тщательно прикрыта пушистой ватой.

Минька гладит тёплой спросонок ладошкой колючую ветку, разговаривает вполголоса с ёлочкой:

– Хорошо тебе у нас. Тепло. А на улице, знаешь, холодрыга какая? Хочешь, живи у нас аж до самой весны.

Он вспоминает как перед Новым годом появилась в доме ёлка. Её на санках из леса привёз брат Сашок. Она была очень холодная с намёрзшими сосульками. Погодя под ёлкой появилась лужица талой воды, а в горнице свежо запахло сосновой хвоей.

Сашок, который всего лишь на четыре года старше него, рассказывал захлебываясь словами:

– Минька, я живую лису видел. Сама вся рыжая, а хвост пушистый-пушистый. Только кончик белый. Бежит, виляет им туда-сюда, туда-сюда. Следы свои заметает.

Лицо брата с мороза горело румянцем. Плутоватые глазёнки блестели восторгом.

– Саш, а Саш, – тянет его за рукав Минька, – а зачем она следы свои заметает?

– Как зачем, – пучит удивлённые глаза брат и снисходительно поясняет: – Эх, ты, мелюзга, чтоб, значит, охотники не могли найти её по следу. Вот она их и заметает.

У Миньки захватывает дух.

– И ты это видел?

– Ну да, – не моргая, врет Сашок, – вот как тебя.

От воспоминаний Минька тяжело вздыхает. На глазах навёртываются слёзы. Ему тоже хочется смотреть, как лиса ловко заметает свои следы. А сама вся такая рыжая-рыжая. И только кончик хвоста белый.

Расстроенный, он подходит к кровати, за угол тянет тёплое одеяло.

– Саш, а Саш, проснувайся.

– Чего ты? – сиплым со сна голосом спрашивает брат. Но тут же глаза его обессиленно закрываются, и он опять начинает сладко посапывать.

Минька тормошит его уже изо всех сил, свистящим шепотом говорит:

– Саш, ну, Саш, вставай. Пора идти Христа славить.

Сквозь сон до брата, видимо, доходит смысл сказанного: он кубарем скатывается с постели. В полусвете лампадки, неловко чикиляя на одной ноге, быстро натягивает штанишки.

Не успевает младший брат и глазом моргнуть, как Сашок уже стоит одетый и торопит:

– Одевайся, чего стоишь, рот разинул.

На кухне у печи хлопочет мама. У стены на корточках сидит отец, смолит вонючую цигарку. Сизый дымок тянет в трубу. Распаренное от жары лицо мамы в капельках пота. Она улыбается:

– Пышечек горяченьких поешьте.

Минька видит, как от пышек с румяной корочкой валит пар, но боясь отстать от брата, тоже отказывается:

– Нет, мам.

Мать, занятая делами, не настаивает:

– Как знаете.

Лицо отца морщится в добродушной улыбке.

– Им разве сейчас до еды. Ребятня, вон уже давно Христа славит. Как молитву-то не забыл?

Накануне Миньку не раз ставили на старый бабушкин сундук, заставляли без конца повторять: Христос рождается – славьте, Христос на земле – возноситеся…

– Нет! – звонко кричит он.

Отец слюнявит пальцы и гасит в них окурок. Привстав, подает с вешалки пальтишки. Сашок по-взрослому заправляет шарф внутрь. Миньке как маленькому отец подвязывает сверху, туго стягивая позади в узел.

– Не больно?

– Больно, – начинает было капризничать он, но мама строго обрывает: – Сиди тогда дома. На улице очень холодно.

Миньке остаётся только вздыхать. Вот так всегда: что разрешается старшему брату, младшему запрещается. Скорее бы в школу что ли.

Неповоротливо толкаясь в тёмных сенях, мальчишки вываливаются за порог. На улице морозно. Ещё с вечера намело огромные сугробы. В окружении ярких звёзд пристыла холодная луна. От плетней, домов, деревьев синие изломистые тени на снегу.

Братья задирают подбородки, выискивая в россыпи звезд самую яркую – Рождественскую.

Но с дальнего края улицы в морозном воздухе отчётливо доносятся ребячьи голоса, слышен смех.

– Эх, чуток не опоздали, – сетует Сашок и торопит: – Не разевай рот. Сейчас перво-наперво пойдём славить к бабке Федулихе.

И они, утопая в рыхлом снегу, направляются к престарелой Федулихе. Позади цепочкой тянется сизый на белом снегу проследок. Старуха живёт от них через дом. Скрипят прихваченные морозом порожки. Братья нащупывают в углу крыльца окомолок веника, и по очереди метут валенки. Вместе с клубами морозного пара вваливаются в избу. Перебивая друг друга, с порога кричат:

– Можно Христа прославить?

Наряженная по-праздничному Федулиха обиженно поджимает губы, с упреком говорит:

– Чаво ж вы кричите, как оглашённые? Аль я глухая. Слава богу, пока еще слышу. Ну, славьте.

Сашок неуловимым движением смахивает с головы шапку-ушанку. С наглухо завязанными у шеи тесёмками Минька косится на брата “мол, мне тоже снимать?” Но Сашок украдкой больно тычет кулаком в спину, старым гусаком шипит:

– Ты маленький, тебе можно.

Глуховатая на одно ухо Федулиха, прислушиваясь, переспрашивает:

– Вы уже читаете, аль как?

Сашок, спохватившись, торопливо запевает:

– Христос рождается, – славьте,

– Христос на земле, – возноситеся, – подпевает Минька, вторя ему тоненьким голоском.

Федулиха, умилённая молитвой, вместе с ними крестится на иконы. Линялая божница в переднем углу тщательно выглажена. Фитилёк лампадки заметно коптит, но подслеповатая Федулиха этого не замечает.

– Мы пришли Христа прославить, а вас с праздником поздравить! – с облегчением звонкими голосами заканчивают мальчишки молитву и преданными глазами глядят на Федулиху. Ну, как вредная старуха заскупится, и больше семишника не даст. Но соседка оказалась сегодня на редкость щедрой, отвалила каждому аж по пять копеек.

– Спасибо, бабушка.

Братья торопятся уйти. Но не тут-то было. Федулиха несказанно рада первым христославцам. Заставляет сесть на старую источенную молью шубу.

Есть такая примета: на Рождество первых христославцев посадить на шубу и они минуту-другую должны посидеть смирно, быть тогда в новом году щедрому приплоду – цыпляткам ли, теленочку ли. Так повелось исстари.

– А нам старины надобно придерживаться, – поучает хитрая Федулиха.

От усердия, выпучив глазенки, Минька с Сашком послушно сидят на пороге.

– Все, бабань?

– Все.

Федулиха беззубо улыбается. Выпроваживая из хаты, мелко крестит их в спину.

– Христос с вами, родные!

Перед рассветом блукавшая по небу луна поблёкла, густые сизые тени накрыли сугробы. Уставшие до изнеможения братья возвращаются с того края длиннющей улицы. Под валенками жалобно скрипит снег.

Миньке любопытно узнать, на что потратит собранные деньги старший брат. Сбоку заглядывая ему в лицо, спрашивает:

– Саш, а Саш, ты, на что свои деньги потратишь?

– Я-то? – переспрашивает Сашок и загадочно улыбается: – Знаю на что.

– Но все-таки, – не отстаёт от Минька.

И Сашок, сжалившись над младшим братишкой, честно признаётся:

– Ножичек куплю себе перочинный.

Сашкова заветная мечта иметь свой ножичек с серебристой рукояткой в форме белочки почти осуществилась. Завтра он пойдет в магазин и купит себе долгожданную и такую необходимую в хозяйстве вещь.

– А я, а я, – радостно захлёбывается и выпаливает Минька, переводя дух: – Шоколадку куплю. Аленку!

От обуявших его чувств, азартно размахивает руками. Отягчённая мелочью варежка, вдруг, соскальзывает с его руки и летит далеко в сугроб. От неожиданности он на секунду замирает, а потом с истошным воплем бросается за ней.

– Там мои денюжки-и-и!

В предрассветных сумерках братья долго ищут белую пуховую варежку. Наконец находят. Рассыпавшейся мелочи в ней нет. Обливаясь горючими слезами, словно подкошенный Минька падает на колени, голыми руками перебирает рыхлый колючий от мороза снег.

– Мои денюжки-и…

В течение получаса они с братом безнадёжно барахтаются в сугробе. Первый понимает всю тщетность поиска Сашок. Отряхивая штаны от налипшего снега, с сожалением говорит:

– Не найдем мы Минька денег. Темно дюже. И снег рыхлый… провалились они…

Минька плачет еще громче, настолько неутешительно горе; озябшими ручонками сильнее начинает шуровать в снегу. Мокрые на коленях штанишки на морозе деревенеют колом. У него уже не попадает зуб на зуб, хнычет жалостливо:

– Боженька, помоги мне найти денюжки. Я прошу тебя, Боженька. Смилуйся надо мной, Боженька. Ну что тебе стоит… ты ведь все можешь… ты вон какой большой…

– Нашел! – вдруг, радостно кричит Сашок: – Нашёл!

Он ссыпает в подставленную дрожащую от холода ладошку брата горсть теплых медяков. Минька крепко накрепко зажимает их в кулачок. Сверху Сашок заботливо надевает варежку.

– Ну, вот, видишь, – сквозь слёзы улыбается Минька брату непослушными губами, – помог мне Боженька.

Поскрипывая валенками, они торопимся домой, в тепло. И невдомёк счастливому Миньке, почему перестали звенеть медяки в варежке у старшего брата.

Яркая Рождественская звезда, улыбаясь, глядит на них сверху.