Пекло. Книга 4. Дороги

Глава 2

Матвей, Александр и Геннадий, без Макарки на этот раз, стояли у края разлома. Вернее, на перешейке между окончанием одного разлома и обрывистым краем другого. Точно такой же перешеек имелся по диагонали на противоположной стороне в пятнадцати километрах на юго-восток. Таким образом, Екатеринославка и Можайкино не оказались внутри затерянного мира, очерченного разломами земной поверхности, но вход и выход отсюда надо было ещё поискать. Жители сёл посчитали это хорошим знаком. Они боялись банд, которые непременно появятся и станут обирать беззащитных крестьян.

Но разломы таили и неприятные моменты. В пяти километрах от Екатеринославки, строго на север, со дна бездонной расщелины доносились пугающие звуки вулканической активности и временами поднимался едкий чёрный дым. В некоторые моменты она становилась такой сильной, что начинала дрожать земля. Скотина в штольне поднимала панику, рвалась с привязи, пытаясь выбежать на улицу. Этого допускать никак не следовало. Одна из женщин не справилась с обезумевшей коровой. Напуганное животное выскочило наружу и с ходу влетело в грязевой вулкан. Её смогли вытащить, но спасти уже не получилось. В тот день было много варёной говядины.

– Трещина растёт, – заметил Матвей. – Я в прошлый раз ставил метку на краю, её уже нет. Метров пятьдесят прироста за неделю. Такими темпами через год разлом соединится и у нас останется только один проход во внешний мир.

– Так ты же всё равно собрался уходить, – напомнил Геннадий.

– Я думаю пока, но точно ещё не решил. Если Тимоха перестанет скучать по родителям, то можно и остаться. Шансов выжить здесь в тысячу раз больше, чем по дороге. – Матвей бросил в бездну камень.

– Конечно, разделённая семья, где родные не знают о судьбе друг друга – трагедия. Я бы с ума сошёл, не зная, что с моей женой и детьми. Думал бы всякую хрень и распалял себя. По совести надо бы вернуть внука родителям, но по логике это может не получиться. Как ты и сказал, пришло время принимать тяжёлые решения, а мы отвыкли от этого. – Геннадий вздохнул. – Спасибо тебе, Господи, что у меня нет таких проблем.

– Наверное, ты хороший человек, раз тебя не заставляют принимать сложные решения, – предположил Матвей Леонидович.

– А может, слабый, – хмыкнул Геннадий. – Ладно, нечего гадать, надо возвращаться. Игнат сказал, что сегодня будем сеять озимую пшеницу. Поздновато, конечно, но я уверен, что зима в этом году задержится.

– Если зима выдастся снежной и тёплой, посевы могут выпреть, – предположил Матвей. – Хотя если плесени на зерне не будет, то и не выпреет. В общем, делать надо, а как получится, увидим.

– Вот именно. Прогнозировать бесполезно, всё впервые происходит. Будем учиться на своих ошибках, – задумчиво произнёс Александр.

За неполный месяц, что прошёл со дня того самого землетрясения, многое перевернулось в сознании жителей деревни. Никто уже и не вспоминал про интернет, электричество, автомобили. Сходить пешком в Можайкино и обратно уже не казалось безумной затеей. Обмен шёл регулярно, и приходилось не просто идти налегке, но и переть на себе груз. Очевидность преимущества обмена над сокрытием реальных сохранившихся активов вскоре стала понятна. Екатеринославцы сохранили крупный рогатый скот, овец, коз, и годного для посева зерна у них оказалось намного больше, чем у соседей. Рожь, озимая и яровая пшеница, кукуруза и подсолнечник дали неплохую всхожесть. Зерно с очевидными признаками термического воздействия пустили на фураж и сами употребляли в пищу. Не стоило списывать со счетов и припасы Матвея Леонидовича. Каждое семечко из его овощей и фруктов шло в семенной фонд.

Можайкинские, благодаря овощехранилищу, спасли картофель, морковь, лук, свёклу. Каким-то неведомым чутьём они успели вовремя собрать приличное поголовье кур и уток. Половина всех снесённых яиц шла на восстановление популяции. Жителям деревень, привыкшим покупать готовых птенцов на птицефабриках, пришлось заново вспоминать, как разводить домашнюю птицу. В трудах и заботах дни шли за днями, становясь обыденностью, похожей на жизнь предков тысячу и более лет назад.

Екатеринославка и Можайкино превратились в два центра мира, связанные между собой экономическими, хозяйственными и родственными отношениями. Главой первой, с огромным нежеланием со стороны избираемого, был выбран Харинский Игнат. Он совершенно не желал брать на себя ответственность и пытался сбагрить её на Матвея Леонидовича, будто бы тот сторонний человек и будет беспристрастен по отношению к деревенским. Но все знали, что Матвей с внуком готовы в любой подходящий момент уйти. Такого временного руководителя не желал никто. Пытались избрать инженера Александра, но он категорически не согласился и сказал, что уйдёт с Матвеем, если на него станут наседать. Пришлось Игнату стать главой без всякого желания, но смирившись и приняв выбор односельчан, он начал проводить ту политику, которую от него ждали.

Игнат начал координировать людей, определять, какие работы необходимо производить сейчас, какие отложить и чем заинтересовать соседнее село, чтобы выгодно обменяться. Он постоянно курсировал между своей деревней и Можайкино. Впрочем, Вера Петровна, глава соседнего села, появлялась в Екатеринославке не реже.

Матвей Леонидович добровольно попал в бригаду из трёх человек, которая занималась сбором годного строительного материала, с помощью которого можно было отгородить в штольне жилые уголки. Тачка Марии Алексеевны пригодилась для этих работ как нельзя кстати, перевозя за один приём по полтора центнера груза. Матвей перестал отличать один день от другого, помня только натоптанную дорогу между очередными развалинами и дорогой к штольне. Он с сожалением смотрел на собственную обувь, с каждым днём становящуюся всё обветшалее.

Ему повезло. При разборке очередного дома Матвей наткнулся на подпол, в котором чудом сохранились кирзовые сапоги, обильно покрытые ваксой с белым налётом и следами перенесённого жара. На белой петельке, пришитой к голенищу с внутренней стороны, стояла печать с датой, указывающей, что они были произведены ещё в стародавние советские времена. Наверное, хозяин дома забыл о них. Сапоги пришлись впору.

– Ну, жених на выданье. – Мария Алексеевна сразу заметила на Матвее обновку. – Была бы на тридцать лет моложе, непременно посваталась бы.

– Да уж, конечно, жених, – усмехнулся Матвей. – Одинокий дед с прицепом.

– Дед – это состояние тела, а не души. Я даже в свои восемьдесят с гаком не чувствую себя старухой. И хорошо, что сейчас не осталось зеркал, это помогает мне жить в иллюзии, что я ещё ничего.

– Да, вы ещё ничего, – сделал Матвей комплимент.

– Озорник, – погрозила пальцем Мария Алексеевна.

Несмотря на свой возраст, бывшая директор школы сохраняла потрясающий оптимизм, чувство юмора и работоспособность. Женщины даже побаивались её, потому что она старалась руководить всеми процессами в штольне. Иногда вела себя с ними как строгая учительница, которая могла вызвать в школу родителей. Игнату бывшая директриса стала отличным подспорьем, позволяя не отвлекаться на некоторые хозяйственные задачи. Через неё он транслировал свои пожелания, а она воплощала их, наполняя собственное существование привычным смыслом.

– Была директором школы, а теперь я директор штольни, – шутила она. Промеж себя её так и стали звать директором.

Матвей Леонидович, Александр и Геннадий вернулись в село как раз в момент начала посевной кампании. В полукилометре от него был выбран ровный участок земли, с которого обильные дожди не смыли почву. Сама почва была мертва, поэтому её за две недели до посева начали оживлять коровьим навозом. Пшеница взошла бы и без этого оживления, но почему-то были сомнения, что во время роста корневая система справилась бы со своей задачей. Жителям Екатеринославки хотелось получить хороший урожай, собрать зерно, солому в достаточном количестве для поддержания поголовья скота.

Александру, как ведущему инженеру, поставили задачу сделать орудие, среднее между плугом и культиватором, нарезающим неглубокие борозды, чтобы его могли утянуть один или два человека. Он со своей задачей справился. Помедитировав над ржавеющим железом с машдвора, Александр переосмыслил роль культиватора. Для этого пришлось выгнуть стойки, на которые крепились режущие лапки, чтобы срезанный пласт почвы отгибался как плугом, но был гораздо мельче. Культиватор пришлось значительно укоротить, оставив всего четыре рабочие лапки. Он опирался на два колеса, оставшихся без резины. Острые края колёсного диска служили ещё и средством, ограничивающим метания культиватора по поверхности.

Человека хватало на один круг в двести метров, затем менялись. Дети шли следом с вёдрами зерна и аккуратно бросали его в борозды. Другие шли за ними и мотыгами заделывали их. Игнат лично присматривал за работой, чтобы никто не позволял себе халтурить. Каждое пшеничное зёрнышко было на вес золота. Полуголодные подростки мечтали тайком закинуть горсть зерна в рот, но строгий глава всегда был рядом.

Матвей впрягся в узду после Геннадия, обливающегося потом.

– И это только начало, – произнёс он, выбираясь из-под железной трубки, выполняющей роль упряжи. – На будущий год ещё и яровую сеять, и подсолнух, и кукурузу, а народа у нас больше не станет. Мы же не кошки, не приносим в год по десять штук.

– Ничего, поголодаешь зиму, вперёд остальных побежишь на посевную, – усмехнулся Игнат. – Если пшеница взойдёт и переживёт холода, а мы сможем собрать урожай, это станет чудом. Выкормим телят, будем с молоком, выменяем у атаманши курей и будем каждый день омлеты на завтрак есть.

Атаманшей он за глаза называл Веру Петровну, но это не несло в его понимании негативного оттенка. Он уважал её как руководителя и втайне считал достойнее этой должности, чем себя.

Матвей развернул культиватор на новый круг. Выставил правое колесо по краю свежей борозды, чтобы сохранить равный интервал между ними, опустил лапки в рабочее положение и, упёршись новыми кирзачами в землю, потянул орудие. Сырая земля легко поддалась его усилиям. Матвей взял приличный старт, но лёгкость оказалась обманчивой. Ноги скользили по раскисшему суглинку, что дополнительно отбирало силы. Через пятьдесят метров он понял, что остаток прогона придётся выкладываться. Как только культиватор замер на краю поля, откинул упряжь в сторону и упал на колени.

– Укатали… лошадку крутые горки, – произнёс он, утирая с лица обильную влагу.

– Это по первой кажется тяжело, а потом привыкаешь и работаешь на автомате, – с еле заметной улыбкой поделился Игнат. – Мысли себе думаешь, а ноги сами идут.

– А тебе уже приходилось таким заниматься? – удивился Матвей.

– Не таким, конечно, но, к примеру, выкопать в одиночку лопатой траншею для канализации под дом. Если думать про надорвавшуюся поясницу и сорванные мозоли, то много не накопаешь. В деревне всегда было много ручного труда, несмотря на автоматизацию и механизацию. Быстрее сделать самому, чем ждать, когда освободится экскаватор или стогомёт. Мы с отцом всегда косили сено руками, собирали и грузили тоже вручную. Вот это был труд, никому не пожелаешь. Тоже, чтобы не зацикливаться на жаре, на жажде, на усталости, мысли думаешь всякие, а тело работает. Своего рода медитация, отключение. Нирваны, правда, ни разу не достиг, но умных мыслей пришло много.

– Ладно, совет принял. Буду думать мысли, – пообещал Матвей.

Он присел на скамью для отдыха. Её носили с собой, чтобы не сидеть на грязной земле. Ноги тряслись от перенапряжения, но усталость была приятной. Смотрел на красиво расчерченную культиватором часть поля и радовался, что жители деревни не впали в уныние, а героически сопротивлялись страшной действительности. При этом они не считали себя героями, работали, как и до катастрофы, только с учётом изменившихся обстоятельств.

Матвей заметил, как дети с вёдрами одновременно остановились и стали показывать руками. Он присмотрелся в ту сторону и увидел одинокую фигуру человека, идущего вдоль поля. Согбенная фигура еле передвигалась и в какой-то момент, не дойдя до посевной ста шагов, упала. Матвей подхватился и побежал к ней. Его опередили дети, но окрик старшего заставил их остановиться. Матвей оказался возле упавшего человека раньше остальных.

Это был мужчина в рваных обносках, худой, с впалыми глазами, длинной бородой и отросшими грязными космами. Он смотрел, шевелил губами, но сказать ничего не мог. Матвей отстегнул фляжку и протянул к его губам. Мужчина сделал несколько судорожных глотков и громко задышал.

– Спа… спа… бо, – еле выговорил он, проглотив слог.

– Ты издалека? – спросил Матвей.

Мужчина кивнул.

– Давно идёшь? Месяц?

Незнакомец снова кивнул. Полез в карман лохмотьев правой рукой и вынул календарик с изображением города Сочи. Матвей взял его в руки и посмотрел на обратную сторону. Там были зачёркнуты дни, соответствующие количеству проведённых в дороге. Дата начала пути соответствовала дню, когда случилась катастрофа.

К ним подбежали остальные.

– Кто это? Откуда? А чего он такой тощий и грязный? – посыпались вопросы.

– Пешком сюда дошёл от самого Чёрного моря, – пояснил Матвей и показал календарь. – Его надо накормить.

– У меня сало есть, – заявил один мужчина, участвующий в посевной.

– Сдурел, он от него сразу скончается. Ему жирное сейчас нельзя. У кого с собой липучка осталась? – поинтересовался Матвей.

Липучкой стали называть кашу из прожаренного зерна, размолотую до состояния крупы, залитую кипятком с небольшим добавлением молока и жира любого вида. Из-за нехватки дров её не варили. Замоченная субстанция из-за высокого содержания клейковины в зерне в охлаждённом состоянии становилась липкой и тягучей.

– У меня есть. – Мальчишка лет десяти снял с плеча самодельную сумку и достал из неё железную миску, прикрытую блюдцем вместо крышки.

Матвей взял её. Вынул собственную ложку, краешком зачерпнул кашу и протянул немощному незнакомцу. Тот вытаращился на еду и открыл рот, как птенец, которому родители принесли червячка. Челюсть его тряслась, когда он снимал еду с ложки губами. Он был очень слаб и, видимо, близок к тому, чтобы потерять последнюю надежду и умереть. Матвей скормил ему пять ложек и решил, что этого пока достаточно. Не хотел, чтобы человек умер на радостях от заворота кишок.

– Спа… сибо, – прошептал незнакомец.

– Поправляйся скорее. Интересно послушать, откуда ты пришёл и чего видел, – произнёс Матвей. – И как нашёл дорогу к нам.

– Его надо отвезти в штольню, пусть бабы им занимаются, – посоветовал подошедший после круга Геннадий.

– Вот ты и иди за Макаркой и забирай его, – решил Матвей.

– А ты будешь за меня культиватор таскать?

– Буду, – ответил Матвей Леонидович. – Только не забудь сказать, что мы его покормили. Наверное, на сегодня ему больше еды давать не стоит, только водички.

Весь остаток дня он не мог думать ни о чём другом, кроме как о том, что мог рассказать измождённый дорогой человек. Обе деревни с начала катастрофы жили в полной изоляции, абсолютно ничего не зная, что происходило по другую сторону огромных разломов. Судя по состоянию путника, ничего хорошего, но тем интереснее был его рассказ.

Мужчина смог заговорить только на третий день и то с огромными перерывами. Его звали Наилем, он был из Уфы, до которой и собирался добраться пешком. Ему едва исполнилось двадцать семь, но из-за бороды казалось, что не меньше сорока. Он поехал на отдых к морю с девушкой, но она погибла во время землетрясения, утонув в воде. Наиль выбрался и даже смог пережить пекло. Оправившись от последствий катастрофы, он отправился в путь.

Вначале Наиль шёл с компанией людей, но в какой-то момент они рассорились из-за еды и выгнали его. Вскоре после этого на него напали, но он отбился и стал проявлять больше осторожности, что очень замедлило скорость передвижения. С едой везло редко. В среднем он находил перекусить чего-нибудь раза два в неделю. От плохой воды развился устойчивый понос, отнимающий силы. Вскоре ослаб настолько, что проходил в день не более одного километра. Поняв, что так он скоро погибнет, Наиль решился на отчаянный шаг, лёг на дорогу и стал ждать тех, кто окажет ему помощь.

Повезло не сразу. Люди, бредущие по дороге, мало чем отличались от него самого, нуждаясь в помощи почти в той же мере. Обходили его, перешагивали, как бездушное препятствие, не обращая внимания. Он уже собрался умирать от бессилия и голода, но тут Бог смилостивился, послал ему неравнодушных людей. Они шли двумя семьями и, несмотря на то, что у них были дети, поделились с ним чистой водой, покормили и дали с собой несколько горстей сахара, которые он растянул на неделю. Вернувшаяся вера в людей позволила Наилю проявить больше смелости с незнакомцами. Ему снова несколько раз перепало что поесть, а позже он и сам нашёл припасы и поделился с другими. А потом начался долгий период невезения.

Наиль свернул не на ту дорогу, где долгое время не встречалось ни одного человека. Он даже обрадовался этому, проходя мимо вымерших деревень, в которых иногда удавалось найти что-нибудь съестное. А есть он научился что угодно, от крупы, пропитанной сплавившимся пластиком, до грязи в погребах, на которой сохранились остатки всплывшего жира. Живот, конечно, протестовал, но силы идти всё равно оставались. А потом он упёрся в огромный обрыв и шёл вдоль него дней десять. Точнее он сказать не мог, так как снова ослаб и с трудом осознавал реальность.

От воспоминаний о пережитом Наиль начинал плакать, поэтому его щадили, не приставая с расспросами. Можайкинские пошли проверить по следам, откуда он пришёл. Подсознание Наиля провело его по тонкому перешейку между двумя разломами, что было удивительно. Но далее дождь смыл все следы, и понять, какой дорогой он добрался, не представлялось возможным. Жители обеих деревень хотели знать, стоило ли ждать с того направления гостей или нет.

– Ну что, Наилёк, пойдёшь дальше в Уфу или нет? – поинтересовался у него Игнат, когда тот настолько восстановился, что начал самостоятельно выходить из штольни на свежий воздух.

– Примете – останусь, а нет – куда деваться, пойду, – ответил тот.

– Конечно, примем. Нам любые руки сейчас нужны. Работы непочатый край.

– Спасибо, значит, остаюсь.

В тот день, когда состоялся этот разговор, Матвей находился в штольне. Накануне он подвернул ногу на машдворе, где они разбирали ржавеющую технику. Игнат дал ему три дня на восстановление, определив на лёгкий труд. Он работал с внуком и другими детьми на очистке зерна от семян сорняков. Жители Екатеринославки пришли к мнению, что семена сорных растений стоит высеять так же, как и пшеницу, чтобы поскорее восстановить хоть какое-то природное разнообразие.

– За прополку сорняков в ближайшие десять лет грозит смертная казнь, – предупредил Игнат.

Помимо сорных трав пытались проращивать вишнёвые косточки, яблочные, грушевые семечки, надеясь через несколько лет получить урожай фруктов. Никто этим никогда не занимался, и потому всхожесть оставляла желать лучшего. Но больше всего жителей деревни беспокоили посевы озимой пшеницы. Поле вот уже неделю оставалось чёрным. Игнат каждое утро ходил проверять, не вылезли ли ростки, и возвращался домой смурной, не увидев ни одного. Атаманша Вера Петровна, которой гарантировали часть урожая, уже дважды приходила узнать, не взошла ли пшеница, нервируя главу ещё больше.

Тимофей покряхтел и потянулся. Засиделся, согнувшись в одном положении, выбирая в слабоосвещенном помещении мелкие семена сорняков. Дремлющий рядом Тузик проснулся и с любопытством посмотрел мальчику в глаза, ожидая, что тот соберётся погулять или накормить его.

– Устал? – заботливо поинтересовался Матвей Леонидович у внука.

– Спина устала и глаза. – Тимофей потёр веки ладонями.

– И правда, ребята, чего мы сидим в темноте? На улице дождя нет, давайте перенесём наше рабочее место туда, – предложил Матвей.

Дети с радостью согласились. Вынесли вёдра с зерном наружу, постелили кусок ткани посередине и расселись вокруг неё. Тузик, решив, что это какая-то забава, начал носиться от одного ребёнка к другому, провоцируя их поучаствовать в его игре.

Матвей размялся, поприседал, слушая хруст коленок. Он услышал и другие звуки, и даже успел испугаться, решив, что с суставами совсем плохо. Однако это был Макарка, скачущий по улице. Геннадий гнал его галопом прямо к штольне. Дети вскочили, подумав, что случилась беда. Пастух резко осадил коня и спрыгнул на землю.

– Игнат здесь? – спросил он.

– Нет. Кажется, на машдворе. А что случилось? – Матвей тоже подумал, что произошла неприятность.

– Озимые взошли. Как один, одновременно.

– Фу, дьявол, напугал. Да ладно? – не поверил Матвей.

– Иди проверь. Есть, конечно, проплешины, но в целом взошло ровненько, как под гребёнку.

– Хорошая новость, – обрадовался Матвей. – Надо скорее Игнату доложить, чтобы он Веру Петровну успокоил, пока она не начала от нас свои припасы прятать.

– Я пешком дойду до машдвора. Запалил коня. Дадите ему напиться? – попросил Геннадий.

– Конечно, сейчас наберу и напою.

Геннадий посмотрел на вёдра с зерном.

– Может, и пшенички несколько жменек найдётся? – решил обнаглеть пастух.

– На такое я пойти не могу. Это семенной материал, каждое зерно на вес золота, – не поддался Матвей.

– Блин, ну ладно, забегу на ток, нагребу откуда-нибудь. – Геннадий похлопал коня по ребристым бокам. – Ладно, пойду.

Макарке явно не хватало питания, потому он быстро уставал. Помимо пшеницы ему требовалась трава, сено или, в худшем случае, солома, чтобы набить огромный желудок. Взять их было неоткуда, природа погибла. Вся надежда была на следующее лето, но никто точно не знал, какими станут времена года и стоит ли ждать положительных результатов, основываясь на прошлом опыте.