Повесть о русском учителе

Каждый крестьянин понимал: решение, принятое в эти дни, изменит ход истории, определит судьбу не только его семьи, но и всего села. Коллективизация становилась не просто экономическим экспериментом, а настоящей проверкой на готовность к переменам. И никто тогда не мог предугадать, какие испытания принесёт этот новый путь…

Степной вечер окутал село прохладным сумраком. В избе председателя сельсовета Савостина горела керосиновая лампа, отбрасывая на стены дрожащие тени. Уполномоченный от района, Тимофеев, нервно поправлял фуражку, поглядывая на хозяина дома. Здесь же, рядом сидел один из самых авторитетных на тот момент сельчан, мой дядя по отцу, Рожков Иван Парменович, участник империалистической и гражданской войн.

Они возглавляли колхозные движения в трёх селах: Новая Слобода, Моховое и Михайловка, которые надо было объединить в одно хозяйство. Сходки народа в каждом из сёл проходили по отдельности. Бурно, но безрезультатно. Мужицкий пытливый ум пытался проникнуть в суть нового дела, но темнота и невежество их сдерживали. Масло в огонь подливала кулацкая работа против коллективизации, она находила благодатную почву в колеблющейся крестьянской среде. Среди подстрекателей против колхозов выделялись свои «ораторы» и «вожаки».

— Товарищ Савостин, дело серьёзное, — начал Тимофеев, теребя край шинели. — Колхозы — это будущее нашего края. Надо объединять хозяйства, пока не поздно.

Савостин, крепкий мужчина с седой бородой, неторопливо налил чай в чашку и ответил:

— Будущее, говоришь? А как же моя кобыла? Она мне не просто скотина — она моя опора. Как её в колхоз?

Тимофеев вздохнул:

— Времена меняются, товарищ Савостин. Вон Иван Парменович уже возглавил колхозное движение в Моховом. Гляди, как они рванули вперёд! А мы всё топчемся на месте.

В углу избы кашлянул мой дядя, Иван, идейный большевик, прошедший гражданскую. Он наклонился вперёд, глаза горели энтузиазмом:

— Товарищ Савостин! Да почувствуйте вы глубину нового! Представьте: одно большое хозяйство, где у каждого есть работа и хлеб. Никаких забот о семенах, инвентаре — всё общее!

Савостин усмехнулся:

— «Всё общее» … А если лентяй какой решит, что ему и так хорошо? Или вор завёлся — кто отвечать будет?

Тимофеев поднял руку:

— Есть порядок, товарищ Савостин, закон. Мы разделим людей на группы — те, кто пашет землю, те, кто за скотиной смотрит. Каждый знает свои обязанности. А супротив преступников будет милиция разбираться.

Иван добавил с воодушевлением:

— А ещё представь: Новая Слобода твоя станет образцом! Люди увидят, как хорошо жить в колхозе, и сами потянутся.

Но Савостин покачал головой:

— В каждом селе свои порядки. Вот ты говоришь Моховое и Михайловка... А там ведь бездействие царит. Бабы ворчат, что коллективизация — это конец их свободе. «Не «за» бабы» — так они говорят.

Тимофеев нахмурился:

— Это кулацкая работа! Это они пугают народ, чтобы сохранить свои богатства. Надо бороться с этим!

Иван вскочил со скамьи:

— Моя бы воля, я бы их всех к стенке! Тут вершится история нового времени, а эти мироеды-упыри вставляют палки в колёса делу мировой революции!

Савостин долго молчал, глядя в окно, где мерцали звёзды. Наконец, он произнёс:

— Хорошо. Я присоединюсь. Но с одним условием: моя кобыла останется со мной. Она — часть моей жизни.

Тимофеев широко улыбнулся:

— Товарищ Савостин! Если уж ты, глава сельсовета так рассуждаешь, что скажет простой мужик? Ты ж пойми, общественное надо ставить выше частного. Ты Маркса почитай или товарища Ленина!

Тут изба наполнилась тихим шумом голосов. Входили люди на очередную сходку для обсуждения предстоящих перемен. За окном свистел ветер, а в воздухе витало ощущение начала новой эпохи.

Начиналось собрание. На повестке стоял один важнейший вопрос: объединение единоличных хозяйств в коллективные. Мужики переглядывались, перешёптывались. Кто-то видел в этом шанс — вместе работать, вместе богатеть, сообща решать трудности. Другие опасались: а что будет с землёй, с лошадьми, с коровами? Не отберут ли нажитое годами? Не станут ли все равны в бедности?

Женщины стояли поодаль, слушали, вздыхали, крестились. Они думали о хлебе, о детях, о зиме, которая не за горами. Всё менялось слишком быстро, и никто не знал, что принесёт следующий день.

Часть крестьян с готовностью принимала новое: мужчины с твёрдым характером, привыкшие полагаться на себя, старались вникнуть в суть перемен, понять, как устроится жизнь дальше. Они смотрели вперёд, верили, что совместным трудом добьются большего. Но были здесь и те, кто боялся перемен. Многие цеплялись за привычное: свои наделы, лошадей, амбары. Их пугала неизвестность. Они жили по старинке, опасались потерять то, что наживали годами, и с недоверием относились к лозунгам о «светлом будущем».

Стоял гул. Слышны были тихие разговоры, что «всё отберут», что «колхоз — это кабала». Постепенно страсти накалялись. Кто-то кричал, что пора «идти в ногу со временем», другие возражали: «А как же наша земля? А лошади? А зерно?»

Среди тех, кто решительно поддерживал объединение, выделялись активисты. Один из них, пожилой крестьянин по прозвищу Бортник, вышел вперёд и начал говорить просто и убедительно:

— Братцы, поодиночке мы слабы, а вместе — сила. Земля одна, работать надо сообща. Не бойтесь нового — бойтесь остаться позади.

Его слова находили отклик у молодёжи и у тех, кто устал от нужды. Васька Кошель, известный в селе своей любовью к присказкам, ловко вставлял поговорки да прибаутки. Да вот только по невежеству своему путал их. Вместо «плюс к тому», он почему-то говорил «минус к тому». Васька начал речь, хитро прищурившись:

— Минус к тому, братцы, что ж получается? Мы, минус к тому, может и не против того колхоза. Но чтобы, минус к тому, коровку с лошадкой-то нам оставили. Минус к тому — в колхоз чтобы нас не уводили силой, тады мы, минус к тому, все пойдём в колхоз. А то где ж тут выгода простому мужику?

Степан Уламонов волновался не столько за лошадь да корову, сколько за привычный уклад жизни, за семейные отношения — особенно за свою супругу Агафью, в прошлом монахиню. Он хмуро рассуждал вслух, теребя край рубахи:

— Это как же получается, а? Бабы наши делаются «международными» — самовольно ходят на собрания, в кружки да на беседы. Моя-то монашка и в церковь-то ходить перестала, вот беда! Раньше-то всё по порядку: молитва утром, работа днём, вечер — с семьёй. А теперь? Собрания да митинги… Куда мир катится?

Первыми в колхоз записались самые решительные: Денисов Алексей, Гундарев Митрофан и одинокая многодетная женщина — Мыльникова Анастасия. За ними потянулась вся беднота, потом середняки, а потом и другие: кто из любопытства, кто по убеждению, а кто и просто за компанию.

На улице сразу стало оживлённее: по вечерам собирались кучками, обсуждали, спорили. Молодёжь горела энтузиазмом — им виделось светлое будущее, новые машины, общий труд на благо всех. Старики же качали головами, вздыхали, крестились: «Ох, не к добру это…»

Женщины делились на два лагеря: одни с гордостью носили значок колхозницы, ходили на собрания, учились читать; другие, покрепче держась за традиции, шептали: «Неладно это, не по-нашему…»

А Васька Кошель всё ходил по селу, вставлял свой «минус к тому», усмехался в усы и говорил:

— Видали, братцы? Мир-то наш, минус к тому, переворачивается. Да только, минус к тому, перевернётся ли правильно — вот в чём вопрос…

*****

Весной 1930 года вышла в свет сталинская статья «Головокружение от успехов». В ней осуждались перегибы в колхозном строительстве и подчёркивались принципы добровольности. После публикации статьи многое изменилось: те, кто не желал оставаться в колхозе, начали выходить из него. Они забирали своё имущество — скот, инвентарь, сбрую — и возвращались к единоличному хозяйству.

В селе началась ломка и развал колхоза: едва образовавшийся колхоз «Красный Восток» стал трещать по швам. Люди колебались: одни твёрдо решили уйти, другие ждали, что будет дальше, третьи пытались убедить соседей остаться.

Мы с Андреем привели с общего двора свою верблюдку — без уздечки и сбруи. Потом кое-как нашли старую шорку, постромки, вожжи. Всё это было ветхое, потрёпанное, но выбирать не приходилось. Скотинка шла неохотно, будто чувствовала нашу тревогу. Алексей, как глава семьи, не вмешивался в эти хлопоты. Он сидел за верстаком, мастерил что-то, сапожничал, привычно шутил, но в глазах читалась глубокая задумчивость. Видно было, что он переживает, взвешивает все «за» и «против», но не подаёт виду.

Под вечер зашёл к нам дядя, Иван Парменович. Разговор получился долгим и непростым. Дядя, человек бывалый и рассудительный, говорил в этот раз на повышенных тонах:

— Ах вы, лешие! Что позорите Рожковскую фамилию? Сейчас же ведите на общий двор верблюдку! Зачем забрали?

Алексей вздохнул, провёл рукой по лицу:

— Да я и сам не знаю, дядь. Вроде бы и в колхозе жить проще — вместе, сообща. А с другой стороны — своя земля, своя скотина, свой труд… Не привык я, чтобы за меня решали.

Дядя кивнул, помолчал, потом добавил:

— Верно говоришь. Только помни: к светлому будущему и всеобщему благосостоянию только сообща можно дойти. Или забыл, как вы по миру ходили, побирались? И кто вам выжить помог? Правильно — люди, а стало быть народ. Веди, говорю, верблюдку взад!

На улице уже темнело. В окнах соседних домов загорались огни, слышались голоса, скрип ворот, мычание коров. Село жило своей непростой жизнью, менялось на глазах.

Мы повиновались. Отвели на общий двор свою верблюдку. Так и стали колхозниками.

*****

Первым председателем нашего колхоза был назначен ленинградский рабочий, двадцатипятитысячник Прокофьев. Помню его до сих пор как сейчас: мужчина лет тридцати пяти — тридцати восьми, среднего роста, крепкого, атлетического телосложения. Светловолосый, с открытым лицом и всегда чуть румяными щеками — видно было, что человек здоровый, выносливый. Подвижный, энергичный, общительный — он умел найти подход к каждому: и к старику, и к молодёжи.

Потомственный пролетарий, он выглядел совсем не так, как мы привыкли видеть деревенских мужиков. Носил строгий городской костюм и кожаную кепку — этакая частица города в нашем селе. Держался прямо, говорил чётко, без деревенских присказок, зато с цифрами и планами на год вперёд. Таким я запомнил первого колхозного руководителя в своей родной Хорёвке.

— Товарищи, — начинал он на собраниях, — теперь мы — одна семья. У нас общий труд, общие цели. Кто работает — тот ест, кто не работает — тому помощи не будет. Но помощь будет тем, кто в нужде, а не тем, кто ленится.

Его слова звучали непривычно, по-новому. Кто-то ворчал: «Что он понимает в нашем деле? Город-то далеко!» Другие же, особенно молодёжь, слушали внимательно, кивали.

Председатель был человеком иного мира, но искренне желавшим сделать нашу жизнь лучше. Он пытался научить нас новому, при этом не всё получалось сразу, случались споры, недопонимания. Но Прокофьев не отступал. Он терпеливо объяснял, показывал на деле, а иногда и сам брался за плуг или вилы. Прокофьев чётко знал политику партии в отношении кооперирования крестьян и твёрдо проводил её в жизнь. Но в практических вопросах сельского хозяйства он был, скажем прямо, на уровне младшего школьника: многое понимал теоретически, но не всегда мог применить на деле.

Он часто обращался к членам правления с вопросами:

— Не пора ли сеять пшено? Сколько пудов зерна на десятину высевать? Куда лучше вывозить навоз — на ближние или дальние поля?

Бывало хомут на лошадь надевал клещами вовнутрь, выводил кобылу в оглобли головой к передку телеги, чего только он не творил по незнанию. Над ним, конечно, порой посмеивались — шутили во весь голос, подтрунивали добродушно. Но при этом уважали и признавали его авторитет. Видели, что человек старается, хочет сделать лучше, учится на ходу и учили мужицкой мудрости в больших и малых делах. Показывали, как правильно пахать, чтобы земля не истощалась, как определять сроки посева, как ухаживать за скотом, чтобы тот был здоров и крепок. Он слушал внимательно, запоминал, кивал и благодарил за советы.

Моя подростковая роль в колхозе была активной. Летом я работал в полеводческой бригаде: пахал, сеял, косил, помогал убирать урожай. Наблюдал, как опытные мужики управляются с плугом, как чувствуют землю. Зимой же я учился в школе и одновременно ремесленничал в сапожном цеху, который возглавлял мой брат Алексей. Брат был строгим наставником — не давал спуску, требовал точности и аккуратности. Но я не отказывался, знал, что без умения работать руками не будет крепкого хозяйства.