Повесть о русском учителе

Глава 1

Родное село

Рождение моё пришлось на роковой тысяча девятьсот четырнадцатый год — за два месяца до начала Первой мировой войны. В бедном, захудалом селе Моховом Саратовской губернии, четырнадцатым ребёнком в многодетной семье, я пришёл в мир, который уже готовился к потрясениям.

О, как краток был миг моего детства, как далёк он был от представлений о безмятежных детских годах! Я не успел ощутить его светлой радости, не познал неспешного течения дней, когда каждый час полон открытий, когда сердце верит в бесконечность счастья. Не дано мне было в полной мере узнать и семейного тепла — той тихой, надёжной опоры, что должна сопровождать человека с первых шагов.

Сразу после моего рождения грянула Первая мировая империалистическая война. Она обрушилась внезапно, как буря, как стихийное бедствие, перед которым бессильны и человек, и целый народ. Миллионы жизней унесла она, переписала судьбы, изменила облик России, что веками жила своим особым укладом. Война стала рубежом, который разделил прошлое и будущее, она положила начало новой эпохе, «новой эре», как её будут называть потом.

Моё родное село Моховое, где мы жили, до сих пор в народе носит историческое название «Хори» или «Хорёвка». Рядом с ним, на небольшом расстоянии, лежат другие похожие поселения: на востоке — «Суслы», на западе — «Ежи». Эти названия звучат как загадки, переданные сквозь века. Любопытно, почему первые поселения в этих местах называли именами грызунов? Старожилы не могли дать исчерпывающего ответа. Они лишь пожимали плечами, вздыхали и говорили: «Так было всегда. Так решили наши деды, так передали нам».

Но есть рациональное объяснение этому необычному факту — будто бы в далёкие времена здесь применяли особые способы заселения и обработки земли. Эти рассказы туманны, обрывочны, словно эхо далёкого прошлого, но они дают самые правдоподобные ответы о сути названий древних степных поселений. Люди, прибывавшие с семьями в пустые степные районы, не осваивали их сразу, а сначала присматривались, изучали ситуацию, запоминая особенности местности. Затем они строили землянки в местах, где было много степных крупных и мелких зверей, грызунов. Оттуда и пошли эти странные названия. Наличие грызунов говорило о возможности обработки земли и давало надежду на охоту.

Переселенцы, жившие семьями, образовывали стойбища — места совместного проживания, где вели хозяйство, пасли скот, занимались промыслами. Широкие степи, покрытые серебристыми травами, без присмотра быстро дичали — ветер гнал по ним песок, а солнце выжигало зелень до белизны. Но наши прадеды не боялись труда: они буквально вгрызались в почву, рубили кустарник, рыли землянки и ставили их кучно — так рождались первые становища. Пропитание добывали охотой: подстерегали степных сурков, лисиц, промышляли мелкую дичь и даже грызунов — всякое шло в дело, когда вокруг ни души на много вёрст.

Наш род — Рожковых (Тяпкиных по материнской линии) — переселился в эти края из Симбирской губернии. Наши предки обосновались в Заволжской степи, где вели кочевой и полукочевой образ жизни. Это произошло в царствование Екатерины II, в конце XVIII — начале XIX века, когда волна переселенцев потянулась за Волгу в поисках свободной земли и воли.

Помню рассказ о прадеде, Тяпкине Макаре, это мой дед по материнской линии, родившийся в 20-х годах XVIII века. Был он мордвин по крови, человек суровой закалки. Бедность не сломила его: хоть и тесна была изба, да широка душа — детей у него было много. Но нужда бывает сильнее воли: случалось, не выдерживал Макар бремени семейных забот и надолго уходил из дому — бродяжничал, скитался по трактам, перебивался случайными заработками. Возвращался — худой, обветренный, с глазами, видевшими дальние края, — и снова брался за плуг. Его дочь, моя мать, Александра Макаровна, имела множество братьев и сестёр. Одни жили рядом с нами, других судьба разбросала по свету. Из этих судеб и сложился наш род — не знатный, не богатый, но крепкий корнями, упрямый, живучий…

Деды и прадеды наши остались для нас, потомков, неизведанными и священными — словно тени образов на стене, чьи черты размыты временем. Предки по отцу моему, Лукьяну Парменовичу, являются для меня почти совершенно бесследными, неизвестными. Лишь несколько отрывочных историй слышал я от отца и братьев о деде, Пармене Рожковом, и его предшествующих поколениях.

Если в семье Тяпкиных, по материнской линии, все были кареглазыми шатенами, то в роду Рожковых, по отцу, из поколения в поколение рождались дети с ярко выраженной славянской внешностью: светловолосые, с голубыми глазами. Но не только внешность выделяла их среди прочих: от рождения они обладали недюжинной физической силой.

О силе Рожковых в округе ходили легенды. Однажды во время сильного ветра сорвало крышу с избы у соседа. Тот в отчаянии схватился за голову — где взять людей, чтобы поднять тяжёлую конструкцию? Пармен, проходивший мимо, молча подошёл, оценил взглядом положение дел, встал в притворок, затем ловко подставил под крышу плечи, подлез под проём и… просто поднял её на плечах.

— Держу! — громко крикнул он. — Тащите доски, крепите опоры!

Два часа стоял Пармен, не шелохнувшись, пока мужики укрепляли конструкцию. Пот струился по его лицу, жилы на руках вздулись, но он не издал ни звука. Лишь когда последняя доска была прибита, осторожно опустил крышу и отступил в сторону, утирая рукавом лоб.

А на свадьбе у двоюродного брата случилась другая история. Молодые гости, захмелев, как водится на селе, затеяли драку. Гости замерли в тревожном ожидании. Пармен, который до этого спокойно сидел в углу, медленно поднялся. Его фигура в простой льняной рубахе вдруг показалась огромной в тесной землянке.

Он не стал никого уговаривать или угрожать. Просто подошёл к двум самым рьяным зачинщикам, взял каждого одной рукой за шиворот — будто двух озорных щенков — и легко, без усилий, приподнял над полом. Затем несильно стукнул их лбами — чтобы отрезвить.

— Ну что, остыли? — спокойно спросил он.

Драка тут же прекратилась. Парни покраснели, забормотали извинения, а остальные гости выдохнули с облегчением.

*****

Чтобы не канула летопись нашей семьи в безмолвие прошлого, берусь я изложить биографическую историю нашего рода.

История моя началась с моих отца и матери — Лукьяна Парменовича и Александры Макаровны. Они были одними из первых жителей родного села моего — Хорёвки. Пережили они тяжкие времена после отмены крепостного права и тягости переселения, когда каждый клочок пашни приходилось отвоёвывать у степи и у судьбы.

Разбросало тогдашние землянки наших предков вдоль извилистой реки Моховой — кто повыше, на бугре, кто пониже, у самой воды. Ставили их наскоро, из самана да жердей, крыли чаканом — лишь бы укрыться от ветра да дождя. Наша землянка была на самом склоне к речке.

В те скудные годы в нашем селе среди привычных землянок стоял один единственный деревянный дом. Принадлежал он моему дяде, Фёдору Макаровичу — человеку, слывшему среди односельчан заступником и советчиком. В тридцатые годы дом этот переоборудовали под начальную школу: одну комнату отвели под класс, другую — под жильё учительницы.

А неподалёку, на пригорке, стояла старая церковь — белая, с потемневшим куполом. Мы ходили туда по воскресеньям, держась за руки, в лаптях и холщовых рубахах. С колокольни, что стояла рядом с церковью, открывался весь мир — просторный, живой, наполненный звуками и запахами деревенской жизни. Мы, мальчишки, в дни Пасхи карабкались сюда, чтобы учиться звонить: сперва робко дёргали за верёвки, потом смелели — трезвонили во все колокола, выбивали простые мелодии, вызванивали их с детской непосредственностью.

Среди звона рождались и наши озорные присказки. Кто‑нибудь выкрикнет: «Блинцы‑яйца, ко‑ко‑ко, да и кисло молоко!» — и все хохотали, подхватывали, перекрикивали друг друга. Взрослые же звонари подбирали наиболее выразительные двух- и трёхстишия, правда, не выдерживающие цензуры. Люди, стоя внизу, улыбались, порой подбадривали: «Звони звончей! Пусть вся округа слышит!»

Ребята постарше знали настоящие звоны — торжественные, скорбные, праздничные — и учили нас, малышню, подбирать наиболее выразительные сочетания. Правда, порой и сами не сдерживали задорных шуток, вплетая в перезвон озорные ритмы, да такие, что батюшка, услышь он, только головой бы покачал:

— Ох, молодёжь!

С высоты колокольни всё виделось особенно отчётливо. Вот по дороге, пыля колёсами, медленно ползёт воз с сеном — его тянут лошади, пофыркивая на ходу. Рядом — крестьянин в холщовой рубахе рассевает зерно по пашне, мерно шагая и взмахивая рукой. Бабы несут на плечах плетёные корзины из тальника, что густо растёт по берегам реки Моховой, шелестя узкими листьями на ветру.

Внизу, у подножия холма и реки Моховой, была видна и наша землянка — старая, но крепкая, крытая чаканом, с двумя ставнями и маленькими глазами‑окнами, будто подмигивающими солнцу. Она смотрела прямо на церковный двор, где кипела своя жизнь: женщины несли кувшины к колодцу, ребятишки гоняли кур, а старик дьячок, опершись на клюку, что‑то внушал мальчикам‑певчим. Надворные постройки — низкие хлевы с дымящимися навозными кучами, тёмные сараи, приземистый амбар — теснились вокруг, образуя задний двор, который плавно переходил в пологий бугор, поросший полынью.

Землянка наша, как и большинство в Хорёвке, была не просто скромна — она была бедна и убога до отчаяния. Крохотная, всего в тридцать квадратных метров, в ней ютилось шестнадцать человек: наши родители и мы, четырнадцать детей, — и казалось, что она вот‑вот рассыплется от тяжести нашей жизни.

Жилая площадь делилась на две тесные комнаты, словно сдавливающие нас со всех сторон. В передней, едва ли больше десяти шагов в длину, хватало места только для деревянных лавок вдоль стен и единственного стола, что остался ещё от деда. Поверхность его, иссечённая ножами, покрытая царапинами и пятнами, хранила следы многих поколений. Здесь, при тусклом свете лучины или коптилки, мы с семьёй проводили вечера: сидели на лавках или прямо на земляном полу, подстелив ветхую тряпку или охапку соломы. Дети играли, отец с братьями постарше чинили упряжь, склонившись над столом, мать с сёстрами перебирали крупу — единственную нашу пищу, которую нужно было беречь до последней крупинки.

Задняя комната была чуть просторнее, но «простор» этот был лишь сравнительным: всё те же голые стены, те же лавки вдоль них, да печка — наша спасительница зимой. Едой нам служила однообразная трапеза. На нашем столе лишь миски с кашей да краюха чёрствого хлеба — если повезёт. О мясе не шло и речи, овощи были редкостью, фрукты — несбыточной мечтой, а сладкого мы не знали вообще. В праздники — если удавалось раздобыть — разве что яйца и картошка могли разнообразить нашу пищу. Но праздники случались так редко, и их ожидание порой превращалось в муку.

По углам землянки, сваленное на полу, хранилось всё наше небогатое имущество: изношенное тряпьё, лоскуты, старые инструменты. В одном углу, под низким потолком, висели иконы в медных окладах — тусклые, потемневшие от времени и копоти. На вбитых в стену гвоздях висела одежда — латанная‑перелатанная, передаваемая от старших к младшим.

Спали мы как придётся. Младшие — на полу, на подстилках из соломы, которые редко менялись и добавляли затхлость в нашем жилище. Старшие — на лавках, а зимой, когда мороз пробирал до костей, забирались на печку, где тесно прижимались друг к другу, чтобы согреться.

Воздух в землянке всегда был тяжёлым: летом — невыносимая степная духота, осенью и весной — запах сырости, дыма, немытых тел, кислой каши и старого дерева смешивался в одно удушливое облако. Зимой окна затягивали бычьим пузырём, летом оставляли открытыми — но и тогда прохлада не спасала: жара лишь сменялась удушьем.

За порогом нашей землянки начиналась сама выжженная солнцем и ветром Хорёвка. Как у нашего жилища, так и у всех в округе не было ни единого деревца: только строения, прилепившиеся друг к другу, словно грибы после дождя. Четыре десятка жилищ — глинобитных, крытых камышом, с маленькими окошками. Они стояли беззащитные перед суховеем, что выдувал из них тепло, перед палящим июльским солнцем, превращавшим глину в камень, перед осенними ливнями, размывавшими тропы до непролазной грязи.

*****

В нашем селе фамилии не просто давали — они сами собой нарождались и хранили в себе память о людях, их делах и даже слабостях. Ивановы‑Марьевские, к примеру, когда‑то перебрались к нам из соседней Марьевки, Рожковы‑Савкины пошли от деда Савелия — кузнеца, чьё дело гремело на всю округу. А рядом с ними жили Рожковы‑Парменовы. Это уже наш род, взявший название от деда, Пармена. У нас в роду все хлебопашцы, первыми распахавшие здешние целинные земли. Когда‑то здесь была нетронутая степь, ковыль по пояс, да хорьки в норах. Но Парменовы не побоялись взяться за плуг, и вскоре за их двором потянулись первые борозды. С тех пор и повелось: если кто хотел научиться пахать по‑настоящему — шёл к Рожковым‑Парменовым. Ветвь Рожковых получила своё название от прозвища «Рожок», которым наградили одного из моих дедов по отцовской линии за упрямство и крепкую силу.

Николаевы‑Шабольдиновы слыли в селе мастерами бить баклуши. «Опять Николаевы шаболят!» — качали головами соседи, видя, как они то сидят на завалинке, то гоняют голубей, то затевают что‑нибудь бестолковое. Прозвище прилипло намертво, да так и вошло в фамилию — Шабольдиновы.

Гундаревы‑Митрофановы славились гончарным делом. Их горшки с затейными узорами — завитушками да петушками — стояли почти в каждом доме. Дед Митрофан знал какой‑то секрет: глина у него получалась звонкой, не трескалась от жара, а вода в кувшинах оставалась холодной даже в самый зной.

Душкины‑Шаговы получили свою фамилию за особую походку. Старик Душка, основатель рода, был хромым, но шёл так легко и пружинисто, будто не ковылял, а шагал в каком‑то своём, особенном ритме. Внуки его переняли эту манеру — и вот уже все Душкины ходили так, что издалека можно было узнать: Шаговы идут.

Краснощёковы — тут и объяснять не надо: у всех мужчин в роду щёки были румяные, будто их кто кистью подкрасил. Зимой, после мороза, так и вовсе горели, как маков цвет. А Безбородовы — род удивительный: у них ни у кого бороды не росли, хоть ты тресни.

Березуцкие‑Кукушкины — те вообще загадка. Одни говорили, будто прабабка их была приметлива: услышит кукушку — и сразу скажет, сколько лет жить осталось. Другие уверяли, что дед их в молодости подражал кукушке так искусно, что птицы ему отвечали. Как бы там ни было, прозвище прижилось, да так крепко, что даже в церковных книгах их так записали.

Так и жили. Фамилии наши — как летопись: про труд, про слабости, про удаль и мастерство. Каждое имя — история, каждая семья — часть общей памяти села Хорёвка. И пока помнят эти истории, жив и сам край наш. Каждый знал своё место, помнил предков, чтил обычаи. И пусть не было в Хорёвке ни деревьев, ни каменных домов — была земля, была община, скреплённая трудом, нуждой и верой.

*****

Темнота и невежество царили в нашем селе, словно густой туман, окутавший каждый дом. В избах не знали грамоты, в сердцах жили суеверия, а за окраину села выходили с опаской — будто мир за околицей таил неведомые опасности.

И среди этой мглы был один свет — мой отец, Лукьян Парменович. Односельчане почитали его грамотеем и даже провидцем, способным прочесть судьбу по звёздам или по линии ладони. Почему? Да потому, что он единственный в селе умел читать — и не просто по‑русски, а ещё и по‑славянски, на языке древних книг. Знал он наизусть библейские предания, помнил пророчества, толковал евангельские строки о жизни праведников и грешников так, что слушатели замирали, боясь пропустить слово.

Летом, в часы полуденного отдыха, когда солнце стояло в зените и работа в поле замирала, отец выходил на край пашни. Соберётся вокруг него десяток мужиков, бабы с ребятишками — все слушают, раскрыв рты. Он доставал из холщовой сумки потрёпанную книгу, раскрывал её и начинал читать — медленно, внятно, с расстановкой. Слова лились, как вода из родника: о райских птицах, о свете, побеждающем тьму, о пути души от греха к спасению. Слушатели кивали, крестились, некоторые вытирали слезу — так сильно действовал на них голос отца, его вера, его знание. Книга та была единственная в нашем селе — «Евангелие».

А рядом, в тени стога, сидела моя мать, Александра Макаровна. Бог отмерил ей большой век: прожила она более девяноста лет — возраст, который другим и не снился. Безграмотная, она никогда не держала в руках книги, но была воспитана в духе строгого религиозного благочестия и даже фанатизма: каждое воскресенье — в церковь, каждый пост — с молитвой, каждый труд — с благословением.

Природа не обделила матушку мою ни красотой, ни умом, а замуж за отца её отдали в семнадцатилетнем возрасте. С юных лет отдали её в работу — сначала к бабке‑соседке на огород, потом в поле, затем в услужение к зажиточным соседям. Трудилась она не покладая рук: гнула спину в поле и на огороде, пряла, стирала, стряпала, нянчила своих и чужих детей. Природа не наделила её книжной мудростью, но одарила другим — душевной добротой, терпением, житейской смекалкой.

Так и жили мои родители: отец с его книжным знанием — наш добытчик и кормилец, рядом — мать с её народной мудростью, наша заступница. Один освещал путь словом и делом, другая — сердцем. И в этой гармонии, в этом единстве разума и души заключалась тайна семейного счастья нашего, которое, увы, было столь недолгим.

Глава 2

Рождение Кобелёвки

Восточной границей нашего села и служила река Моховая — широкая, с илистым дном и заросшими осокой берегами. Мы, деревенские мальчишки, любили в ней купаться, порой так заигрывались, что барахтались в грязи, поднимая тучи мути. Здесь же бабы полоскали бельё, а мужики купали лошадей — те фыркали, били копытами по воде, разбрызгивая капли на солнце.

Однажды два друга, соседские парни: степенный Заречный Роман, да бойкий Качан Алексей, задумали перебраться на новое место. Надоело тесниться у старых изб, хотелось своего угла. Земля за оврагом и за речкой манила плодородием да простором. Решили построить жильё поодаль, на том берегу, на возвышенности, где ветер чище, а вид — на всю округу.

По примеру других селений взялись за дело дружно. Лепили на новом месте саманные мазанки из глины, крыли камышом и чаканом, ставили низкие двери да маленькие окошки. Развели первый костёр — дым пошёл столбом, стали готовить еду в своих котлах. Вскоре к ним потянулись и другие. Одни захотели попробовать себя на новом месте, другим стало тесно в привычных жилищах. И вот, когда новые дома постепенно уже встали в ряд, а между ними протоптали первую тропинку, встал вопрос: как назвать новое поселение?

Солнце клонилось к закату, окрашивая степь в рыжие тона. На завалинке у околицы собрались мужики — решать, как назвать новую слободку, что разрасталась за рекой, да за оврагом.

— Да чего тут думать? — пробасил Заречный, вытирая пот со лба рукавом рубахи. — «Заречное» и всё тут. Мы ж за рекой селиться будем, вон она, блестит, как зеркало.

Старший Кукушкин из вредности покачал головой:

— Э‑э, братец, — протянул он. — «Заречное» — не пойдёт. Издревле места за оврагами звали «заовражными». Предлагаю — «Заовражье». Благозвучно, солидно, по традициям!

— Традиции, традиции… — буркнул Заречный, хмуря брови. — Какое ещё «Заовражье»? Мы это место открыли, значит быть по-моему!

Понятное дело, он хотел в названии увековечить свою фамилию и упёрся, как баран. Это не всем понравилось.

— Ишь чего! — вскинулся Кукушкин. — Твоё «Заречное» звучит — как утка крякнула!

— Что ты сказал?! — Заречный встал, нависая над оппонентом. — Ты на кого голос повышаешь, грамотей?

— А на тебя! — Кукушкин тоже поднялся, сжав кулаки.

— Я сказал - Заречье!

— Заовражье!

— Заречье!

— Нет, Заовражье!

И тут как начали они друг друга матом обкладывать, аж за грудки схватились. Мужики вокруг зашумели, загомонили:

— Тише, братцы, тише!

— Да не драку же затевать…

— Подумайте, что творите!

Тут в перепалку встрял пастух Васька‑Китай — долговязый мужичок, с вечной ухмылкой на лице, состоявший в родстве с Кукушкиным. Он стоял в сторонке, ковырял палкой землю, а теперь вдруг выпрямился и гаркнул во всё горло:

— Что вы лаетесь, как два кобеля перед костью, матерщинники? Пусть тогда ни вашим, ни нашим — назовём «Кобелёвка»!

На мгновение повисла тишина. Потом кто‑то хихикнул. Другой прыснул в кулак. А потом грянул дружный хохот — мужики покатывались со смеху, хлопали себя по коленям, утирали слёзы:

— Кобелёвка! Ха‑ха!

— Ну, Васька, ну шутник!

— А что, звучит!

— И запомнить легко!

Заречный, ещё минуту назад красный от гнева, вдруг ухмыльнулся:

— Умно, Васька. Просто, да метко!

Кукушкин тоже улыбнулся:

— Пусть будет «Кобелёвка».

— Быть по сему! — громко объявил старейшина села. — Так и назовём и запишем: слободка Кобелёвка, что за оврагом, близ села Мохового.

Мужики одобрительно загудели. Кто‑то хлопнул Ваську по плечу:

— Ну, Китай, удружил! Теперь внуки будут помнить, как Кобелёвка родилась.

Васька покраснел, замялся, не доводилось ему ещё названия селам давать. А солнце тем временем опустилось за горизонт, и первые звёзды зажглись над новой слободкой — Кобелёвкой.

Нет в живых с военных лет ни Ромки Заречного, ни Алексея Качана. Их дети и внуки разлетелись по большой стране: кто в город, кто на стройку, кто в армию — но в сердце каждого осталась малая родина, с её речкой, ветлами да скрипучими воротами.

Прошло тридцать лет — и как изменилось село! Теперь родная моя «Хорёвка-Кобелёвка», стала колхозом имени Калинина. Но люди по-прежнему зовут её по-старому, по-своему. Сейчас тут иные дома — под шифером, с аккуратными ставнями, палисадниками, где цветут мальвы и ноготки. В центре — средняя школа, где учатся внучата прежних жителей, Дом культуры, откуда по вечерам льётся музыка. В каждом доме — проигрыватель, холодильник, радио, а то и телевизор; у многих — личные автомобили: «Жигули», «Москвичи», «Уралы».