Русский город Севастополь

Альминский бой

Пустынные возвышенности перед рекой Альмой ожили. Появились казаки на резвых конях. Обследовали местность. За ними подошли сапёры. Подкатили обозные фуры. Следом за фурами шагали гренадёры. Штабную палатку главнокомандующего поставили недалеко от Севастопольской дороги, на самом высоком месте. У входа на треножном штативе водрузили телескоп. Объектив был направлен в сторону Евпатории. Главнокомандующему докладывали о прибытии батальонов. Он назначал кого-нибудь из офицеров штаба отвести батальоны на заданную позицию. Приказал возле палатки поставить широкий стол. На столе расстелили карту. Края придавили камнями, чтобы ветер её не сдувал. Вокруг собрались офицеры штаба.

– Что у нас с французами? Вам удалось выяснить точные данные? – спросил Меньшиков у начальника штаба Вунша.

– Пять пехотных дивизий, одна кавалерийская, сводная бригада Мейрана, а так же иностранная бригада. Всего две тысячи, триста офицеров и тридцать три с половиной тысячи рядового состава.

– Тридцать пять, – задумчиво произнёс Меньшиков, и положил небольшой камешек на карту там, где располагался французский лагерь. – Артиллерия?

– Девяносто пять полевых орудий.

– Лошадей у них хватает, чтобы выволочь столько пушек?

– С лошадьми у них плохо.

– Основная ударная сила французов? – продолжал спрашивать Меньшиков.

– Три полка зуавов и полк алжирских стрелков, два полка африканских егерей.

– Понятно. Их Сент-Арно точно жалеть не будет. Бросит в самое пекло. Кто командует первой дивизией?

– Генерал Канробер.

– Опасный противник. – Меньшиков постучал карандашом по карте. – Почти всю жизнь воевал в Алжире. И неплохо воевал.

– Вторая дивизия – бригадный генерал Жозеф Боске, – доложил капитан Вунш.

– Ещё один герой Алжира, – кивнул Меньшиков. – Слышал о его геройствах. Когда подавляли восстание кабилов, сам повёл в решительную атаку бригаду. Там же его серьёзно ранили. Фельдшеры не надеялись, что выживет. Однако – вот он, здесь. Бесстрашен, умён, живуч. Солдаты его боготворят. Кто у нас третью дивизию возглавляет?

– Принц Наполеон.

– Ну, об этом фазане даже говорить нечего: глуп и бездарен.

– Четвертая дивизия: дивизионный генерал Форе, – продолжал доклад начальник штаба.

– И этого знаю. Генерал, как генерал – ничего выдающегося. Однако и он в Алжире неплохо себя показал. Хорошо, с французами разобрались. Англия чем нас удивит?

– Удивит первой гвардейской дивизией. В неё входит Гвардейская и Шотландская бригада. Командует герцог Кембриджский.

– Вот как? – Меньшиков карандашом обвёл место, где высадились англичане. – Сам кузен королевы. Сколько под его началом?

– Почти семь тысяч.

– Гвардия, черт возьми! – недовольно пробурчал главнокомандующий. – Далее.

– Вторая дивизия – четыре с половиной тысячи под командованием сэра Леси-Эванса.

– Опытный генерал. За его спиной экспедиции в Испании и Португалии.

– Третья дивизия под командованием генерал-майора Ингленда. Так же – четыре с половиной тысячи солдат.

– Ингленд? – удивлённо произнёс Меньшиков. – И этого черта сюда принесло. Упрямый ирландец. Стойкий, как гранит. Имеет рыцарский титул, между прочим. Прошёл школу в колониальных войнах.

– Четвертая бригада, с той же численностью, генерал-майора Катркара.

– Господи, старый пень решил повоевать! Неотёсанный чурбан, хотя из английской аристократии. Его отец когда-то служил послом в Санкт-Петербурге. Говорят, был умелым и хитрым дипломатом. Сынок – полная противоположность. Ну, да бог с ним. Вывод: всего около двадцати тысяч. Что с артиллерией?

– Десять батарей с восьмьюдесятью полевыми орудиями.

– Серьёзная сила, – помрачнел Меньшаков. – Кавалерии сколько они привезли?

– Лёгкая бригада в тысячу всадников. Тяжёлая бригада ещё в пути.

– Это хорошо! Конницы у них не достаточно, чтобы зайти к нам в тыл. Турция выделила войска?

– Всего лишь семь пехотных батальонов и двенадцать полевых орудий.

– Все равно – приличная сила. Семь тысяч штыков.

Главнокомандующий отошёл от карты.

– Итак, господа, – громко сказал он, обращаясь к офицерам. – Что касаемо наших сил, давайте поразмыслим. Чем мы располагаем?

Капитан Вунш раскрыл папку и зачитал список:

– Балаклавский греческий батальон, Таврический полубатальон внутренней стражи, Кинбургский и Севастопольский артиллерийский гарнизон, военно-рабочие роты. Ещё семь тысяч резервной пехотной дивизии генерал-майора Аслановича.

– Вот, с этими бессрочными отпускниками мне прикажете идти против лучшей в мире гвардии? – спросил Меньшиков, оглядывая офицеров. – Все же удалось добиться вызвать сюда Волынский и Минский полки из четырнадцатой дивизии.

– В марте прислали гусарский полк герцога Лейхтенбергского, – добавил начальник штаба.

– Ума не приложу, как их применить? – пожал плечами Меньшиков. – Пехота мне нужна надёжная и артиллерия. – У нас же казаки есть, целых три полка.

– Тарутинский и Бородинский полки, – продолжал зачитывать Вунш.

– В пять тысяч? Мало!

– Не совсем, пять, – виновато сказал Вунш. – Набрали около трёх тысяч рекрутов для запасных и резервных батальонов. Четыреста пятьдесят человек числятся больными. Сорок человек сбежало. Десять рекрутов покончили с собой.

– Просто – прелестно! – с иронией воскликнул Меньшиков. – Вот, что, распорядитесь-ка: дабы сбить с толку вражеских разведчиков, приказываю Минскому полку разделиться на две колонны. Одна колонна выступает из Севастополя и следует по южному берегу, возвращается через горы. Вторая колонна, наоборот, выступает в горную часть, а возвращается все по тому же южному берегу. Должно создаться впечатление, что в Севастополь постоянно прибывают войска. Далее: Донской казачий полк нужно поставить двумя линиями кордонов. Мне необходимо закрыть все пути от Перекопа до Севастополя.

– Вчера доложили, что Московский и Бутырский полки направлены к нам в поддержку, – доложил Вунш.

– Надо будет их поторопить.

– На подходе Владимирский и Суздальский полки.

– Хоть что-то! – кивнул Меньшиков. – Общее приблизительное число солдат подсчитали?

– Тридцать три тысячи, – ответил Вунш, – но есть в полках небоевые потери: больные и откомандированные. В некоторых частях не полный комплект боевого снаряжения.

– Все, что я смогу сосредоточить в короткое время для отражения десанта – не более тридцати тысяч? Правильно я понял?

– Адмирал Корнилов готов выделить сводный морской батальон, – напомнил Вунш.

– Даже если привлеку морских гренадёров из флотских экипажей – сил маловато. Не забывайте – против нас английская гвардия и французская пехота, закалённая в Африке. Ну что ж, господа, сами видите, что имеем мы и против кого стоим. Но выстоять надо. Царь и Отечество на нас надеются. У кого есть вопросы и предложения, представьте мне их в письменном виде. И…. готовьтесь.

С языка хотел сорваться фраза: «готовьтесь умереть», но князь вовремя сдержался.

***

Шестой сапёрный батальон шёл походной колонной по трое. Серые длинные шинели. На груди перекрестьем белые ремни. Вместо кожаных шлемов разрешили надеть лёгкие фуражные шапки. За спиной тяжёлые ранцы. Старые ружья на плече, широкие тесаки у пояса. Павел возглавлял первую роту. Лошадь ему не дали. Интендант, старый бурчливый майор сказал, что лошади нужны для обоза, а прапорщики могут и пёхом прогуляться.

Солнце упало за горизонт, когда, наконец, вышли в район альминских позиций. Дневная жара стихала, а ветерок с моря приносил облегчение. Батальон начал взбираться на очередную возвышенность. Павел увидел внизу ряды палаток. Кое-где кашевары разводили костры. Глубокий овраг прорезал зелёное поле и тянулся к морю. Самого моря отсюда не было видно. В другой стороне, где лежала бескрайняя ровная степь, светилось багровое зарево. Стелился дым. Доносился запах гари.

К батальону подскакал дежурный офицер.

– Расположиться справа от дороги, – приказал он.

Павел указал своей роте, где остановиться. Измотанные долгим маршем, солдаты со вздохами облегчения принялись скидывать тяжёлые ранцы. Многие тут же попадали на землю, потянулись за кисетами и манерками с водой. Кашевары принялись собирать хворост для костров.

– Что там горит? – спросил Павел у дежурного офицера, указывая в сторону степи.

– Казаки поджигают стога, чтобы не достались врагу. А там дальше, видите, где особо дымит, – это аулы. Вы, прапорщик, уложите своих солдат пораньше. Пусть хорошенько выспятся. Завтра работы будет много. Люди нужны свежие.

Павла пригласили в компанию офицеров сапёрного батальона выпить чаю. Небольшой пузатенький самовар с закопчённой трубой закипел быстро. Скатерть расстелили прямо на земле. Закуска небогатая: хлеб, сыр, холодная говядина. Зато фруктов – целая гора. Ординарцы постарались: обчистили местные сады. Персики с розовыми бочками, тонкокожие яблоки, сиреневый инжир, огромные кисти янтарного винограда.

После чая Павел прилёг на землю. Укутался в шинель и попытался уснуть. Не тут-то было! По дороге топала пехота, стучали копыта, скрипели колеса. Тяжёлые орудия грохотали по камням.

Рядом остановился какой-то полк. Солдаты шумели, стучали ложками, поедая кашу из котелков. Поев, закурили, завели беседу.

– Эх, браточки, ничего хорошего завтра не ждите, – вздыхал один, судя по голосу, из стариков.

– Это почему? – вопрошал другой, голосок молодой, звонкий.

– Поверь мне, я знаю. Вот, хотя бы взять то, что у нас водки нет. А как без водки воевать?

Его тут же невесело поддержали несколько человек.

– А почему водки нет? – опять вопрошал молодой.

– А это ты у нашего полковника спроси, браток, в какой карман он деньги винные наши положил? Подумал, наверное: зачем нам водка, коли половину перебьют? А деньги, как лежали у него в кармане, так и останутся.

– Давай у маркитанта в долг попросим. А коль убьют, так и возвращать некому, – невесело пошутил кто-то.

– Захотел маркитанта обдурить! – усмехнулся старик. – Это на манёврах он тебе в долг даст, а перед боем – шиш. Он, жидёнок, соображает, где нажиться можно, а когда улепётывать треба. Вот увидишь: как только пушки заговорят, его и след простынет.

Подошли отставшие солдаты.

– Ох, чёртов хребтолом, чучело телячье, – выругался солдат, скидывая с плеча ранец. – До чего же тяжёлый.

– Ты, не ругай ранец, – сказал ему на это старый солдат. – Без него пропадёшь. Береги его, и он тебя сбережёт. С ранцем солдат – что улитка, а без ранца – слизняк.

– Мешок с сухарями – вот что главное для солдата, да манерка с чистой водой, – сонно сказал кто-то.

– Все о брюхе думаешь, – укорил его старый солдат.

– Гляди-ка сколько костров в долине. Никак французский лагерь? – вздохнул пришедший.

– Ихний. Ох, браточки, хлебнём мы лиха. Сколько же их там!

– Хватит языками чесать, – строго сказал подошедший унтер-офицер. – Чем молодых стращать, лучше бы уставу их обучали.

– Так, обучаем, – ответил старый солдат.

– А ну, ты, Иванов, отвечай! – потребовал унтер-офицер: – Что есть солдат?

– Солдат есть самый верный и усердный слуга Государю! – отчеканил молодой Иванов.

– Кому служит солдат? – продолжал допрос унтер-офицер.

– Богу и Государю нашему!

– Что в ранце должно быть у солдата?

– Сухарей на четыре дня, одна пара подошв, панталоны и рубаха сменная, две щётки: одна платяная, другая сапожная.

– Так! – удовлетворённо кивнул унтер-офицер.

– Накремник с дюжиной кремниев, дощечка для пуговиц, фуражная шапки и чемоданчик с иголками, дратвой, ваксой, толчёным кирпичом.

– Хорошо, – сказал унтер-офицер, обдумывая чтобы ещё спросить. – Ну, ну….

Павел не выдержал, приподнялся, спросил:

– Солдат, сколько у тебя патронов в патронной сумке?

Повисла тишина.

– Ваше благородие, так нам их только что выдали, – несмело произнёс унтер-офицер. – Не считали.

– А вы посчитайте, – посоветовал Павел. – И узнайте, сколько в патронном ящике у вас зарядов на каждого человека.

– Слушаюсь!

После этого все разговоры стихли. Солдаты переговаривались только шёпотом. Павел, наконец, уснул.

***

Полки заняли позиции на возвышенностях. В аулы спустились стрелки, устраиваясь за каменными оградами. Меньшиков назначил генерала Кирьякова командовать левым флангом, генералу Горчакову поручил правый.

Павел руководил возведением эполемента для восьми орудий в центре позиции. Курган, куда поставили батарею, едва возвышался над ровным полем. Вперёд к реке шёл пологий склон, поросший виноградником. У самой воды посадки виноградника обрывались. Неширокая полоса илистого берега заросла камышом. За рекой справа аул Тарханлар, слева аул Бурлюк с его большими фруктовыми садами. Возле Бурлюка виден деревянный мост. От моста в степь, к Евпатории убегала дорога.

С эполементом возились долго. Слой земли оказался неглубокий. Под ним камни. Кирки вгрызались, высекая искры. Лопаты гнулись. Древки трещали. Но к вечеру укрепление было готово. Подполковник Ильинский приказал завозить орудия. Восемь полевых единорогов вкатили на холм и установили в гнезда. Четыре оставили в резерве.

Вдруг впереди, в стороне Евпатории послышался треск ружейных выстрелов. Грохнуло орудие. Все насторожились, стали напряжённо вглядываться вдаль. Офицеры наводили оптические трубки.

– Неужели началось? – шёпотом спрашивали друг у друга.

– Ваше превосходительство, орудия заряжать? – спросил майор у Подполковника Ильинского.

– Погоди! – махнул тот рукой, не отрываясь от подзорной трубы. – Не видно никого.

Опять выстрелы пушек. Треск ружейной стрельбы то стихал, то вновь разгорался. Но вскоре всё прекратилось. На мост влетели казаки, с десяток всадников, стали подниматься по дороге к позиции Казанского полка.

– Что-там? – спрашивали у них.

– У Булганки сцепились, – отвечал урядник. – Ерунда! Так, постреляли, да разошлись.

***

Меньшиков внимательно наблюдал в телескоп за происходящей перестрелкой.

– Это что, подполковник Кондратьев по гусарам Халецкого влепил? – удивился князь.

– Выходит, что так, – растерянно пожал плечами адъютант Панаев, стоявший рядом, и внимательно наблюдавший за боем в оптическую трубу.

– Хорошее начало! – зло процедил сквозь зубы Меньшиков. – Куда Кирьяков смотрит? Чёрт бы его побрал!

– Так, вон он и сам скачет, – указал Панаев.

Генерал Кирьяков подлетел на разгорячённой лошади. Вид его был довольный, будто у героя, совершившего очередной подвиг.

– Разрешите доложить, ваша светлость! – выкрикнул он.

– Ну, докладывайте, – оторвался Меньшиков от наблюдения и перевёл все внимание на Кирьякова.

– Отбили атаку кавалерии противника.

– Удачно отбили?

– С одного выстрела положили одиннадцать человек и около двадцати лошадей! А, какова батарейка!

– Хороша батарейка, – согласился князь. – Теперь глядите, чтобы генерал Халецкий вашего Кондратьева в капусту не изрубил. Вы за противника наших гусар приняли.

– Как? – выпучил глаза Кирьяков.

– Вот, так, Василий Яковлевич. Поздравляю с первой кровью. Влепили, так влепили, прямо в свою конницу.

Подъехал сам генерал Халецкий, мрачный, высокий гусар на белой сильной лошади.

– Ну, как наши артиллеристы? – с издёвкой спросил его Меньшиков.

– Зачем же вы так, Александр Сергеевич, – укорил его генерал.

– Откуда вы взялись в той лощине? – гневно набросился на него Меньшиков.

– Хотел подойти незаметно к английской батареи и атаковать, – оправдывался генерал.

– Похвально! – резко сказал главнокомандующий. – А предупредить генерала Кирьякова не догадались? В итоге – одиннадцать трупов. А англичанам – хоть бы что! Наблюдали за вами, будто в цирке за обезьянами.

– В плен одного взяли. Полковника, – доложил Халецкий.

К Меньшикову подвели грузного англичанина в красном мундире.

– Рад видеть вас! – поздоровался Меньшиков. – Могу я узнать ваше имя и должность.

Вместо ответа англичанин протянул ему визитную карточку. Меньшиков не сразу понял его жест, потому усмехнулся, взял карточку.

– Просто подарок! – прочитав, воскликнул князь. – Первый пленный – и сразу полковник штаба!

– Вы не могли бы послать парламентёра за моими вещами? – спокойно спросил пленный полковник, словно путешественник, прибывший в гостиницу.

– Разумеется, уважаемый Ла Гонди, – пообещал ему Меньшиков. – А пока – будьте, как дома.

***

На следующее утро Павла подняли рано. Он спал среди сапёров и артиллеристов прямо возле пушечного лафета, укрывшись от ночного прохладного ветра за бугром эполемента. Рассвет едва подёрнул небо.

– Будете чай, прапорщик? – спросил капитан-артиллерист, предлагая жестяную кружку, над которой поднимался парок.

– Спасибо!

Павел поднялся, потянулся за кружкой.

– Осторожно, не обожгитесь, – предупредил капитан.

Чай оказался сладким, с пахучими травами. Капитан пил медленно, опершись спиной о лафет орудия.

– Что-нибудь слышно из штаба? – спросил Павел.

– Пришёл приказ, быть в полной готовности. Да вы сами поглядите, – он кивнул в сторону вражеского лагеря. – Костры распалили с утра, значит готовятся. Кофе, наверное, сейчас варят…. Французы любят кофейка утром попить.

Капитан снял каску, положил её на лафет, пригладил непослушные русые волосы. Печально взглянул в сторону Севастополя, но потом распрямился, повернулся к своим пушкарям и громко спросил:

– А что, старики, постоим за царя и Отечество?

– Постоим, ваше благородие! – откликнулись бодро артиллеристы. Пожилой усатый фейерверкер тихо добавил: – А надо будет, так и ляжем здесь. – Он снял каску и перекрестился.

– Это известно, – подтвердил капитан.

Из-за пригорка на востоке блеснуло солнце, ещё неяркое, просто – оранжевый шарик в дымке. Барабаны заиграли построение. Солдаты становились в колонны. Палатки свёртывались, костры гасились. Интендантские роты грузили все ненужное в фуры и увозили в тыл. К орудиям поднесли воду с уксусом для охлаждения стволов, вскрыли зарядные ящики. Появился священник. Солдаты причащались, молились. Павел тоже подошёл к священнику, поцеловал крест, получил благословение.

За батареей, в атакующих колоннах встал Владимирский полк. Казанский егерский выстроился слева. Ровные ряды в серых шинелях. Черные кожаные каски с медными орлами. На груди перекрестье из белых ремней. Сзади на кургане показались казаки. Два донских полка прикрывали правый фланг. В лощину подкатили две донские лёгкие батареи резерва.

Сапёрам поступил приказ спуститься в Бурлюк и подготовить аул к поджогу. Павел со своей ротой отправился в сторону моста.

Ему отрядили отделение из десяти солдат под командой ефрейтора Козлова. Когда Павел вёл сапёров мимо Казанского полка, гренадёры строились в колонны. Серые шинели, красные воротники. Черные каски с медными орлами. Младшие офицеры собрались в сторонке. О чем-то спорили. Павел заметил знакомых среди них, подошёл пожелать удачи.

– И тебе удачи, – пожелали ему в ответ. – Погоди секунду, постой с нами, покури.

Павлу предложили табаку. Он поблагодарил, но курить отказался. Надо было спешить. На ходу, краем уха услышал разговор двух молодых офицеров.

– Что ж ты, Круглов тоску наводишь на товарищей? – упрекал один другого.

– А что я такого сказал? – пожимал плечами тот. – Говорю, как есть: приснилась мне матушка покойная.

– Может, просто тоскует матушка твоя на небесах?

– Да, нет, – тяжело вздохнул юный прапорщик. – Звала к себе. А коль звала, знать время моё пришло.

– Ну, знаешь, все мы под Богом ходим. Чему быть – тому не миновать, – горячо воскликнул его товарищ. – Но коли убьют тебя или меня, да хоть кого из нас, то остальные отомстят врагу. Верно?

– Конечно! – подхватили офицеры.

– Верю, други мои, – согласился Круглов. – Обидно то, что сам-то я ещё не заслужил доброй памяти делами своими. От того и не хочется умирать так рано.

– А что же матушка тебе сказала? – допытывался его товарищ.

– Сказала, что я первый отправлюсь по небесной дороге.

– Может, и не первый, может я или кто другой, – возражал ему друг.

– Нет, чувствую, что первым мне быть, – задумчиво ответил прапорщик. – Да и какая разница, кому счёт открывать. Я-то точно знаю – уже в списке.

– Да, брось ты! – хлопнул товарищ ему по плечу. – Кто же видел эти списки? Чему быть – тому быть! Не надо смерти бояться.

– Боже сохрани! Я не боюсь. Просто, чувство такое странное нахлынуло: вот ты живёшь, воздухом дышишь этим, с товарищами веселишься, по земле этой ходишь…. А завтра – всему конец. Тебя уже не будет. – Он понизил голос. – А ещё скажу я вам, невеста у меня дома осталась.

– Невеста поплачет, да забудет, – рассудил кто-то постарше. – Если бы жена у тебя была, да детки малые, вот тут – беда в дом.

У Павла все сжалось в груди. Кольнуло в самое сердце: вдруг и его завтра не будет. Как-то не задумывался он о смерти. Вернее, мыслишки нехорошие приходили, но они казались далёкими, странными. А жребий уже брошен. Может и за ним уже костлявая присматривает. Стоит за спиной и только ждёт, когда миг наступит, схватит его за шиворот, кинет на землю, и душа – вон…

Он спустился к мосту. Речка небольшая, аршинов десять в ширину. Берега крутые. Течение быстрое. Мимо медленным шагом проследовал эскадрон гусар, отстукивая подковами по деревянному настилу моста.

– Эх, друзья, – обратился к товарищам невысокий, горбоносый фельдфебель. – Простите меня, кому обиду нанёс, да не поминайте лихом.

– Да брось, Ахмат. Ты-то чего раскис? – пробовали подбодрить его товарищи.

– Брось хандрить! Ещё победу отметим, – обернулся к нему седой майор.

– Победу праздновать будете без меня. Чувствую, жить недолго мне осталось, – тоскливо вздохнул фельдфебель.

Он снял фуражку и совершил крестное знаменье.

– Ахмат, – изумлённо поглядел на него майор. – Ты же мусульманин. А чего крестишься?

– Чтобы вы меня все простили, а перед Аллахом я честен.

Да что же они все о смерти! – с раздражением подумал Павел. Прибавил шаг, догоняя своё отделение. Какая-то непонятная тоска поселилась в груди. Стало не по себе. Страшно? Нет, не страшно… Уныло. Будто весь этот мир, что тебя окружает, уже не твой. Ты чужой здесь. Тебе пора! Куда?

***

Меньшиков подъехал к левому флангу, где занял позицию Тарутинский пехотный полк. Ему навстречу на вороной кобыле подскакал командующий семнадцатой дивизией, генерал Кирьяков. Доложил о готовности.