Русский город Севастополь

– Вы как-то неуверенно рапортуете, – подметил Меньшиков. – Что вас не устраивает?

– Предлагаю оттянуть Брестский и Белостокский полк на возвышенность. Позиция у берега реки слабая. К тому же у меня слева дыра – всего один батальон Минского полка фланг прикрывает.

– Должен Московский полк подойти. Его и поставьте слева в первую линию, – приказал Меньшиков.

– Но, как же, ваша светлость, – возразил Кирьяков. – Полк от Арчинской станции топает. Это более ста пятидесяти вёрст. Они же на ногах держаться не будут.

– С чего бы? – удивлённо вздёрнул брови Меньшиков. – У Суворова солдаты ещё не такие марши совершали – и сходу в бой вступали. В первую линию Московский!

– Слушаюсь!

– И ещё! – Меньшиков указал вперёд, там, где возвышенность круто обрывалась к морю. – На склоне есть несколько троп. Одна из них – широкая, по дну оврага идёт. Перекройте её. Остерегайтесь, как бы противник орудия не втащил.

– Да как же возможно по такой крутизне? – усмехнулся Кирьяков.

– Под Кульмом ещё не на такие кручи поднимали. А здесь всего сто шагов преодолеть.

– Слушаюсь! Перекрою, – обещал генерал Кирьяков.

– Не забудьте! Овраг этот – самое слабое место в вашей позиции.

Главнокомандующий двинулся дальше. Кирьяков остановил подполковника Залесского из свиты и настойчиво попросил:

– Вы, как офицер генерального штаба, должны упросить князя не сводить войска вниз, к реке, а расположить на нагорной части.

– Но всё уже решено, – пожал плечами Залесский. – Не в моей компетенции вносить коррективы. Всё уже обговорено и проработано.

– Я вас очень прошу, – настаивал Кирьяков. – Залесский, пожертвуйте своим самолюбием. Сами видите – позиция гиблая.

– Извините, но менять диспозицию накануне боя – невозможно, – твёрдо стоял на своём подполковник. – Вам же обещали поддержку Московского полка. Вот, кстати и генерал Куртьянов.

По дороге ехала закрытая пролётка, запряжённая парой взмыленных коней. Кучер натянул вожжи Пролётка встала. Из экипажа вывалился полный краснолицый генерал. По лбу его стекал пот. Пышные седые усы и баки посерели от дорожной пыли. Он тяжело, хрипло дышал.

– Разрешите обратиться! – крикнул генерал главнокомандующему, стараясь встать по стойке смирно и унять дыхание.

– Где ваш полк? – недовольно спросил Меньшиков.

– Московский полк на марше. На позицию прибудет через два часа.

– Уберите карету и садитесь на коня. Генерал Кирьяков объяснит вам диспозицию. После прибытия полка доложите мне, – приказал Меньшиков и поехал дальше.

– Рад видеть вас, генерал, – поздоровался Кирьяков с Куртьяновым.

– И я вас. Фу, ты, господи! – отдуваясь, произнёс полный генерал. – Представляете, трое суток без продыху шагаем….

– У вас есть толковые старшие офицеры?

– Толковые, это какие? – не понял генерал Куртьянов, вытирая пот с лица и с пухлой шеи большим белым платком. Платок сразу же стал серым.

– Кто в боях участвовал, – пояснил Кирьяков.

– Нет, – подумав, покачал головой генерал Куртьянов.

– Кто-нибудь в академии курсы слушал?

– Откуда, – безнадёжно махнул короткой рукой полный генерал. – Они ничего, кроме «Русского инвалида» не читают.

– Как же мы будем воевать? – растерянно спросил Кирьяков.

– Да вы не беспокойтесь. Кого нам бояться? Французишек? Ха! Напомним им двенадцатый год! – беззаботно ответил Куртьянов.

Тем временем Меньшиков подъехал к Брестскому полку. Генерал Асланович доложил о готовности. Генерал был молод, высокого роста. Уверенно держался в седле. Лицо кавказское, узкое с черными длинными усами. Меньшиков осмотрел колонну.

– Что у него за ружье? – указал он на одного из солдат. – Это же кремневый затвор. И у второго тоже. И у третьего! Александр Осипович, чем вооружены ваши солдаты?

– Так, это же резервная бригада, – извиняющимся тоном ответил генерал.

– И что с того?

– Александр Сергеевич, – тихо сказал подполковник Циммерман, ехавший рядом с Меньшиковым, – резервные бригады снабжают всяким хламом. На то они и резервные. Личный состав – в основном отпускники или рекруты.

– Подойди ко мне, – приказал Меньшиков одному из солдат, старому усатому гренадёру, лет пятидесяти. – Давно в полку?

– Весной отозван из отпуска, ваша высокоблагородие!

– До этого где служил?

– В караульном батальоне внутренней стражи при Оренбургских каторгах.

– В боях участвовал?

– Никак нет. Только в конвоях.

– Заряди ружье!

Солдат лихо снял ружье с плеча. Достал патрон из подсумка, откусил край, насыпал порох на полку. Поставил ружье прикладом на землю и заслал остатки пороха, следом пулю в ствол. Пару раз ткнул шомполом.

– Почему пуля легко провалилась? – заметил Меньшиков.

– Так, пули не под калибр, ваша высокоблагородие, – объяснил солдат.

– Как, так – не по калибру? Кто выдавал патроны? – гневно обратился он к Аслановичу.

– Не могу знать, ваша светлость. Я разберусь.

– Так, поздно уже! – взорвался главнокомандующий. – Раньше надо было! Сейчас стрелять нужно будет, а не разбираться.

Меньшиков пыхнул гневом и поехал дальше.

– Выйти из строя, – остановился он перед молодым солдатом с глупым рябым лицом. Тот сделал широкий шаг вперёд. – У этого капсульное ружье.

– Переделанное, – объяснил Циммерман. – Кремневый замок снят, поставлен капсульный.

– Заряжай! – скомандовал Меньшиков.

Солдат достал из сумки патрон, надорвал его, как положено и высыпал содержимое в ствол, прибил шомполом.

– Наизготовку, огонь! – приказал Меньшиков.

Курок щёлкнул, но выстрела не последовало.

– Капсюль, дурень! – зашипел на него Циммерман. – Капсюль!

Солдат сообразил, достал из нагрудного подсумка капсюль, долго возился, прилаживая его к огнепроводной трубке, наконец, надел.

– Огонь! – вновь скомандовал главнокомандующий.

Капсюль пшикнул, но выстрела опять не было.

– Ничего не понимаю? – пожал плечами генерал Асланович.

– А чего понимать? – гневно усмехнулся Меншиков. – Он патрон не с той стороны надорвал. Сперва пулю загнал, а потом порох насыпал. Вы разве не заметили? Их, хоть, заряжать ружья учили? – указал он на строй солдат.

Главнокомандующий пришпорил коня, не дожидаясь ответа.

– Александр Сергеевич, – догнал его подполковник Циммерман. – Может, резервные полки во вторую линию, за Тарутинским поставить?

– Нет. Пусть в первой стоят, – мрачно ответил Меньшиков.

– Но, по моему мнению, первая линия должна быть из опытных солдат, – посмел возразить подполковник.

– Когда первая линия будет выбита стрелками, вы кого в атаку пошлёте? Своё мнение? – парировал Меньшиков.

Циммерман ничем не мог возразить.

– А это что за пираты? – удивился главнокомандующий, увидев боевые колонны, ощетинившиеся абордажными пиками. Позади строя находились четыре небольших горных пушки.

– Сводный морской батальон, – подсказал адъютант Панаев.

– У стрелков, я вижу, литтихские штуцера?

– Так точно. Недавно прибыли по требованию адмирала Корнилова.

– Поставьте их за Владимирский полк. Как понадобятся, пустим в дело, – приказал главнокомандующий.

– Может, морской батальон, наоборот, выдвинуть вперёд, – несмело предложил Циммерман. – У них новые нарезные ружья.

– Из этих ружей ещё стрелять надо уметь, – возразил Меньшиков. – Зачем они нужны в первой линии со своими абордажными пиками? На пушки взгляните. Откуда они их взяли? К станкам верёвками прикручены. А зарядные ящики из какого хлама сколочены? Впрочем, стрелков можно выделить. Пусть занимают позиции перед Бурлюком.

– Какие будут распоряжение по шестому сапёрному батальону? – спросил адъютант Панаев

– Дома наполнить сеном, хворостом – всем, что может гореть. По приказу пусть подожгут аулы. Мост подготовить к разрушению.

***

Тоскливо смотрелись покинутые дома. Уходя, люди запирали ворота, в надежде, что их жилища останутся нетронутыми. Ворота приходилось ломать, двери выносить. Солдаты закидывали внутрь тюки соломы, доски, хворост.

– Вспыхнет, так вспыхнет, – довольно произнёс ефрейтор Козлов, но потом грустно добавил: – Эх, жалко! Кто-то здесь жил, детей растил, добро наживал…. Один пепел останется от его жизни.

Когда все приготовления были окончены, сапёры спрятались за невысоким каменным заборчиком. Достали трубки и кисеты. Сверху, в лагере оркестр затянул «Коль славен наш Господь в Сионе».

– Шапки долой! – тут же скомандовал ефрейтор Козлов. Солдаты сняли фуражки. Павел последовал их примеру.

– Оркестр Углицкого полка, – прошептал один из сапёров. – Хорошо играют.

– Цыц! – погрозил ему ефрейтор. Когда последний аккорд гимна смолк, он перекрестился и недовольно пробурчал, надевая фуражную шапку: – Могли бы следом что-нибудь бодрящее сыграть.

– Сейчас, тебе хранцузы сыграют, – подшутил кто-то.

Вскоре прибежал сверху от батареи запыхавшийся солдат, узнать, все ли готово.

– Доложите, что аул к поджогу подготовлен, – ответил Павел.

– Что там? – спросил у гонца ефрейтор.

– Все полки выстроились. Пушки зарядили.

– Вот и хорошо.

– Только, знаете что, братцы, – с тревогой в голосе сказал вестовой. – Странное дело: приказано знамёна полков не расчехлять.

– Что за ерунду несёшь? – накинулся на него ефрейтор. – Как это – не расчехлять?

– Вот тебе крест! Полки без знамён стоят. Сам можешь подняться и посмотреть.

– Отправляйся обратно с докладом, – строго приказал ему Павел.

– Ваше благородие, коль он не брешет, что же это такое? – сопел недовольно Козлов. – Как же без знамени можно в бой идти? Оно же святое. Ежели умирать, так под знаменем. Это же, как под образом Господнем, как с покаянием….

– Не знаю я, – раздражённо пожал плечами Павел. – Наше дело – аул поджечь. Об остальном начальство пусть думает.

Он всматривался вдаль, туда, где в утреннем тумане пропадала дорога. Полное умиротворение. Тишина. Может ему только кажется, что он на войне? Это же его первый бой. Много читал, как герои романов переживают свои первые сражения, горят героизмом, дают громкие клятвы… Ничего в душе не почувствовал. Что будет – то будет. Сколько не заглядывал в себя – полная тишина, как в Альминской долине.

Но вдруг до слуха долетел еле различимый треск барабанов. Идут! Отчего-то руки стали дрожать. Павел крепче сжал кулаки, но дрожало все внутри.

– Водки дать, ваше благородие? – шепнул Козлов, заметив, что творится с командиром.

Павел коротко кивнул. Тут же почувствовал в дрожащей руке холодную крышку от манерки.

– Нет, погоди! – Он отдал крышку обратно Козлову. – Без водки справлюсь.

Но прошло четверть часа, полчаса, час…, а вражеские колонны так и не показались. Туман давно растаял. Солнце поднималось к зениту; бой ещё не начался.

***

Около девяти часов адъютант Панаев попросил Меньшикова обратить внимание на берег моря. Князь прильнул к окуляру подзорной трубы.

– Вот и африканские герои, – произнес Меньшиков.

– Странно, я не вижу батальонных коробок, – сказал капитан Панаев.

– И не увидите, – ответил Меньшиков. – Впереди алжирские стрелки. За ними зуавы. Они привыкли воевать в развёрнутом строе.

– Экая глупость! – усмехнулся Панаев. – Мы же их в штыковой сомнём.

– Посмотрите внимательно, – сказал Меньшиков. – У них штыки отомкнуты.

– Но как же они пойдут в атаку?

– Вот, так и пойдут. Прикажите укрепить первую цепь штуцерными из резервных батальонов, – дал распоряжение главнокомандующий.

***

До Павла долетели урывками звуки марша. Они доносились из долины, откуда должен был появиться враг. Музыка звучала все громче и громче. Послышались команды; на каком языке – не разобрать.

– Сейчас! – рычал ефрейтор Козлов. – Уже скоро….

– Да поскорей бы! – в нетерпении воскликнул Павел. Его вновь пробрал озноб.

Прибежал солдат с приказом поджигать дома.

***

Казак из пикета доложил Меньшикову, что французские стрелки подошли с левого фланга к склону и уже находятся в разрушенном ауле Улюкул. Вскоре новый доклад: зуавы переходят Альму вброд. Третий доклад: французские стрелки поднимаются на плато.

– Что с их артиллерией? – спросил Меньшиков у казака.

– Застряли, ваша светлость. Брод илистый. А у них упряжки из двух лошадей – не вытянут.

Меньшиков подозвал адъютанта Стеценко.

– Скачите к Кирьякову. Пусть будет внимателен. Против него не турки идут, а французские части зуавов. Они тоже в фесках и шароварах. Дерутся, как звери.

Через некоторое время Меньшиков с удивлением воскликнул, отрываясь от подзорной трубы:

– Что за черт? Почему они встали?

Действительно, французские батальоны остановили движение.

– Хотят подтянуть резервы, – решил адъютант Панаев. – Возможно, сражение начнут завтра.

– С чего вы так подумали? Узнайте, что там, на правом фланге?

Адъютант ускакал к телеграфной башне к генералу Кишинскому, который наблюдал в телескоп за противником, для корректировки огня артиллерией. Вскоре Панаев вернулся и доложил: в лагере англичан полный покой.

– Ерунда, какая-то, – забеспокоился Меньшиков. – Они даже не строятся?

– Нет, – развёл руками Панаев.

– Коль к вечеру не начнётся бой, прикажите Кирьякову разжечь побольше костров на возвышенностях.

– Может, дать распоряжение кашеварам готовить обед? Солдаты могут попеременно приступать к трапезе, – предложил Панаев.

– Погодите с обедом, – недовольно сказал Меньшиков. – Как бы нам самим в котёл не угодить. – Что-то здесь не так…. Скачите вновь к Кишинскому. Пусть внимательно следит за английским лагерем. Если что-то заметит неладное – немедленно ко мне вестового!

Панаев вернулся через полчаса.

– В английском лагере только что проиграли сбор, – доложил он.

– Не торопится сэр Раглан. Слишком уверен в себе. Это хорошо, – решил Меньшиков.

***

Со стороны моря грянул выстрел, протяжный, гулкий – так стреляют корабельные орудия большого калибра. За ним второй. Выстрелы звучали все чаще. Пароходы принялись обстреливать плато, прикрывая, карабкавшихся по склону, зуавов. Ночью с пароходов спускали шлюпки и произвели замеры глубин. Теперь одиннадцать судов с малой осадкой подошли как можно ближе к берегу и встали на шпринги. Ядра скакали по камням, рыхлили землю. Пара штук даже докатилась до второго батальона Минского полка, стоявшего на оконечности левого фланга и сторожившего овраг.

– Прикажите Московскому полку атаковать? – подлетел к Меньшикову подполковник Циммерман.

– Нет. Второму батальону Минского оттянуться назад, – сказал главнокомандующий.

– Но французы уже вышли на плато, – доложил Циммерман.

– Кирьякову передайте, чтобы следил за артиллерией. Как только французы попытаются втащить орудия, тогда и атакуйте.

Вдруг на левом фланге грохнул пушка.

– Откуда? – засуетился Меньшиков. – С донской батареи?

– Похоже, нет, – растерянно сказал адъютант Панаев.

– Циммерман, вы проследили, чтобы генерал Кирьяков поставил заслон по дну оврага?

– Простите, я не помню такого приказа, – побледнел подполковник.

– Самому надо было догадаться! – взорвался Меньшиков. – Поздравляю! Французская батарея у нас на левом фланге.

Меньшиков приказал подать коня и помчался в сторону позиций Московского полка. Вся свита, человек двадцать офицеров, двинулась вслед за князем.

– Василий Яковлевич, черти вас забери, почему тропу в овраге не перекрыли? – накинулся Меньшиков на Кирьякова.

– Ракович перекрыл, ваше сиятельство, да только с кораблей начали палить – не высунуться. Пятерых убило. Ещё трое ранены.

– Не о том овраге толкую, Василий Яковлевич! – накричал на генерала Меньшиков. – Ракович у вас тыл обороняет. – Овраг, о котором я говорю, вот, прямо у вас под носом. По нему французы пушки подтаскивают.

– Виноват…., – растерялся Кирьяков.

– Поздно извиняться! Немедленно отбить атаку! Минский полк в бой! Донские батареи – сюда!

***

Павел услышал, как на высотах у моря все загрохотало.

– Собирайте солдат, – приказал он ефрейтору Козлову. – Поднимайтесь к батарее. Я сам здесь прослежу.

– Так, а чего следить? Горит славно, – удивился Козлов.

– Идите, я следом, – потребовал Павел.

– Дозвольте вас подстраховать, ваше благородие, – попросил ефрейтор.

– Не надо.

Крыши домов занялись пламенем. Густой дым повалил из окон, застилая все вокруг плотной пеленой. Ветер сносил дым вверх по течению Альмы. Вскоре слева, за зигзагом реки, в двухстах шагах от моста затрещали ружейные выстрелы. Павел высунулся из-за забора, чтобы разглядеть, происходящее. Сквозь дым он увидел множество фигур в красных широких шароварах. Сверху, с наших позиций, поднялась оглушительная канонада. Земля вздрагивала. Впереди, в виноградниках за аулом Альматак рвались гранаты, поднимая тучи пыли, вперемешку с дымом. Шальные пули стали долетать к мосту, плюхались в воду, барабанили по доскам настила. Что-то прожужжало у самого носа. Камень в заборе возле Павла подпрыгнул и свалился на землю. А рядом упал камушек поменьше. Павел схватил его и тут же выронил. Обжёг пальцы. Пуля! – догадался. Стало как-то не по себе. Не пора ли убираться отсюда? Павел перебежал за другой заборчик, присел, но продолжил наблюдать.

Он увидел зуавов в высоких фесках кровавого цвета. Они быстро продвигались плотной шеренгой, но как только попадали под ружейный огонь наших стрелков, засевших в виноградниках, тут же разбегались. Прятались за любым попавшимся укрытием. Ловко стреляли с колена. Ружья заряжали чуть ли не лёжа, потом вскакивали и вновь кидались вперёд. Странная тактика. Никаких боевых колонн в полный рост, никакого дружного напора плечом к плечу. У них даже штыки висели на поясе. Вражеская артиллерия так же действовала странно. Павел видел, как лёгкая пушка на конной тяге быстро выдвинулась за цепь стрелков. Артиллеристы выкатили орудие на бугор, дали залп, тут же подцепили пушку к передку и уехали на другую позицию. Ядра нашей артиллерии бесполезно пропахали уже пустое место. Во всех действиях французских канониров чувствовалась хорошая выучка. Все делали слаженно и быстро.

Вскоре наши стрелки стали отступать. Потянулись к мосту. Последними отходили штуцерные из морского батальона. Мичман, командовавший стрелками, заметил Павла.

– Кто охраняет мост? – спросил он.

– Не знаю. Кто-то из шестого сапёрного, – ответил Павел.

– Сколько у вас человек?

– Я один.

– Мост подготовлен к уничтожению?

– Не могу знать.

За матросами пробежали сапёры.

– Кречен, – крикнул Павлу прапорщик Мазин, – давайте за нами. Смотрите, с правого фланга англичане подходят. На этом берегу из наших никого не осталось, все отошли.

Павел рванул вслед за Мазиным. Возле моста – никого. На досках разбросана солома, посыпана порохом и прикрыта промасленными кусками холстины.

– Погодите, – крикнул Павел Мазину. – А кто должен мост поджечь?

– Не знаю.

– Так давайте сами подпалим.

– Без приказа нельзя, – остановил его Мазин. – Может опоры подрубили, да он рухнет, когда пушки по нему покатят.

Они оказались на другом берегу и присели за валун. Мазин достал небольшую оптическую трубу. Оглядел окрест.

– Хорошо пылает, – удовлетворённо произнёс он, указывая на аул Бурлюк, передал трубу Павлу.

Сквозь канонаду и треск ружейной стрельбы прорезалось заунывное гудение волынок. Сразу же на батарейной высоте заговорили пушки. Павел выглянул из укрытия. К берегу Альмы подходили стрелки в зелёных куртках. За ними виднелись красные линии атакующих колонн линейных полков. Справа катили лёгкие полевые орудия. И катили их прямо к мосту. За линейными полками, двумя развёрнутыми колоннами двигались гвардейцы её величества в высоких меховых шапках. Английская гвардия шла уверенно, неспешно, строго держа строй. В центре, среди колонн показалась кавалькада. Множество всадников в пёстрых одеждах ехали кучей, словно на прогулке. Как только первое ядро, лихо рикошетя от земли, смела нескольких гвардейцев, великолепная кавалькада тут же рассыпалась. Некоторые всадники повернули коней назад.

Едва английская пехота спустилась в долину перед рекой, русские батареи открыли усиленный огонь. Дым от горевшего Бурлюка потянулся серой завесой к полю. Английские лёгкие орудия развернулись недалеко у горящего аула и открыли ответную стрельбу. Но тут же были вынуждены откатиться. Точные выстрелы с батарейной высоты подбили два орудия и покалечили прислугу.

Жар от Бурлюка становился невыносимым. Сквозь дым ничего невозможно разглядеть. Все вокруг Павла погрузилось в непроницаемую пелену. Грудь разрывалась от кашля. Лишь иногда ветер прогонял дым, и тогда хоть что-то можно было увидеть. Павел внимательно всматривался в яркие пятна горящих домов. На узких задымленных улочках показались зелёные куртки английских стрелков.

Вдруг из дыма прямо на мост вынырнула колонна в красных мундирах. Павел растерялся. Что делать? Надо же поджечь мост! Англичане ступили на настил. Но тут же заряд картечи выбил барабанную дробь по доскам. Несколько гренадёров упали в воду, остальные бросились назад. Павел выронил трубу и зажал уши, услышав, раздирающий душу, крик боли.

Кто-то коснулся его плеча. Он вздрогнул.

– Пора отходить, ваше благородие, тряс его ефрейтор Козлов. – Вон, они, реку вброд переходят.

– Ты зачем вернулся? – рассердился Павел.

– За вами, ваше благородие, – ответил тот.

– А как же мост? – не понимал Павел. – Поджечь надо!

– Поздно, ваше благородие, – втолковывал ему Козлов. – Они, уже на нашем берегу.

Вновь английская пехота появилась у переправы. Солдаты присели в нерешительности. Офицер, размахивая саблей, гнал их на мост. Стрелки не слушались. Новый заряд картечи уложил ещё двух человек. Офицер свалился на землю, словно ему подрубили ноги.

– Уходим, ваше благородие, – настойчиво требовал Козлов.

– Где прапорщик Мазин? Он только что был здесь.

Павел огляделся. Мазина нигде нет.

– Вон он, – указал Козлов за валун.

Павел увидел Мазина. Поручик лежал, раскинув руки. Глаза широко открыты. Он безмятежно смотрел в небо, как будто наблюдал за облаками. Лоб как-то странно вмят. Тёмная дыра посредине. Павел сперва не понял, что с поручиком, хотел потянуться к нему, растормошить, но через секунду до него дошло. От увиденного у Павла чуть не случилась истерика. Ефрейтор Козлов схватил его в охапку и поволок к батарее.

Пробежав мимо цепи наших стрелков, они оказались у эполемента. Орудия гремели без умолку. Земля вздрагивала. Внизу дымил Бурлюк, скрывая сады и реку. Красные мундиры бестолково сбивались в кучи. По ним тут же била артиллерия. Английские стрелки в зелёных куртках пытались перебраться на наш берег, но тут же попадали под огонь штуцерных.

Павел присел за эполементом. Перед глазами стояло лицо прапорщика Мазина с пробитым лбом. Так это и есть смерть? Вот так быстро? Возникло желание зажать уши, закрыть глаза и куда-нибудь спрятаться поглубже.

Козлов влил в него водки. Павел чуть не подавился от кашля.

– Приходите в себя, ваше благородие, – выругал его ефрейтор. – Что вы, как барышня раскисли? Покойника никогда не видели?

***

Меньшикову доложили, что английская пехота в центре несёт тяжёлые потери от нашей артиллерии. Все атаки отбиты. Но артиллеристам нужна помощь, так, как расчёты страдают от стрелков. Картечные заряды почти все израсходованы.

– Хорошо, – коротко ответил Меньшиков, не дав никаких распоряжений.

Адъютант Панаев прискакал с левого фланга. Доложил: четвертая батарея оттягивается назад.

– Почему? – недовольно спросил главнокомандующий.

– Французы укрепили свои орудия на плато. Огонь губительный. В четвертой батарее вбито половина расчётов. Пятая батарея несёт потери от штуцерных противника. С наблюдательной вышки поступил доклад: французы ввели в бой последние резервы. Московский и Минский полк сдерживает их у Телеграфной горки. В центре позиций левого фланга полки зуавов упорно лезут вперёд. Бородинский полк с трудом отбивает натиск.

– Пора, – твёрдо сказал Меньшиков.

– Простите, что вы приказали? – не понял адъютант.

– Минскому и Московскому полку отходить к Севастопольской дороге, – приказал Меньшиков.

– Отходить? – не понял Панаев.

– Да. Немедленно, – подтвердил Меньшиков. – Артиллерию снимать с позиций.

– Разрешите бросить Брестский и Белостокский полки в бой. Скинем французов в море! Тарутинский полк их поддержит второй волной, – предложил подполковник Циммерман.

– Нет. Брестский и Белостокский оттяните к телеграфной башне.

Меньшиков подозвал адъютанта Соколова.

– Передайте командиру Тарутинского полка, только конфиденциально: отходить по Севастопольской дороге.

– Отступать? – удивился Соколов, не веря своим ушам.

– Вы оглохли от канонады или стали плохо соображать? – накричал на него главнокомандующий.