Ангар, или Столетие ценою в рубль

Нашёл я этот дневник совсем недавно. Не знаю уж, сколько он там провалялся, но если бы не чёртова зажигалка, в которой закончился газ, эта история, наверно, и вовсе не получила бы продолжения.

Тогда я сидел и пытался, в общем-то, безуспешно, накрапать на компьютере какой-то сюжет, поскольку именую себя громким званием писателя. Не могу сказать, что совсем не имею права на это, несколько успешных вещей у меня всё же есть, однако последние пару лет всё что-то не ладится… а тут – вылетает из последнего ящика вместе с прочим барахлом эта синяя потрёпанная книжица (искал я другую зажигалку, признаюсь, очень нетерпеливо, а нижний ящик как назло застрял), а из неё торчит край фотографии. Я взял её – наше детское фото, теперь как из прошлой жизни… настолько непривычной и беззаботной, что сейчас и поверить сложно, что была она, та жизнь. А вложена карточка на страничке с заголовком «Ангар». И все мы там на фоне этого ангара. В те годы я, двенадцатилетний пацан, только начинал свои записки, и дальше нескольких строк описания, что значились под заголовком, дело не пошло. А ещё выпала на пол почерневшая монетка. Совсем старая и заржавленная, едва номинал просматривался – один рубль, но именно благодаря ей воспоминания налетели бурей, и перо стремглав понеслось по пожелтевшим страницам – дописать то, что не было написано тогда; окунуться на тринадцать лет назад и воскресить те весьма загадочные события, в которых, пожалуй, не мешало бы разобраться.

1

Находился ангар за деревней, на краю поля. Ничего особенного, простой сарай для хранения сена. Большие двухстворчатые ворота с передней и с задней стороны. Задняя сторона выходит к лесу, дорога проходит сквозь ангар – чтобы трактор, заезжая с телегой сена, не пятился назад, а проезжал и выруливал на поле с другой стороны. Покосившиеся ворота – из деревянных планок, чтобы были более лёгкими, стены – доски, на крыше шифер в дырочку. В солнечную погоду пространство ангара делалось крапчато-полосатым. Сено лежало с обеих сторон от дороги. Летом его было мало, к осени же ангар набивался почти под крышу.

Ангар был излюбленным местом наших игр. Ох и бесились же мы там! Залезая по косым опорным балкам под самую крышу, с воплями летели в душистое, свежескошенное сено и исчезали в нём с головой, потом вываливаясь в проход и вываливая туда добрую часть сена. Конечно, взрослые ругались, учитывая что сено-то никто из нас не убирал обратно, но что было спорить с нами, с оравой детей? А было нас пять человек, и попробуй запрети нам ходить туда! Всё равно пролезали – отдирали ветхую обшивку и пролезали, когда одно время пытались вешать замок на ворота. Но потом это бесполезное дело бросили – поняли, наверно, что в запретных местах бывать ещё интереснее, нежели там, где разрешено.

Да, жажда приключений мучила нас, и особенно меня. Но кто из детей не подначивал друг друга? Хотя согласен, это было всё же слишком.

В тот жаркий августовский день мы бесились там несколько часов, пока чесаться не начали от сена, а Митька так и вовсе задыхаться – как он говорил, у него подозревали астму. Мы собрались расходиться, но сумерки только начинали проступать синеющим краем неба, и мне совершенно не хотелось провести остаток такого чудного дня дома.

– Эй, народ! – Крикнул я, повелительно приподняв руки. Приятно вспомнить, что в то время я был у них вроде как за лидера. – Забыли – у нас ещё один пункт на сегодня?

– Какой, Андрей? Какой пункт? – Загалдели все сразу.

– Мы ж давно хотели к Федьке в Харитоновку наведаться. Вот сейчас и пойдём.

Маша, единственная среди нас девочка, которой и так наверно приходилось из-за этого непросто, засомневалась:

– А не поздно ли? Уже темнеет…

Но меня это лишь больше раззадорило, и к тому же я, признаться, хотел перед ней выпендриться.

– Какое темно? Десять раз ещё можно туда и обратно сходить до темноты. Если, конечно, Федька не врёт, что это рядом. Ну, Фёдор, веди нас! – Договорил я торжественно, и Федька, единственный местный из нас (остальные приезжали в деревню на лето), нехотя пошёл в сторону леса.

Шёл Федька быстро, часто оглядываясь на ангар и всё ускорял шаг. Не любил он его, даже никогда не дурачился с нами. Максимум, что делал – заходил и сидел с краешку, а то и вовсе на улице, почему и был объектом насмешек, и большей частью моих. Однако Фёдор уже почти бежал, и я не выдержал:

– Да не беги ты так! Видишь же, что там нет никого! И хватит пугать нас своей Маруськой… кто она такая, откуда там взялась? Можешь ты объяснить?

Федька сбавил темп только в конце поля, когда ангар скрылся за деревьями. Дальше мы шли через пролесок.

– Не могу, но знаю, что она там есть, – ответил он нехотя. Он вообще был неразговорчив.

– А видел ты её?

– Нет, но мама видела. И просила вам передать, чтобы вы не играли там! Но вам всё шуточки…

– Почему ж не шуточки, если никаких реальных доказательств её присутствия мы не видели? – Не унимался я. – Ребят, кто-нибудь видел в ангаре Маруську?

Все дружно замотали головами и промычали «нет».

– Ну вот видишь. А ты нас всё продолжаешь своими приведениями пугать! Ну вы, деревенские, и суеверные!

– Ничего мы не суев… суевренные (своей запинкой он опять рассмешил нас). Это девочка, которая погибла в ангаре много лет назад. И мама говорит, что в этот год она особенно опасна.

– Почему же? – спросили уже все вместе.

– Якобы прошло сто лет, как она погибла.

– И что?

– Не знаю! Но ходить туда не надо. Что-то может произойти.

Я не выдержал и рассмеялся, за мной и все остальные. Одна Маша чуть улыбнулась, почти вымученно.

– «Что-то может произойти»! – передразнил я, – хороша логика! Что-то всегда происходит. У тебя своё-то мнение есть? Или ты других только слушаешь? Как по мне – верь своим глазам и ушам, а не деревенским бредням. Так, ребят?

Меня, как и обычно, поддержали. Мы взбирались в гору, и на фоне синеющего неба уже проступали угловатые крыши и тёмные срубы домов. Это и была Харитоновка. Деревня небольшая и совсем старая – дома здесь были огромные, с маленькими окнами для сохранения тепла, и все бревенчатые и почти чёрные от времени. Мы прошлись по ней, разглядывая эти мрачные махины, но ничего занимательного не нашли.

– Одно старьё в твоей деревне, делать тут нечего. – Констатировал я к удовольствию Фёдора. Он явно не хотел вести нас сюда, и сам никогда не приглашал – это мы напросились. Как я позже узнал, у них было вроде как старое языческое поселение, где чужаков не любят. – Ну а твой-то дом где?

– Вон там! – Федька махнул рукой в конец деревни. Его домик был поменьше и более ухоженный. А перед ним, почти заслоняя, взгромоздился ещё один чёрный гигант, на вид почти нежилой, с заросшим садом и ветхим деревянным забором.

– А это чей дом? – Спросил я.

– Это дом бабы Фроси.

– Ого! Это та, которую ведьмой называют?

От выброса адреналина у меня аж всё сжалось внутри. Любил я пощекотать себе нервы. А слухи такие и правда ходили – что в Харитоновке ведьма есть, которую никто не видел. Впрочем, опять же слухи невнятные и ничем не подтверждённые. Фёдор же возмутился:

– Никакая она не ведьма! Просто очень старенькая…

– Ты видел её?

– Нет… она очень старенькая и из дому не выходит, не может. Но мой отец ходит за ней ухаживает…

– Так может, она померла давно, а тебе не говорят? (последовало приглушённое хихиканье).

– Так зачем же тогда мой отец бы к ней ходил?

Тут уж все засмеялись в голос. Часто мы так Федьку подкалывали, мол деревенщина ты необразованная… глупо это было и жестоко, но он не обижался на своё счастье. А если и дулся, то недолго, как и в этот раз.

– Ладно, не бери в голову, – заговорил я, отсмеявшись. – Давай поближе глянем.

Мы двинулись вдоль сада, осматривая дом. С другой стороны он был совсем заросший.

– Смотрите, окно открыто! – прошептал Сашка, самый глазастый из нас (мы его звали Глазастик. Потом у него начались серьёзные проблемы со зрением, но видел он тогда очень далеко).

– Где, Глазастик? Увидишь же…

– Да вон! С той стороны последнее! Рама чуть отходит, и шпингалет, кажется, поднят…

Я всмотрелся:

– Шпингалета не вижу, но рама и правда приоткрыта. Залезем?

Все глянули на меня со страхом и уважением. Я бы даже сказал, со страхом уважения…

– Ты что, это чужой дом! – Занервничал Федька.

– И что? Старуха наверняка спит.

– Андрюх, не лезь туда, не надо…

– Тебе же не страшно рядом тут жить! И к тому же ты сказал, что она не ведьма. Так? Значит, и бояться нечего. Залезу, посмотрю что к чему и мигом назад. – И я уже начал отдирать гнилой штакетник от забора. Фёдор же пришёл в полный ужас и кажется вообще не знал, как быть. Но бежать к родителям мы бы ему не позволили, и это он, думаю, понимал. Я же скомандовал: – Так, Глазастик и Маша, стоят на том углу сада и смотрят во все глаза! Митька здесь. А ты, Фёдор, как главный проводник – со мной!

Так я попытался подбодрить его. И – не дать сбежать, мало ли… Не скажу, что он был рад, но покорно за мной поплёлся.

2

Через сад мы пробрались к дому и вдоль него тихонько пошли к окну. Вблизи дом казался ещё больше, пахло от него сырым старым деревом и веяло холодком. Нервы мои веселились не на шутку. Дойдя до окна, оказалось, что достать его непросто.

– Здесь у неё кухня, – подтвердил Фёдор мои догадки.

– Вот и славно…

Я забрался на заваленку дома, достав до окна носом. Дёрнул раму – та и правда оказалась не заперта. Она отворилась с тихим шипением старых петлей, на меня слетела паутинка. Краска на раме вся облупилась. Внутри я почти ничего не видел, только край белой печи и потолок.

– Ну помогай! Встань ближе!

– Андрюх…

– Встань говорю, не тяни время!

Федька повиновался. Он встал рядом со стеной, а опёрся ботинком ему на плечо, подтянулся и влез внутрь.

– Стой на стрёме! Ни шагу отсюда! – Шепнул я ему и отправился изведывать новые пространства.

На кухне было тепло; видимо, печь истоплена. Это была здоровая русская печь. Из мебели – дощатый стол, лавки вместо стульев, деревянный резной буфет. У меня было впечатление, что я попал в музей «русская изба». У печки стояли чугунки и ухваты, сверху выглядывали убранные до зимы валенки… осторожно я пробрался в прихожую. Было абсолютно тихо, если не считать бешено колотящееся сердце. Но я любил это состояние и наслаждался им. Мне было страшно, но интерес пока преодолевал страх.

Дверей в доме, кроме входной, не было – проёмы прикрывали занавески. Одна только массивная дверь вела из прихожей в правую часть дома, и была она приоткрыта. Я пошёл туда, протиснулся в щель, опасаясь, что скрипнут петли. Там была просторная комната с одним всего окном, выходящим на туже сторону, что и кухонное, через которое я влез. А у другой стены стояла прикрытая подвешенным к потолку пологом кровать. Никогда я раньше не видел, чтобы в деревнях так делали… У окна стоял письменный стол и отодвинутый стул, на столе – только рамка с фото. На цыпочках я подобрался к ней – на фото какая-то девочка в простой одежде, фото очень старое, вроде даже чуть засвеченное… и подпись: «Маруська, 1905 год».

Тут меня как холодом окатило, страх начал пересиливать. А перед рамкой что-то лежало. Кругляшек. Я взял – это была монета. И тут – из-за полога послышался то ли хрип, то ли кашель… я попятился и уронил стул. Грохот бы такой, словно я опрокинул буфет с посудой – так тогда мне показалось! Опрометью я бросился назад. Из окна не вылез, а вылетел, упав в траву рядом с перепуганным Федькой. И побежал через сад к выходу, – он за мной.

– Валим отсюда!

Мы неслись по деревне как угорелые. Остановились только перед лесом, запыхавшись.

– Что ты видел? Что?? – посыпались вопросы.

– Сколько, говоришь, ей лет? – Едва выдавил я.

– Не знаю… очень много… а что? – Ответил Федька, напуганный кажется ещё больше меня.

Тут только я обнаружил, что в кулаке моём что-то зажато, твёрдое и теперь уже потное… раскрыв ладонь, я обнаружил там эту монету.

– Кажется, я… я украл у неё монету, – пролепетал я рассеянно.

Все ахнули, а Федьку аж затрясло:

– Что?! Что ты наделал?

– Ну… я здесь ни при чём! Я просто взял посмотреть, а потом… – сказать «испугался» я так и не смог, – потом убежал, забыв про неё. А что такого?

– Это… нельзя! Нельзя ничего брать из того дома! Ты должен вернуть её.

– Ну уж нет, я туда ни ногой!

Федька уже впадал в какой-то колотящий ступор:

– Она убьёт тебя! Найдёт и убьёт! Не носи монету в дом… спрячь, а лучше выброси… или… я видел её. Однажды я видел бабу Фросю. Мне не спалось, и я выглянул в окно – она прошла мимо дома сначала в одну сторону, потом обратно, и… как будто не шла, то есть не ступала, а двигалась над землёй, точно парила…

Он меня тогда, признаться, не на шутку напугал.

– А… ты можешь отца попросить, чтобы он вернул монету?

– Ты что! Он тогда меня убьёт… бегите отсюда! Вам лучше всем бежать!

Он уже повернул к дому.

– Подожди! – Закричал я вслед, – что это за монета? Федька! И там фотография…

Но он уже не слушал и улепётывал что было силы, махая нам рукой, чтобы и мы поторопились. Тут ещё и Глазастик порадовал:

– Кажется, кто-то мелькнул в окне того дома, – пропищал он, хотя дом бабы Фроси был едва виден отсюда.

Ну мы и понеслись – через лес, поле, мимо ангара в свою деревню. Сумерки уже клонились к ночи, и встававшие в лесах тени не добавляли отваги нашему детскому воображению. Однако я не мог принести эту монету в дом – она и правда точно жгла мне кулак.

– Бегите, я вас догоню! – Крикнул я и свернул к ангару.

– Ты куда? Эй, Андрюха!

– Бегите, я сказал! Сейчас буду.

Меня послушались. Я же подбежал к ангару, намереваясь спрятать там монету. Ничего более подходящего тогда в голову мне не пришло. Ангар возвышался тёмной, мрачной глыбой, а всё пространство внутри уже заполнила тьма. Я осмотрелся, но ничего особенного не увидел. Однако далеко не полез и засунул монету в ближайшем углу между балкой и обшивкой. И поспешил оттуда смыться.

3

Детство хорошо тем, что все страхи и предрассудки покидают нашу голову так же легко, как и попадают туда. Следующий день был солнечный и жаркий, один из перезревших августовских дней; и ночные страхи пропали так же легко, как тьма с восходом солнца. Я винил себя за то, что показался вчера трусом, поддался на провокацию, и потому хотел вести себя ещё более уверенно, более смело. Наивный выскочка!

– Ты сделал, что я тебе велел? – Спросил Федька, когда мы днём возвращались с озера. Сегодня он тоже был как бы в порядке, хотя и несколько удручён.

Я нехотя отвечал:

– Да. Спрятал монету.

– Спрятал? Лучше бы выбросил…

– А ты сказал родителям?

– Нет… – ответил он как-то напряжённо и больше ничего не сказал. Мне тоже не хотелось об этом говорить.

Надвигалась гроза. Мощная гроза после долгой жары. Край неба уже потемнел, и мы решили переждать непогоду у меня. Благо большая веранда позволяла это сделать.

Гром грохотал до вечера, и лишь в сумерках небо из грозно-синего стало просто серым. Дождик кончился, и от разогретой почвы и холодной воды деревню заволокло туманом. Мы сидели кругом на большом ковре на веранде и играли в карты, рассказывая при этом всякие страшные истории. Хотя, признаться, страшными они казались только вначале, а потом всем поднадоело. Федька сидел рядом со мной и почти всё время молчал. Мы и не просили его говорить – заладит опять про свою Маруську, больше-то ничего не знает, только настроение испортит…

– Так, народ! – Повелительно хлопнул я в ладоши. – Хватит чушь городить, да и не страшно ни фига уже. Есть одна идея у меня. Дождь кончился, так что сойдёт. Чтобы нам окончательно слухи Федькины рассеять, предлагаю сходить в ангар сейчас, то есть затемно. Но! Не всем сразу, а кому-то одному. Слабо?

Все испуганно на меня уставились.

– Тебе самому слабо, – выпалил Митька.

– Не слабо, вот увидишь, – продолжил я, насладившись произведённым эффектом. – А чтобы всё по чесноку, возьмём жребий.

Спичек не нашлось, и жребием послужили карты.

– Вот! Это будет билетом в ночь! – Заявил я, показывая всем червонную даму. Потом отсчитал карты по количеству ребят, перемешал и положил веером на ковёр. Все тупо на них уставились. – Ну, кто первый? Так и быть, я! Потом по часовой.

Я протянул руку, но тут Федька схватил меня за запястье:

– Нет! Не нужно!

– Да отвяжись ты! – я злобно вырвал руку. – Задолбали уже твои россказни. Не хочешь – проваливай!

И вытянул карту. Это была не червонная дама. Потом шла очередь Федьки. Я честно говоря думал, что он струсит, однако ж и он вытянул – резко, быстро, видно что через силу заставляя себя, но и ему повезло. Дальше тянул Митька – ему выпал бубновый король. Остались Маша и Глазастик, и соответственно всего две карты.

– Момент истины! – Произнёс я торжественно. – Сейчас мы всё узнаем. Ну, Машка, я верю в тебя!

Наступила тишина. Маша смотрела то на меня, то на карты; потом взяла, какое-то время на неё таращилась – я уже догадался – и повернула к нам. Червонная дама. Федька тут же подскочил:

– Маш, не ходи туда!

Теперь уже я схватил его за руку:

– Стой! Это ей решать. Никто ведь насильно не заставляет.

Маша смотрела на меня исподлобья. Я решил раззадорить её:

– У меня там спрятан подарок. За балкой, в переднем углу, где вилы стоят. Найдёшь – будет твой.

– А что это?

– Ну, так я тебе и сказал! И кроме того, если ты пойдёшь туда, ты станешь самой смелой девочкой из всех мне знакомых.

Отовсюду понеслось растянутое «у» – ожидаемая реакция. Маша встала и начала молча натягивать куртку. Федька подбежал к ней:

– Маш, не ходи туда, не нужно!

– Да-да, Маруська заберет тебя! – Добавил я, все засмеялись. Маша молча одевалась.

– Хочешь я пойду с тобой? – не унимался Федька.

– Отстань от меня! – Огрызнулась Маша и пошла к выходу.

– Стой! – сказал я, вставая. – Вот, возьми фонарик. Потом придёшь сюда, мы подождём.

Маша ушла, не обращая внимания на Федькины уговоры. Он в растерянности остался на крыльце и окинул меня взглядом ненависти. Я лишь насмешливо развёл руками.

– Дураки вы все! – Бросил он, взял куртку и убежал. Наверно, он о чём-то догадался.

– Слышь, смотри не споткнись! – Крикнул я вслед, но он уже скрылся во влажной тьме.

Мы продолжили играть в карты втроём. Честно сказать, настроение у меня было не очень. Всё же, наверно, не стоило отправлять девочку одну ночью в лес, да ещё сыграв на её чувствах… но понял я это куда позже, а тогда у меня было одно на уме: жребий есть жребий! Вытянул – действуй. А между тем время шло. Прошёл уже час.

– Что-то не видно их, – вздохнул Глазастик, вглядываясь во тьму улицы. – Андрей, а что там за подарок, если не секрет?

– Монета, что я вчера… случайно унёс с того дома, – ответил я удручённо.

Мои друзья многозначительно умолкли. Чувствовал я себя отвратно: Машки не было уже час, за это время можно было сходить туда-обратно раз пять; а набраться смелости пойти искать её я в себе не обнаружил, к своему стыду.

– Всё, расходимся! – Я резко встал. – Машка наверняка дома давно.

– Ты думаешь, она домой пошла? Ты же сказал ей сюда потом…

– Ты, Митька, дурень совсем! Будет она ночью по лесу шататься! Пошла домой да плевала на нас всех. И, правду сказать, правильно сделала!

В ту минуту я действительно искренне надеялся, что у Маши ума было побольше, чем у меня. Что она не попёрлась ночью в ангар, а пошла домой к бабушке. Или что Федька догнал и отговорил её… мы разошлись. Уснул я не скоро.

Утром разбудил меня стук в дверь. Высунувшись в окно, я увидел Машину бабушку, Анну. Она взволнованно барабанила в нашу дверь. Я глянул на часы – половина седьмого.

У меня была (слава Богу, и есть) мировая бабушка – баба Люда. Позволяла нам гулять допоздна, торчать на веранде сколько угодно, а в глубоком детстве, я помню, никогда не ругалась, если я бегал и валялся в лужах. Потому что детство на то и детство, чтоб насладится им вдоволь – так как-то раз сказала она кому-то. Она отворила дверь, и бабушка Анна обеспокоенно спросила:

– Люд, Маша у вас? До сих пор дома нет!

– Нету, вчера вечером все разошлись…

– Куда ж, чертовка, подевалась? А во сколько разошлись?

– Да я не помню, около одиннадцати наверно…

Баба Анна встревожено осмотрелась вокруг. Туман ещё не спал, и окрестности были погружены в белую вату. Я быстро оделся и вылетел на улицу, на бегу застёгивая куртку, едва Анна скрылась из виду.

– Ты куда такую рань? А завтракать? – Крикнула мне бабушка в след.

– Потом, бабуль! Я скоро!

Я нёсся через пролесок, не разбирая дороги. От росы хлопковые штаны очень быстро промокли. Ангар стоял точно спящий, застывший в белесом мареве грубой чернеющей махиной. Здесь меня охватил настоящий страх, который уже не доставлял удовольствия. Я тихонько пробрался внутрь, боясь шума собственных шагов, осмотрелся – вроде никого. Монета была на месте… неужели Маша не дошла до сюда? Федька, он должен знать! Забрав монету, я ринулся в Харитоновку.

День набирал силу. Туман испарялся как гадкое ищадье ночи, уступаю месту свету и благоразумию. «Да нет, не могло же ничего такого случиться!» – уверял я себя, подходя к Федькиному дому. Послышались голоса, и я едва успел юркнуть за угол забора бабы Фроси.

Около её дома была какая-то суета. Ходили люди, носили какие-то вещи. Две женщины остановились у крыльца – одна из них вышла из бабкиного дома с ведром помоев, другая, должно быть Федькина мама, несла стопку полотенец.

– Прибрал Бог наконец! Наказание это, жить столько!

– Это за Маруську ей наказание! Что продала колдуну тогда… убили в ангаре… Проклятое место!

– И веришь ты, Варька, в эти бредни? Эх, да земля ей пухом…

Такой диалог расслышал я, прячась за углом. Неужели баба Фрося умерла? Именно сейчас, и почему? Нет… не мог я быть виноват тут! Наплевав на всё, я пролез к окну её комнаты, подтянулся кое-как и заглянул внутрь.

Полог кровати был отодвинут и собран. В комнату проникало больше света сейчас, и я хорошо видел бабу Фросю – она лежала в своей пастели, в стареньком, чуть желтоватом чепце… но насколько же она была худой! Лицо буквально провалилось, глаза ушли глубоко-глубоко, а худые, в синих венах руки мирно покоились вдоль туловища… но, что-то задержало моё внимание. Я стал всматриваться, жадно ловить её черты… как вдруг голова её резко – невероятно резко! – повернулась, и из глубины глазниц сверкнул на меня нечеловеческий взгляд! От неожиданности я вскрикнул даже, и конечно полетел в траву. И бросился прочь не помня себя от ужаса. Такого страха мне не приходилось больше пережить никогда! Но едва я вылетел из сада, как наткнулся на Федьку.

– Федька! – Завопил я, – баба Фрося что, померла?

– Да, сегодня…

– Но… а Маша где? Она с тобой?

– Нет!

– А где? Её нигде нет!

Федьку, затрясло:

– Маруська забрала её… это ты виноват!

– Ты совсем сдурел? Ты же вчера побежал за ней… ты видел её?

– Не видел… ты виноват! Ты! – Он начал приближаться ко мне, выставив вперёд трясущийся указательный палец и с явным безумием в глазах. Я невольно попятился.

– Я здесь ни при чём! Мы же просто играли…

– Ты виноват! Ты!

– Опомнись, придурок…

Он бросился на меня с кулаками. И, признаться, здорово заехал в челюсть. Вполне поделом, как я теперь понимаю. Он молотил руками, как очумевший. Кто-то из взрослых, не помню кто, подбежал и оттащил его. Я бросился бежать прочь, а сзади ещё долго доносились его безумные вопли: «ты виноват! Ты!.. ты теперь…» но что теперь, я не расслышал, да мне и неважно было. Я решил, что Федька спятил окончательно. И нёсся поскорей домой, пообещав себе ни за что больше не ходить в Харитоновку. Однако ещё одно весьма странное и неприятное событие ожидало меня…

В поле уже шли поиски. Наверно, кто-то из ребят рассказал о нашем споре, и взрослые бродили в ангаре и рядом, разыскивая Машу. Но ни это поразило меня… в ангаре ведь была Маша – вон она, бьётся за воротами, кричит! Она нашлась! Обрадованный, я бросился к ней. И стал орать на бегу «Вот она! Вот же она!» и указывать пальцем на ворота, но все почему-то уставились на меня. А Машу никто и не собирался вызволять, точно её там не было. Я приближался – а Маша, совершенно белая почему-то, хотя, как сейчас помню – куртка её была тёмно-зелёного цвета, продолжала колотить в дверь… а когда я дотронулся до решётчатых створок, растаяла, как дым. Я вбежал, стал звать её, уверяя всех, что только что её видел… мне не верили, я распалялся всё больше. Рыл сено, думая, что она спряталась. Машиной бабушке сделалось плохо, когда она увидела всё это. В конце концов меня увели силой, как я не вырывался. И заперли дома.