Весна и нет войны

То утро выдалось на редкость солнечным и теплым. Вовсю распевали птицы; кружили над головами стрижи; на клумбе перед школой цвели тюльпаны, и мир казался таким совершенным, что, если бы Кире сказали, что война закончится на следующий день, она бы охотно поверила.

Теперь же говорили, что война закончится через полгода-год, но Кира надеялась, что все закончится уже к весне. Да, когда огромная сосулька на угловом доме начнёт таять, и тяжелые капли упадут прямехонько за воротник её пальто, как прошлой весной.

Тут Кира вспомнила, что угловой дом разбомблен ещё в августе, и никакой сосульки там больше не будет.

На девушку внезапно накатил приступ острой жалости, будто был потерян лучший друг. И скольких она ещё потеряет?

Кира едва не заплакала, но тут ей в голову пришла другая мысль.

Когда-нибудь война кончится!

Через год, через два, через пять. И все эти пыльные темно-красные кирпичные груды, куски стен с рваными клочьями обоев, покореженные листы железа с крыш, деревянные балки и остатки мебели вывезут, а вместо них появятся новые, большие, красивые дома.

Внезапно воздух вокруг Киры как будто сгустился, заколыхался, и сквозь эту пелену проступили очертания совершенно другого мира.

Кира увидела улицу, широкую, с высокими светлыми домами, с ветвистыми деревьями на обочинах.

И это было не видение, не мираж, не галлюцинация! Кира видела улицу и дома в мельчайших деталях, вплоть до фикусов и герани на подоконниках. Вот ближайшее к ней окно распахнулось и оттуда выглянула молодая, такая же светловолосая, как сама Кира, девушка. Она взмахнула рукой и на асфальт посыпалось пшено, на которое тут же налетели голуби.

Вот навстречу Кире шли прохожие: женщина с ребенком, мальчик лет десяти с портфелем в одной руке и стаканчиком вафельного мороженого в другой.

Кира потерла глаза- нет, и дома, и мальчик, и женщина с ребенком никуда не делись; и голуби ворковали по-прежнему, склевывая зерна.

Пшено! Кира вспомнила, что дома у неё ничего нет, кроме хлеба и сахара. Если отогнать голубей, можно было бы набрать немного пшена и сварить на ужин кашу.

Девушка нагнулась и потянулась к голубям. Птицы тут же шумно взлетели, и теперь Кира не могла оторвать глаз от светло-желтых крупинок. Как раз хватит на тарелку каши.

Однако едва она коснулась их, как воздух снова заколыхался и сгустился; все вокруг пришло в движение; ещё минута- и пшено исчезло, а вместе с ним исчезла и широкая улица со светлыми домами.

Кира обнаружила, что сидит на корточках и тянет руку к груде битого кирпича. Девушка всхлипнула: ей так хотелось вернуться в тот мир, где она только что побывала!

Кира знала, что это не поможет, но все же зажмурилась. Когда она открыла глаза, её по-прежнему окружал мир разрушенных домов, на развалинах которых горестно копошились старики, женщины, дети.

***

Каждый раз вернувшись домой из госпиталя, Кира соблюдала один и тот же придуманный ею самой ритуал.

Первым делом она растапливала маленькую железную печурку, которую мать раздобыла перед самым уходом на фронт.

Несмотря на начало октября, было уже довольно холодно, а отопление почти всюду не действовало- вот и обогревались кто как мог: ютились на кухнях у дровяных плит или ставили в комнатах вот такие железные печки, выводя трубы к окнам.

Очень скоро в комнате становилось тепло, даже жарко, и Кира могла снять пальто и беретку.

Следующим пунктом вечернего ритуала была заварка чая. Кира грела на керосинке воду, бросала в фарфоровую кружку с тонкими стенками несколько крупинок настоящего, оставшегося ещё с довоенных времен, черного чая и заваривала их крутым кипятком. На изящное фарфоровое блюдце выкладывался кусочек сахара, а на фарфоровую тарелку- ломтик черного хлеба. Это был весь её ужин.

Дорогой фарфоровый сервиз- кружка, блюдце и тарелка- был подарен Кире отцом на день рождения, когда ей исполнилось десять лет.

На кружке был нарисован крохотный домик с двумя окошками, ставенками, черепичной крышей с трубой и ступеньками, ведущими к маленькой дверце. Точно такой же домик был нарисован на блюдце и тарелке.

Чем дольше Кира разглядывала домики, тем сильнее ей казалось, что там кто-то живет. Она была готова поклясться, что в окошках мелькают крохотные личики и будто бы слышится звук шагов.

Ей до сих пор иногда так казалось, хотя она давно уже выросла.

***

Да, папа баловал её. С каким непередаваемо счастливым выражением лица он выкладывал перед ней очередной подарок: платьице, сладости или игрушку. Если они шли гулять, не было ни одной карусели, на которой бы они не прокатились; ни одной мороженщицы или продавщицы ситро или леденцов, которую бы они обошли стороной. Если отец с дочерью заходили в магазин, можно было быть уверенным, что Кира выйдет оттуда с самой лучшей куклой. А какие книжки папа ей покупал! Большие, с цветными картинками. А иногда отец делал книжки сам: брал большой альбом для рисования, кисточку , краски и сосредоточенно рисовал, сидя за круглым столом посреди комнаты, а мягкий зеленый свет абажура падал на лицо, делая его вдохновенным, неземным.

Почти все сказки отца были про девочку Кирочку, жившую со своим папой в маленьком домике посреди сказочного сада. Этот сад, заросший большими разноцветными цветами, был похож на тот, куда попадала во время своих странствий Герда из «Снежной королевы».

С Кирочкой приключались всякие истории: то она заблудилась в дремучем лесу и едва не попала к бабе Яге; то встретила в саду волшебную фею, исполнявшую желания.

Кира и сейчас иногда доставала с антресолей эти альбомы с неумелыми отцовскими рисунками и представляла, что ей всего пять лет и отец ещё с ними.

На самом деле папа внезапно исчез, когда Кире исполнилось двенадцать. Точнее, не совсем внезапно.

За несколько месяцев до этого Кира безошибочным детским чутьем ощутила, что на семью надвигается что-то страшное. Отец вдруг стал нервным и каким-то испуганным, и все чаще и чаще Кира ловила на себе его рассеянный, невеселый, страдальческий взгляд.

Все чаще мать с отцом уединялись и о чем-то шептались, хотя раньше у них не было от дочери секретов.

В начале мая Кире неожиданно было объявлено, что она срочно уезжает в деревню к дальним родственникам. Девочка ничего не понимала: школьный год еще не закончился, да и не отправляли её никогда так далеко!

Когда в конце лета Кира вернулась, то не узнала собственной комнаты: часть вещей и мебели исчезла; оставшиеся громоздились в беспорядке; а её мама, всегда жизнерадостная, стала теперь мрачнее тучи.

Отец же и вовсе исчез.

Кире было сказано, что папа уехал в командировку. Надолго. В другой город. Далеко. Навестить нельзя.

Кира была уже взрослая и не поверила. Сначала она решила, что отец полюбил другую женщину и ушел к ней. Когда же Кира узнала случайно от соседки, что его арестовали, то даже обрадовалась, дурочка: ведь не бросил, не предал.

Потом она приставала к матери: как так, что они не навещают отца, не носят передачи. Мать сухо сказала, что это невозможно. Кира наорала на неё и несколько дней не разговаривала. Уже позже ей объяснили , что означают страшные строки приговора «десять лет без права переписки».

Впрочем, Кира не поверила и для себя раз и навсегда решила, что отец жив, и, когда она вырастет, непременно разыщет его…

***

Вода в чайнике забулькала. Кира достала из шкафа жестяную голубенькую банку; аккуратно, чтобы случайно не выронить, сжала пальцами несколько крупинок драгоценного чая и положила их в фарфоровую чашку.

Залив чашку кипятком, она, однако, не торопилась убрать жестяную банку обратно. Кира поднесла её к носу и замерла, закрыв глаза. В нос ударил сладковатый, терпкий аромат.

В этот момент в дверь громко постучали. От неожиданности Кира едва не выронила драгоценную банку, и её лоб мгновенно покрылся холодным потом. Не то чтобы она так сильно любила чай- просто эта коробочка тоже была из той жизни, где все еще были живы и счастливы. Увы, с каждым днем тот мир сжимался и исчезал, а новый наступал все решительнее. Вот и чай когда-нибудь, как ни растягивай, да кончится, и она уже не сможет, вдыхая сладкий, терпкий аромат, хоть на секунду перенестись в прошлое.

Потому–то Кира и испугалась, когда чуть не выронила жестяную банку.

Спрятав чай обратно в шкаф, Кира открыла дверь.

– Привет!– Сима устало улыбнулась.– Там моему мужу на работе мясо выдали.

– Спасибо, я не хочу есть,– заверила её Кира.

– Правда?

Сима вздохнула и опустила глаза.

– Сегодня опять на фронт ходил проситься,– всхлипнув, сообщила соседка.– Слава богу, опять не взяли.

Сима виновато посмотрела на Киру. Чувствовалось, ей страшно неудобно оттого, что все вокруг уходят на фронт, а её муж нет, и она даже не может скрыть свою радость. На самом деле от одной только мысли, что муж уйдет и она останется одна с ребенком на руках, у Симы начинали трястись колени. Может быть, именно поэтому она упорно приглашала Киру ужинать: чтобы, во-первых, как-то приглушить гнетущее чувство вины; во-вторых, чтобы доказать мужу , что он нужен и здесь- заменить Кире семью вместо матери, ушедшей на фронт.

Закрыв за соседкой дверь, Кира вернулась к столу и окинула довольным взглядом чашку с дымящимся чаем, блюдечко с сахаром и тарелку с куском черного, непонятно из чего испеченного, хлеба. Сначала она делала маленький глоток, потом клала в рот крохотный кусочек хлеба и даже не жевала, а сосала его, как конфетку, заложив за щеку и перекладывая туда-сюда языком.

***

Немного притупив чувство голода, Кира обычно брала какую-нибудь книжку. Например, толстый томик Шарлотты Бронте. Иногда в книжке находились утешительные строки:

«У многих из нас бывают периоды или период, когда жизнь кажется прожитой понапрасну, когда ждешь и надеешься, хотя надежды уже нет, но день осуществления мечты все отдаляется и надежда, наконец, увядает в душе. Такие мгновения ужасны, однако самые темные часы ночи обычно возвещают рассвет».

Кира счастливо улыбалась, переносясь в мечтах в теплый весенний вечер, где они с синеглазым мальчиком , взявшись за руки, медленно идут по улице, утопающей в аромате сирени. Но вот она перелистывала несколько страниц, и ей на глаза попадались другие строки.

«Будущее иногда предупреждает нас горестным вздохом о пока еще далекой, но неминуемой беде; так дыхание ветра, странные облака и зарницы предвещают бурю, которая усеет моря обломками кораблей; так желтоватая нездоровая дымка, затягивая западные острова ядовитыми азиатскими испарениями, заранее туманит окна английских домов дыханием английской чумы. Но чаще беда обрушивается на нас внезапно,– раскалывается утес, разверзается могила, и оттуда выходит мертвец. Вы еще не успели опомниться, а несчастье уже перед вами, как новый ужасающий Лазарь, закутанный в саван».

И внезапно, точно в подтверждение этих слов, начинали завывать сирены воздушной тревоги.

Кира поспешно одевалась, хватала заранее приготовленную сумку и мчалась к метро, ежась от громкого треска зениток, гула самолетов и барабанящей, точно град, шрапнели зенитных снарядов.

Иногда бомбили так сильно, что в метро приходилось бежать прямо после работы.

С шести часов вечера переставали ходить поезда. На путях снималось электрическое напряжение, на рельсы укладывались деревянные щиты, где на ночь устраивались люди. В первую очередь пускали женщин с детьми и стариков.

В такие ночи Кира чувствовала себя особенно несчастной. Но следующим вечером Кира возвращалась домой; ежедневный ритуал повторялся: печка, чай, блюдце с сахаром, хлеб, книга- и жизнь уже не казалась такой беспросветной.

***

Кира отколола щипчиками крохотный кусочек сахара, положила его в рот и отхлебнула еще глоток чая.

Сегодня у неё было припасено нечто лучшее, чем томик Шарлотты Бронте.

Тетрадь. Совершенно чистая, толстая тетрадь в клетку, уже ставшая дефицитом, как и все остальное.

Кира нашла её утром по соседству с разрушенным домом, где жили женщина с мальчиком.

Это здание тоже было разрушено; оба этажа сошли с фундамента, а перед входом зияла огромная воронка, около которой белела стопка книг и вот эта тетрадь.

Сама еще не зная зачем, Кира взяла её.

Теперь тетрадь лежала перед ней на столе.

И снова, как утром, Кира вдруг перенеслась на ту странную улицу, на этот раз мысленно.

Там явно не было войны: все дома целы, стекла не заклеены полосками крест-накрест, а витрины магазинов не заложены мешками с песком; нигде не стоят , ощерившись, противотанковые ежи и не возвышаются баррикады на случай, если немцы все же прорвутся в город. Да и все встреченные Кирой люди- женщина с ребенком, мальчик с мороженым- выглядели спокойными и счастливыми. И они могли себе позволить швырять пшено голубям.

Там не было войны, и там была весна. Да, листья на деревьях были не желтые, как здесь и сейчас, а нежно-зеленые, будто только что распустившиеся. И воздух пах как-то по-весеннему свежо и опьяняюще.

А девушка в окне? Какая она, должно быть, счастливица. Она живет в мире, где весна и нет войны.

«Весна и нет войны»,– вслух повторила Кира.

Странное дело, не прошло еще и года с тех пор, как она сама жила в таком!

Нет, это было много столетий назад.

Кира снова мысленно вернулась к девушке. На вид ей было лет двадцать с небольшим. Она, наверное, где-нибудь учится или работает. А по вечерам ходит на свидания.

На глаза навернулись слезы.

Кира крепко зажмурилась: то ли для того, чтобы сдержать слезы; то ли в надежде, что таким образом сможет перенестись в тот заветный и недостижимый мир, где стоит весна и никто не уходит на фронт.

Через минуту Кира открыла глаза и тяжело вздохнула- нет, все было по-прежнему: горел огонь в маленькой печурке, белели крест-накрест полоски на окнах и где-то совсем рядом завывали сирены воздушной тревоги. Но вместо того, чтобы бежать в убежище, она придвинула к себе тетрадь, решительным движением обмакнула перо в чернила и написала на обложке:

ВЕСНА И НЕТ ВОЙНЫ

***

– Так! Это на помойку! На помойку! На помойку!

Одну за другой Аля швыряла на пол старые тетрадки. Арифметика, литература, география.

ВЕСНА И НЕТ ВОЙНЫ

– На по-

Слова застыли у неё на губах. Что за странное название? Может, это школьное сочинение?

Аля с сомнением повертела в руках выцветшую тетрадь с серой кромкой пыли по краям.

Нет, не похоже. Слишком толстая. Впрочем, какая разница? Раз уж взялась разбирать антресоли, надо выкидывать все старье.

– На помойку!

Тетрадь сделала короткий полукруг и шлепнулась на пол.

Аля довольно оглядела пустую полку. Пожалуй, на сегодня хватит.

– Положи тетради на подоконник и дай мне тряпку!– скомандовала она сыну, веснушчатому мальчику лет пяти с добрым личиком и хитрющими глазами.– После обеда пойдем гулять и выкинем на помойку.

Костик послушно подхватил стопку тетрадей и водрузил её на подоконник, рядом с цветущей геранью.

На левой щеке у мальчика красовался большой фиолетовый синяк и краснело несколько ссадин.

Накануне Костя ходил с отцом гулять. Проезжавший мимо трамвай взвизгнул на повороте- муж схватил сына, плашмя рухнул на асфальт и подмял ребенка под себя. Сработал фронтовой рефлекс- мина!

Аля вздохнула и отправилась готовить обед.

На просторной кухне было пусто. У стены справа стояли три столика- у каждой семьи свой- над ними висели деревянные шкафчики.

Аля открыла крайний у окна, достала большую эмалированную кастрюлю, налила в неё воды и принялась чистить картошку.

Наверное, ей не стоило торопиться с замужеством.

Она вспомнила 1946 год и себя, восемнадцатилетнюю. Родители умерли в войну, и девочку взяла к себе родственница. Аля звала её тетей.

Тетя относилась к девочке довольно прохладно, и Але всегда хотелось иметь настоящую семью и свой собственный дом.

Она мелко нарезала картошку, положила кубики в воду и поставила кастрюлю на плиту.

Да, теперь Аля его имеет. Вот только счастлива ли она?

***

– Осторожно! Осторожно! Не помните!

Худощавая старушка суетилась вокруг грузовика, куда двое грузчиков с развеселыми лицами затаскивали мебель и огромные тюки.

Стояла середина июня. Было еще не жарко, но небо уже голубело совсем по-летнему и солнышко припекало.

У грузовичка топтались двое мальчиков-погодков в коротких коричневых шортиках, белых отутюженных рубашечках и панамках с подвернутыми полями. Один из братьев держал в руках сачок, другой- маленький аквариум с рыбками.

Очевидно, семейство переезжало на дачу.

Может быть, в июле, когда Аля будет в отпуске, они тоже снимут дачу где-нибудь в Подмосковье.

Она представила себе раннее летнее утро; крохотный домик, утопающий в зелени; прохладную гладь пруда; крынку с парным молоком и свежий деревенский хлеб на столе в чистой прохладной горнице,– и сразу стало легче на душе.

Мусорный контейнер располагался за домом и был забит до отказа. Аля положила тетрадки на краешек газона: вдруг кому-нибудь пригодятся? Хотя, кому могут пригодиться школьные тетради довоенной поры?

Уходя, Аля оглянулась. Та странная толстая тетрадь, на обложке которой было написано «Весна и нет войны», лежала сверху, и ветер уже трепал её страницы.

Аля развернулась, взяла сына за руку, и они медленно пошли к парку.

На повороте Аля обернулась еще раз. Листья тетради колыхались на ветру, будто махали, приглашая её вернуться и прося не оставлять их.

«Все-таки я слишком впечатлительная»,– с сожалением подумала Аля.

Она вспомнила, как несколько лет назад выбрасывала ботинки, в которых ходила всю войну. Они были уже очень старые и изношенные; подошва на одном ботинке давно прохудилась, и носить их было совершенно невозможно даже в сухую погоду.

Аля вот так же вынесла их на помойку и поставила на край газона. И, уходя, все время оглядывалась. Ей казалось, ботинки жалуются и просят не оставлять их.

«Разве мы не служили тебе верой и правдой?– будто вопрошали они.– Вспомни только, сколько мы с тобой пережили! Помнишь, как мы бежали в бомбоубежище? А вокруг горели дома ? И как мы стояли в очереди за хлебом и сахаром? Если бы не мы, ты бы замерзла! Всю войну мы спасали тебя от холода, снега, слякоти, дождя. Разве мы не заслужили покойной старости в каком-нибудь пыльном шкафу?»

Вот и сейчас ей чудилось, что тетрадь хочет что-то сказать ей.

***

В парке в этот послеобеденный час было людно: катили коляски гордые молодые мамаши, играли в футбол подростки и копались в песочнице дошколята.

При приближении Али две женщины, лет на пять старше, о чем-то разговаривавшие между собой, внезапно замолчали и с укором, смешанным с неприязнью, посмотрели на неё.

Аля была шапочно знакома с этими женщинами: у обоих мужья погибли на фронте и они воспитывали сыновей-подростков в одиночку. Наверное, именно поэтому они Алю и недолюбливали.

Костик уже отыскал своего приятеля- белобрысого, худенького Генку- и теперь они с визгом носились друг за другом.

Аля снова поймала на себе завистливый взгляд. Как, должно быть, обе женщины мечтали оказаться на её месте! Ведь с их точки зрения, она просто баловень судьбы. У неё все есть: муж, хоть и инвалид, но зато непьющий и хорошо зарабатывает; работа; своя комната, да не где-нибудь в подвале, а в просторной, светлой квартире. Просто идеальная жизнь? Чего еще желать?

Если бы они узнали, что Аля по ночам плачет в подушку, то страшно удивились бы. С жиру разве бесится?

И в самом деле, чего же ей не хватает? Почему она несчастна? Может быть, оттого что муж иногда во сне зовет другую женщину?

Они никогда не рассказывали друг другу о своем прошлом. Впрочем, у Али, вышедшей замуж восемнадцатилетней девчонкой, никакого прошлого не было.

– Мама, мама, смотри!– Костик протягивал ей пеструю бабочку.

– Давай отпустим её, хорошо?

Аля поцеловала сына в макушку и разжала маленькие пальчики.

Бабочка весело взмахнула крыльями и улетела. Сколько она еще проживет? День? Два? Умрет сегодня вечером?

Аля снова вернулась мыслями к тетрадке. Откуда она взялась на антресолях? Осталась от прежних жильцов?

На обратном пути Аля бросила взгляд на кромку газона- тетради не было!

Её взгляд упал на мальчонку лет десяти, сидевшего на корточках рядом с мусорными контейнерами. В руках мальчик держал ту самую выцветшую тетрадь и, похоже, собирался выдрать из неё лист.

Неожиданно для самой себя Аля ринулась к мальчишке и резко выхватила тетрадь из загорелых рук.

– Тетя, вы чего?!– обиделся ребенок.

Не говоря ни слова, Аля сунула тетрадь в сумку, схватила Костика за руку и направилась к подъезду.

Едва зайдя в лифт, она достала тетрадь, открыла ее и торопливо пробежала глазами первый лист, исписанный красивым, четким почерком.

***

– Снова кормишь голубей?

Вика захлопнула окно и стряхнула с ладони остатки пшена.

–Опять дворничиха будет ругаться, что голуби всего Ленина засрали.

Вика хихикнула.

Во дворе их дома, неизвестно кто, когда и зачем, установил карликовую, около метра, фигурку вождя мирового пролетариата. Ленин сроду в их дворе не бывал; и никто из его соратников тоже не был здесь замечен. Возможно, какой-то чиновник или партийный деятель решил перед кем-то выслужиться, и теперь крохотный, выкрашенный в серебристый цвет вождь, напоминавший языческого божка, стоял рядом с круглой клумбой посреди двора, периодически страдая от жирных окрестных голубей.

– Вика! Телефон звонит.

Сметая все на своем пути, девушка бросилась в прихожую.

–Алло?

Да, это был тот самый звонок, которого она ждала. Неделю назад Вика направила в редакцию одного толстого журнала свои рассказы и статьи, и теперь должен был быть вынесен вердикт.

Вскоре, с загадочной улыбкой на губах, Вика вошла на кухню. Её мать, Елена Петровна, полная женщина лет пятидесяти, в синем байковом халате, с аккуратно уложенными в пучок длинными волосами, колдовала над плитой. В ковшах, сковородках, кастрюльках что-то размешивалось, жарилось, шипело и скворчало: в гости должен был приехать двоюродный брат с женой.

– Это они?– не поворачиваясь, осведомилась Елена Петровна.

–Да!

Вика мотнула головой так, что в шее что-то хрустнуло.

Елена Петровна наконец оторвалась от кастрюлек и вопросительно посмотрела на дочь.

–Берут?

Вика зажмурилась и счастливо улыбнулась.

–Да! Да! Да!

Она вскочила, обхватила мать руками и, если бы женщина не была чрезмерно грузной, они , вероятно, пустились бы в веселый пляс.

– И даже дали материал для первой статьи! Мне надо взять интервью у одного полковника!

При этих словах наклонившаяся было над плитой Елена Петровна обернулась и внимательно посмотрела на дочь.

– А он женат?

Вика расхохоталась.

– Мама! Ну откуда я знаю! Я же не на свидание с ним иду!

Елена Петровна снова уткнулась в кастрюльки.

– А как Саша? Не звонил?

– Не звонил!– раздраженно бросила Вика и , хлопнув дверью, поспешила в комнату.

– Мне пора!

Хотя до встречи оставалось еще два с половиной часа, она оделась, взяла сумку и выскочила на улицу.

Пройдя несколько шагов, Вика остановилась.

Вокруг царствовала весна. Солнце светило ярко и празднично, не то что осенью или зимой, когда уже с утра так темно, сумрачно и пасмурно, что кажется уже наступили сумерки.

Небо было голубым, высоким и больше не цеплялось за антенны и крыши домов.

Снег, хотя и не растаял , уже стал серым, ноздреватым; тут и там виднелись проплешины черной, пахнущей сыростью и прошлогодними прелыми листьями, земли.

На детских качелях распевалась пара синиц.

С крыш текло.

Мягкий, влажный ветер слегка трепал волосы.

На девушку вдруг нахлынула волна безмятежной, пьянящей радости. Такое, обычно, бывает только в юности. Только в юности весна и жизнь кажутся бесконечными, волшебными, многообещающими. Кажется, именно этой весной произойдет что-то необыкновенное, отчего вся жизнь сразу изменится и никогда уже не будет такой скучной и безрадостной.

Тут взгляд девушки упал на афишу кинотеатра , и настроение сразу испортилось.

Саша!

***

Он позвонил накануне вечером.

– Привет, как дела?– раздался в трубке бархатный баритон.

– Нормально,– дежурно ответила Вика.

Она никогда не понимала, зачем люди задают этот вопрос. Они действительно ждут, что им подробно начнут рассказывать о невзгодах и проблемах?

– Что завтра вечером делаешь?

– Ничего.

– Может, сходим в кино?

– Да я что-то не очень хорошо себя чувствую,– соврала Вика.

Мать на кухне возмущенно загремела кастрюлями.

– Может, все-таки сходим? Я пришлю машину.

Его голос звучал так жалобно, что Вике стало стыдно.

– Не надо машину, я сама дойду.

Когда Вика положила трубку, рядом уже вилась раздраженная мать.