Весна и нет войны

– Что он тебе такого сделал?– кипятилась она.– Почему ты с ним так обращаешься? Я бы на твоем месте не бросалась такими кавалерами!

– Он старый.

– Никакой не старый! Всего на десять лет старше тебя! Отец был старше меня на пятнадцать! К тому же хорошо зарабатывает. Своя квартира. Такие на дороге не валяются!

– Я же выхожу замуж не за квартиру!

Вика скрылась в комнате и захлопнула дверь у матери перед носом.

– Ты еще будешь жалеть!

Елена Петровна надавила на дверь плечом, но не тут-то было- Вика была настороже и навалилась на дверь с другой стороны.

– Ты что думаешь- сто лет будешь молодая и красивая?!Да не успеешь и глазом моргнуть, как в твою сторону и смотреть-то никто не будет! Ты будешь мечтать, чтобы хоть кто-нибудь тебе позвонил! Хоть куда-нибудь пригласил!

Во время этой эмоциональной речи Елена Петровна не переставала подталкивать плечом дверь в тщетных попытках открыть её, а Вика все также упорно отражала атаки.

– Вспомнишь еще мои слова, да поздно будет!

Елена Петровна стукнула по двери кулаком и удалилась на кухню, откуда через минуту донесся такой грохот, будто на пол упала полка с посудой.

Легко представить, что было бы, если бы Вика не согласилась встретиться.

***

Вика вздохнула и медленно пошла вдоль улицы к метро. Вечернее свидание висело над ней, словно черная туча в летний день.

Ну почему, почему все не может быть по-другому?!

Вика вспомнила, как еще в школе прогуляла сочинение, чтобы посмотреть по телевизору «Звезду пленительного счастья» – эпизод, где Полина знакомится с поручиком Иваном Анненковым. Как сладко замирало её сердце в предвкушении такого же яростного, безудержного, непреодолимого чувства.

На первом курсе института Вика встречалась с парнем. Он был высок, хорош собой, из приличной семьи. Одно время Вике даже казалось, что она в него влюблена. Но когда её приятель объявил, что вынужден по работе уехать на несколько лет в другой город, девушка неожиданно для себя обрадовалась. Хороша влюбленная!

И как это, интересно, бывает, и что чувствуешь, когда влюбляешься по-настоящему?

Спустившись в метро, Вика наконец вышла из свойственной время от времени всем молодым девушкам задумчивости и принялась размышлять о предстоящем интервью.

Господи, о чем она будет спрашивать?

И каков он, этот полковник? Наверное, старый, седой. И говорить они будут о детях, внуках , любимой собачке и прихватившем позавчера радикулите.

Вот если бы была война…

Вика тут же себя одернула: слава богу, что войны нет! Уж лучше писать о радикулите.

У кафе, где они договорились встретиться, сгребал снег дворник, у ног которого вилась рыжая бездомная собачонка. Чуть справа, на скамеечке, сидел дедок лет шестидесяти в засаленной шапке-ушанке.

Вика с сомнением посмотрела на дедка.

Ну и дурочка же- вообразить себе, что все герои её очерков будут молодыми статными красавцами!

Вика вздохнула и направилась к дедуле.

Тот неожиданно расстегнул старенькое пальтишко, извлек из внутреннего кармана бутылку водки, отхлебнул прямо из горлышка; трясущимися руками завинтил крышку и засунул бутылку обратно в карман.

Вика изумленно наблюдала за ним. Может быть, это не полковник?

Девушка осмотрелась. Нет, кроме бегущих мимо прохожих и дворника, вокруг никого не было.

После горячительного лицо дедка светилось, а нос покраснел и напоминал помидор.

Вика еще раз вздохнула и склонилась над странным полковником.

– Извините…

– Извините,– будто эхо раздался мужской голос.– Вы Вика?

Она обернулась и замерла: перед ней стоял необыкновенно высокий молодой мужчина, немного напоминавший Харрисона Форда в молодости.

– Олег это я.

***

Кира стояла у окна и смотрела, как догорает особняк во дворе.

Света не было (его вообще включали на несколько часов в сутки), и отблески горевшего в железной печурке огня зловеще плясали на стенах. Теперь, когда к ним прибавились всполохи пожара, комната и вовсе приобрела какой-то странный, неземной вид.

Во дворе суетились пожарные, но все уже было бесполезно: от уютного особнячка с колоннами, где Кира мечтала танцевать на балу, как Наташа Ростова, осталась только груда тлеющих головешек.

В доме никто не жил- там располагалось какое-то учреждение, давно эвакуированное. Никто не погиб, но по Кириным щекам все равно текли слезы, потому что перед глазами у неё проносились картины веселых балов, дамы в нарядных платьях, лихие гусары и вся её школьная беззаботная пора.

В дверь тихонько постучали, скорее, даже поскреблись. Кира поспешно смахнула слезы.

– Входите!

Это была Сима. Несмотря на отсутствие света, она сразу заметила, что Кира плакала. Наверное, по голосу.

– Да ты что? Чего вдруг? Там же никто не живет! Радоваться, дурочка, надо, что в нас не попало!

Сима деловито уселась за стол.

– Я, собственно, по делу.

Кира с испугом посмотрела на неё. Ей вдруг пришло в голову, что ,пока она была на работе, пришла похоронка. Нет, конечно, не на маму. Мама работает в госпитале и не лезет на передовую, а вот мальчик…

– Что с тобой?! Ты чего побледнела? Может, воды?

В следующее мгновение Кира обнаружила, что над ней склонилось встревоженное лицо соседки.

– Нет-нет, ничего,– пролепетала она срывающимся голосом.

Тут девушке пришло в голову, что похоронка на мальчика с синими глазами вряд ли придет сюда: ведь Кира ему никто. Пока никто. Похоронку получили бы родители.

От сердца сразу отлегло, и Кира с живым вниманием уставилась на Симу.

– Тут такое дело: у моего мужа родственники в поселке под Москвой. Так вот, там у них одна женщина меняет картошку, лук на всякое шмотьё. Может, съездим? А там, глядишь, и молочком с яичками разживемся.

Кира почувствовала, как в полупустом животе, где плескался только чай, сладко заурчало. Она прикинула, что можно было бы отдать за картошку. Они с матерью и до войны жили не слишком богато, а уж теперь…

Разве что… выпускное бардовое платье с блестками? Она так ни разу его и не надела. И у неё не останется ничего праздничного. Совсем ничего. Что же она наденет, когда война кончится, синеглазый мальчик вернется и они пойдут на танцы?

– Спасибо, но мне нечего менять,– решительно ответила Кира.

Но Сима была не из тех, кто легко отступает.

– Ну и что! Мне поможешь. Я одна не дотащу. Да и веселее вдвоем. А я с тобой поделюсь.

«Ох уж эта забота обо мне,– подумала Кира.– Не так, так эдак, но все же накормит!»

Она с благодарностью посмотрела на Симу. Соседка приняла это как знак согласия и поспешно затараторила:

– Да тут совсем недалеко. Станция «Фабрика».

– А это не там, где…

– Что ты!– уверенно оборвала её Сима.– Фашистов так близко не подпустят!

И все же Кира сомневалась. Послезавтра обещали дать выходной, и она уже предвкушала, как с утра растопит печь, заварит чай, раскроет тетрадь и целый день будет писать о той девушке из будущего- мира, где все счастливы, потому что нет войны и весна. Кире вовсе не хотелось срочно менять планы, вставать спозаранку, по холоду и темноте на перекладных добираться до деревни, а потом тащиться с неподъемными мешками назад.

Кира была голодна, но мысль о том, что рассказ придется отложить на неопределенный срок, терзала её гораздо больше голода.

– Я подумаю!– обещала девушка Симе.

***

Ужинали молча. Муж хмурился, но когда Аля спросила, не хочет ли он добавки, благодарно улыбнулся и с нежностью посмотрел на неё.

Накладывая новую порцию макарон, Аля подумала, что сейчас она выглядит как на агитплакате о счастливой советской семье. Круглый стол с цветастой скатертью, розовощекий жизнерадостный мальчик болтает ножками, а красивая женщина в нарядном переднике с улыбкой подает тарелку мужу.

После ужина муж ушел курить на балкон. Пока Костик возился с соседской кошкой, Аля вышла к мужу.

Он стоял, наклонившись вперед и облокотившись о перила. Вдалеке виднелся тот самый парк, где они сегодня гуляли с Костиком. Теперь там горели фонари, хотя было еще достаточно светло, и доносилась музыка с танцплощадки.

– Завтра дадут премию.

Аля вздрогнула. Муж оставался неподвижным и, казалось, эти слова произнес не он, а какой-то стоящий рядом невидимый мужчина.

– Сошьешь себе платье.

– Спасибо.

Але хотелось подойти к мужу, расцеловать, прижаться щекой к его щеке, но ей почему-то казалось, что ему это не понравится.

Муж докурил, выбросил окурок и ушел в комнату.

Сумерки сгустились , и огни на танцплощадке замигали особенно призывно.

Аля смотрела на кружащиеся в танце пары.

Новое платье. Куда? Прийти на работу в госпиталь и надеть поверх медицинский халат? Вот если бы… Если бы можно было пойти на танцы!

Она представила, как заходит в комнату, открывает шкаф, достает оттуда нарядное шелковое платье; как, стуча каблучками, бежит через парк к танцплощадке; как в глаза ей бьет свет фонарей; как рослый молодой парень приглашает её и они кружатся в упоительном танце.

Неужели подруга была права?

– Жалеть потом будешь! – пророчествовала она, потрясая узким изящным пальчиком. – Захочется еще на танцы, да уж куда там- мужняя жена!

Аля сжала кулаки, вбежала в комнату и резко распахнула дверцы массивного шкафа орехового дерева.

На мгновение ей показалось, что платье уже на ней; вот она, цокая каблучками, бежит вниз по ступеням; вот мчится по парку; вот она на танцплощадке; яркий свет бил Але в глаза, музыка оглушала и завораживала.

В большом зеркале на стенке шкафа отразилась кровать, где, по-прежнему хмурясь, дремал муж, и раскладушка, на которой, безмятежно улыбаясь, спал Костик.

Аля вздохнула, провела рукой по красному шелковому платью, купленному на предыдущую премию, и медленно закрыла дверцу.

Через десять минут, умывшись и накрутив волосы на бигуди, она легла в кровать и раскрыла найденную днем тетрадку.

Прочитав первую страницу, Аля отложила тетрадь и задумалась. Это было всего лишь описание какой-то улицы и девушки, швырнувшей горсть пшена голубям. Может быть, дальше будет что-то поинтереснее?

Аля снова открыла тетрадь и погрузилась в чтение.

***

– Олег это я. А вы журналистка?

–Да,– просипела Вика.

Горло враз пересохло. Вика не могла оторвать глаз от своего собеседника. Нет, нельзя было сказать, что мужчина красив. У него было мужественное, волевое лицо с широкими скулами, светло-серые глаза; волосы темно-русые, коротко стриженые, чуть тронутые сединой.

– Поговорим в машине?

Еле ступая на ватных ногах, Вика подошла к «Джипу».

***

Здесь я, пожалуй, сделаю лирическое отступление.

– Как? – воскликнет придирчивый читатель. – Разве мы читаем не ту тетрадь, где в 1941 году, спасаясь от одиночества и ужасов войны, Кира писала выдуманную историю о девушке, живущей в другом, лучшем, мире? Откуда же она тогда могла знать о «Джипах»?! Разве в 1941 году были «Джипы»?!

А ведь в дальнейшем Вика будет использовать мобильный телефон, интернет и прочие блага цивилизации. Увы, без них рассказ о современной девушке выглядел бы неубедительно.

Так откуда же о них знает Кира?

Во-первых, как и многие творческие люди, она, возможно, обладала даром предвидения. И как она увидела улицу из будущего, точно так же она могла увидеть мобильный телефон и «Джип».

Во-вторых, кто вам сказал, что я дословно воспроизвожу то, что Кира написала? Я воспроизвожу лишь канву, сюжет, историю, домысливая остальное и приспосабливая к сегодняшнему дню.

***

Сначала они молчали. Вика судорожно пыталась припомнить заготовленный заранее список вопросов, но вместо этого в голову лезли совсем другие мысли.

Ну зачем, зачем она нацепила эту старую куртку с жирным пятном на рукаве? Ведь висит же в шкафу новая!

Да и волосы уже отросли- пора стричься.

А еще сегодня надо зайти в парфюмерный магазин и купить новую тушь. Самую дорогую, с эффектом накладных ресниц. Конечно, врут они все, никаких накладных ресниц не будет, и все же…

Тут Вика заметила, что Олег пристально смотрит на неё.

Вика, надо сказать, была довольно красива: длинные блестящие светлые волосы удачно сочетались с фарфоровой кожей и голубыми глазами; добавьте к этому породистое узкое лицо, пухлые губы, изящный греческий носик; да и фигура не подкачала: девушка была стройной, но все же не совсем худышкой без бедер и груди.

В общем, ей было не привыкать к восхищенным взглядам, но в этот раз, пожалуй впервые в жизни, у Вики на душе вдруг стало радостно и спокойно, как бывает, когда наконец возвращается дорогой вам человек или сбываются давние, казавшиеся несбыточными, мечты.

В тот же миг у Вики появилось странное чувство, будто они с Олегом должны многое сказать друг другу.

И еще ей казалось, что и сидящий напротив мужчина думает и чувствует так же, как она.

Почти одновременно у них шевельнулись губы, но тут у Вики в сумке настойчиво зазвонил мобильник.

Губы сомкнулись, слова так и не были сказаны, а на душе вновь стало пасмурно и серо, будто выглянувшее на минуту солнце опять скрылось за тучами.

Звонил Саша.

– Может, встретимся пораньше и зайдем перед кино в кафе?

Вика метнула беспокойный взгляд на Олега: ну, конечно, он все слышал; громкий бархатный Сашин баритон, наверное, слышен аж на другом конце улицы.

Олег действительно помрачнел и отвел глаза в сторону.

– Я не пойду в кино!– со злостью буркнула Вика.

– Почему?– изумились на другом конце провода.– Мы же договорились.

– У меня поднялась температура. Я себя плохо чувствую.

Вика снова бросила взгляд на Олега. По его губам пробежала еле заметная усмешка.

«Он понял, что у меня есть парень, а сейчас еще подумает, что я врушка!» – с отчаянием подумала она.

Все, казалось, непоправимо испорчено.

– Больше мне не звони! – прокричала Вика в трубку и со злостью бросила телефон обратно в сумку.

Олег внимательно, изучающе посмотрел на неё.

«А теперь решит, что я ещё и истеричка в придачу!» – с ужасом поняла Вика.

Впрочем, какое ей дело? Она ведь не на свидание пришла. Она возьмет интервью, и, самое большее через час, они расстанутся. И никогда больше не увидятся. Статью на утверждение она пришлет по электронной почте, а сам журнал Олег заберет в редакции.

На душе вдруг стало пусто и горько.

– Так на чем это я … что я хотела…– растерянно пробормотала девушка.

– Вы хотели взять у меня интервью,– улыбаясь, подсказал Олег.– Мне так показалось, по крайней мере.

Вика невольно улыбнулась. Дурные мысли ушли, голова заработала ясно и четко. Она достала из сумочки диктофон.

– Начнем!

***

– Раненых привезли!

Кира вскочила с кушетки в перевязочной, где она сидела, опять предаваясь мечтам, и выскочила в коридор.

Санитары уже тащили носилки. Некоторые раненые были в сознании, другие метались в беспамятстве и стонали.

– Огонь! Огонь!– командовал срывающимся юношеским баском перевязанный с ног до головы молодой лейтенант.

Кира поймала себя на том, что внимательно вглядывается в лица раненых.

Ерунда! Так бывает только в книгах, чтобы медсестра вдруг увидела среди прибывших в госпиталь солдат своего жениха.

Девушка вздохнула и развернулась, чтобы идти в перевязочную.

– Пить!

Кира вздрогнула и остановилась.

– Пить!

Она повертела головой- похоже, голос доносился из соседней палаты. Кира заглянула туда и обвела взглядом ряд железных кроватей. Все раненые были без сознания или спали, только лежавший на крайней койке пожилой усатый мужчина с интересом уставился на неё.

Кира прошлась вдоль кроватей.

– Пить!

Лицо раненого было обмотано бинтами, но светлый ежик волос на макушке показался ей знакомым.

Девушка бросилась в сестринскую, налила воды из графина вернулась в палату.

– Пейте!

От звука её голоса раненый вздрогнул, как от удара грома.

– Кира?– неуверенно проговорил он.

Кира вдруг стало жарко, будто наступило лето. Перед глазами встало теплое, солнечное утро. Громко зачирикали воробьи, зацвели на клумбе пышные красные розы. К желтому четырехэтажному зданию школы стекались вереницы молодых людей и девушек с серьезными лицами и вещмешками, где вместе с обязательными кружкой, ложкой и сменой белья лежали тетради с формулами (война-то скоро закончится- надо будет поступать в институт), книжки стихов, нотные сборники.

На глаза сами собой навернулись слезы.

– Володя!

Несколько минут они сидели на постели, неловко обнявшись.

Неожиданно сзади раздалось легкое покашливание. Кира обернулась: на пороге палаты стояла старшая медсестра, высокая громогласная женщина лет пятидесяти с темными усиками над верхней губой.

Пора было идти в перевязочную.

– Как освободишься, можешь передохнуть, – устало разрешила медсестра.

Впрочем, тут же спохватилась:

– Но только на полчасика!

А уже в коридоре сочувственно спросила:

– Жених что ли?

Кира покачала головой.

– Нет. Его друг. Но, может быть, он что-нибудь знает…

Кира запнулась. Ей вдруг пришло в голову, что Володя знает вовсе не то, что она хотела бы услышать.

В перевязочной на кушетке ее уже ждал раненый – пожилой мужчина из новопоступивших, от гниющей раны которого исходило такое зловоние, что девушка едва не грохнулась в обморок, что, впрочем, не помешало ей достать из шкафа со стеклянными дверцами вату, бинты и приняться за дело.

Обычно, когда человек чем-нибудь занят, время бежит быстро. В этот раз, однако, время тянулось невыносимо медленно, как бывает, когда ждешь чего-нибудь важного.

Когда же бесконечный поток раненых прервется?

Девушка то и дело бросала беспокойный взгляд на висевшие на стене напротив старинные часы с кукушкой. Сначала ей казалось, что они идут слишком медленно; потом, что часы и вовсе сломались.

Наконец последний раненый был перевязан, наступило время перерыва. Кира присела на холодную клеенчатую кушетку. Будто специально дожидавшаяся окончания перевязки тусклая лампочка под потолком мигнула и погасла, оставив Киру в кромешной мгле.

Девушка зажгла свечу и вернулась на кушетку. Она замерла, пристально глядя на маленький огонек и пытаясь собраться с мыслями перед разговором.

Внезапно пламя свечи заплясало. Дверь перевязочной открылась и на пороге возникла мужская фигура.

***

– Еще кусочек яичницы?

Муж кивнул.

– И мне! И мне!– запищал Костик.

Аля разделила яичницу на две половинки и разложила по тарелкам.

Отлично, завтрак закончен. Теперь надо помыть сковородку.

Она снова поймала себя на мысли, что видит картинку с рекламного плаката «Счастливая советская семья за завтраком».

Чистая кружевная скатерть, новый столовый сервиз, краснощекий бутуз, серьезный, солидный глава семейства и хлопотунья-мать в нарядном фартуке- не картинка, а просто заглядение!

Аля ожесточенно терла сковородку. Чего же ей все-таки не хватает? Чего?

– Ну, я пошел.

На пороге кухни стоял муж.

Аля выключила воду и вытерла руки о фартук.

В прихожей муж неловко чмокнул её в щеку и, слегка прихрамывая, начал спускаться вниз по лестнице.

«Даже и не поцеловал толком», – с грустью подумала Аля.

Дверь квартиры напротив распахнулась и оттуда, что-то шепча друг другу и хихикая, вышла молодая парочка. Они поцеловались, потом, заметив Алю, отскочили друг от друга, спустились пролетом ниже; до Али донесся взрыв хохота.

На смену грусти пришло раздражение. Наверное, она все-таки зря вышла замуж за мужчину старше себя, фронтовика. Что-то он, очевидно, пережил и увидел на фронте такое, отчего жизнь его больше не радовала.

Может быть, он любил другую женщину. Может быть, он любит её по сей день.

Аля вздохнула и пошла к сыну- одеваться. Костик брыкался, смеялся, и вскоре мрачные мысли на некоторое время покинули её.

Потом они шли по залитой солнцем улице.

Одно из окон на первом этаже было распахнуто, и молодая женщина в цветастом платье мыла стекла. У соседнего дома опять грузили чью-то мебель, перебираясь на дачу; мимо, весело щебеча, пробежала стайка девочек в легких платьицах.

Все вокруг были радостны, счастливы и довольны жизнью.

Аля передала Костика воспитательнице; постояла немного у низкого заборчика, наблюдая, как мальчик залез на качели и принялся лихо раскачиваться; потом развернулась и заторопилась на работу.

Время поджимало. Аля перебежала дорогу прямо под носом белой «Победы»; вихрем пронеслась через парк, распугивая голубей и мамаш с колясками; и, запыхавшись, вбежала в старинное, с большими белыми колоннами здание больницы, где работала медсестрой.

В сестринской, на первый взгляд, было пусто. Аля небрежно бросила сумку на стол, задрала юбку и принялась подтягивать сползший чулок.

Внезапно позади неё кто-то громко кашлянул. Аля вздрогнула и обернулась. За шкафом, куда медсестры вешали верхнюю одежду, стоял смуглый молодой мужчина с зачесанными назад темными волосами.

– Извините пожалуйста, – сконфуженно произнес он,– я новый хирург.

Девушка дернула юбку вниз с такой силой, что она чуть не порвалась. Мужчина посмотрел на Алю странным, долгим взглядом, от которого у неё по коже побежали мурашки.

– Не подскажете, где найти постовую медсестру?

***Так прекрасна даль морская,И влечёт она, сверкая,Сердце нежа и лаская,Словно взор твой дорогой…

Вика сидела за письменным столом в своей комнате и пыталась сосредоточиться. К утру статья должна была быть готова.

Было уже далеко за полночь. В доме напротив светилось единственное окно-на шестом этаже и хаотично метались два силуэта, мужской и женский. Женщина трагически заламывала руки, мужчина то удалялся от неё, то приближался, и все это напоминало театр теней, где разыгрывали какую-то античную трагедию.

Влажный весенний ветер колыхал светлые шторы сквозь незакрытую форточку.

В комнате царил полумрак, горела лишь настольная лампа.

Вике казалось, что так будет легче сосредоточиться.

И ещё она включила музыку : «Вернись в Сорренто». Эта песня всегда навевала на неё вдохновение.

Вика ещё раз перелистала чистые страницы блокнота; ещё раз прослушала запись на диктофоне.

Сначала беседа не клеилась.

– Давайте я вам лучше про своего товарища расскажу! – предложил Олег.– А обо мне писать совершенно нечего. Родился, крестился, учился.

Вика растерялась; мелькнула даже паническая мысль, что ничего не получится. Но в последний момент вспомнила наскоро просмотренный перед интервью послужной список и нашлась:

– Расскажите про Первомайское…

Слышишь, в рощах апельсинныхСладких трелей соловьиныхЯрко ночь благоухает,Звезды светятся вокруг…

Несмотря на то, что в песне пелось о ночи и звездах, Вике почему-то виделось совсем другое. Перед ней простиралось море, но не ночное, тёмное, посеребренное Луной, а нежно-голубое, тёплое, полуденное. К морю спускались сады: пышно зеленели пальмы, платаны, оливковые , фисташковые , цитрусовые деревца; тут и там виднелись аккуратно подстриженные самшит, тис, кипарисы. Яркими разноцветными пятнами выделялись цветы: магнолии, рододендроны, азалии, гладиолусы, клематисы и много других, названий которых Вика не знала. Змеились выложенные керамической плиткой дорожки: одна из них вела к летней деревянной беседке, другая – к каменному гроту с фонтаном, третья- к полуразрушенной стенке из ракушечника и руинам античных колонн.

Среди деревьев белел небольшой дом с плоской крышей, открытой террасой и высокими, больше похожими на балконные двери, окнами.

Мысленно Вика перенеслась внутрь. Теперь она находилась в просторной светлой комнате с шероховатыми выкрашенными белой краской стенами и полом, выложенным коричневой керамической плиткой. У одной стены стоял диван со светлой обивкой, рядом – прозрачный стол на кованных изогнутых ножках. На столике, в узорчатой вазе, цвели гладиолусы, красные, белые, жёлтые, белые с розовой каймой по краям. На плетеном сундучке из ротанга лежала раскрытая книга. Через огромное распахнутое окно был виден сад, и море, и кружившая над волнами одинокая чайка. На разных полочках над диваном были разложены ракушки, маленькие, совсем простенькие, и большие, витые, с бороздками и изрезанными краями. Тут и там среди ракушек возвышались глиняные вазочки и статуэтки каких-то античных не то божков, не то философов. На хрупкой дриаде в развевающемся платье сидела, шевеля усиками, большая лимонная бабочка.

Нежная музыка точно обволакивала комнату и сквозь распахнутое окно через террасу и сад текла к морю.

Так прекрасна даль морская,И влечёт она, сверкая,Сердце нежа и лаская,Словно взор твой дорогой…***

Володя опустился на кушетку рядом с Кирой и замер, тяжело дыша. Несколько минут они молчали.

«Господи, как начать, с чего начать?»– лихорадочно вертелось в голове у девушки.

Когда она уже почти пришла в отчаяние, в темноте послышался хриплый надтреснутый голос.