Крошеная эстетика. Спектр

Бурые крыши Вены, обагрившиеся под проливным дождём, цепляли внимание рассеянного взгляда, случайно заплутавшего на живой карте огромного города, расстилающегося перед смотрящим от сто тридцать шестого метра над Штефансплац.

Под коркой романтики изящной архитектуры, в обрамлении размытых ливнем очертаний гармоничных скульптур и барельефов, за радужной плёнкой пузырящихся объективов скрывались на самом виду лишь ложь и суета людей, волей судьбы разбросанных по улицам в сетке контекста будничных событий. Их чаяния, материализованные в неоновом свете желания, брызги взметаемых мыслями к небу эмоций изрыгали неусыпно бдящие над меланхолией горгульи: ошмётками слов, обрывками фраз, соком раздавленных памятью деяний—и безликая смесь вырывалась концентратом печали из их пастей на лицемерные головы, упорно прятавшие щеки под воротником или зонтом.

Потоки переработанных чувств, заливая стёртую тысячами ног брусчатку, скользили под каблуками, проникали в сапоги и туфли, наполняли холодом скрытые чехлами пальто души и, достигнув металлической решётки, подавленным общей суетой шумом сливались с течением нечистот, надёжно замкнутых в металлических трубах.

Город жил на поверхности мокрых дорог, в ритме вращения шуршащих колёс, под крышечками потолков, сводов и навесов. Он привычно гудел, старательно выскабливая излишним светом мрак из тупиков, смывая пыль с балконов и пилястр, вырезая пустоту из отсутствия. Он жил в реальности собственного эха; обливаясь холодными дождями вновь и вновь, боролся с лужами качеством дорог. Он каждый день беспомощно замирал в неукротимой скорости своего движения; разогнав сердцебиения, обрывал слова на полувдохе, ограничивал порывы каменной ладонью, смертельной тоской закрывал глаза—и ничто не могло согреть проникнутых духом одиночества холодных его стен, и никто не мог в нём заговорить, и никто не мог быть принят.

Многие в тот день промочили в Вене ноги…

Тёмные тучи медленно расходились по швам, отделяя вечер от ночи, пропуская мелкий дождь. Тяжёлый воздух неподвижно висел над мокрой землёй. В шуршании нёсшихся по проспекту машин терялись растаявшие минуты. Всё сбавило скорость—и даже крик теперь проваливался на каждом звуке в топь сгустившегося пространства.

Мне непереносимо холодно в этой формально заполненной людьми-голограммами пустоте, лучший побег из всеобъемлющей лжи которой—темнота. Темнота моей комнаты, моей квартиры, моего чердака, моего подъезда, моей улицы, моего района, моего города, вдали от предательской игры света Зде́сь.

Холод спорит с охваченным горячностью молодости разумом и колеблет равновесие тела на грани.

Порой только раскалённый лёд нигилизма способен вернуть в исходное положение вестибулярный аппарат надломленной морали и отрезвить беззаветные порывы.

Я бросаю по два кубика в утренний кофе и разбавляю снежной крошкой чай… Мой подоконник уже застлан инеем, замёрзшие пальцы крутят тлеющую сигарету…

Пыльное розоватое небо сдвинуло лёгкие, сжало грудную клетку и забило ноздри грязными частицами городского света. Я пытался вздохнуть—и захлёбывался его устаревшей яркостью, поднимал руки—и они скользили в песках его моральной захламлённости, делал шаг—и мои ноги обнаруживали под собой удивительно прочную землю: толщу слоёв небесной пыли, всё так же незримо сыпавшейся с сокращённой высоты.

Утро веет морозной прохладой на отметке в четырнадцать градусов. Кажется, термометр всё же сломан, его данные неточны, как образы ближайших месяцев. Редкие птицы изрыгают проклятия на вездесущий холод. Сам рассвет робеет перед снежным покровом и скрывается в тучах, едва забрезжив.

Трудно теперь соотнести время и пространства, объединённые одним градусом заморозки. Ещё сложнее отсечь половину, выбрав сохранённую крионикой памяти часть.

Минуты наплывают друг на друга, искажая восприятие в розовую полосу на горизонте заснеженной долины. Скрежетом заржавевшего механизма под ступнями раздаётся каждый шаг, эхом проносится к заколоченному небу и обмороженной ласточкой падает в обманчиво поблёскивающую пучину, где затихает вместе с последним ударом её сердца.

Голос человека теряется в этой пустыне, по ноте растворяется в молчании застывших ветров и стирает следы упорного владельца, шаг за шагом замыкающего небеса.

Бесконечность времени тут деформируется в непреодолимо длинный путь, поистине беспредельная свобода обмораживает конечности, чистейший воздух атрофирует лёгкие, печаль вселенских масштабов захватывает дух… Нужно курить: пальцы ещё могут нащупать две последние спички…

У неба случился разрыв сердца. Обескровленные мышцы его были натянуты над горизонтом, растерзанные жилы пучками валялись вдоль чрезмерно прямой линии города, опустевшие сосуды безвольно покачивались на ветру, приносившем откуда-то пугающе-яркий запах свежего мяса—предвестие алых ливней.

Но… Через несколько минут их пожрала сумеречная, иссиня-сизая тишина, страшнее которой нет ни одного ливня и засухи.

Я тону в холодном мраке одиночества, пока взгляд цепляется за нити света позднего окна в соседнем доме.

Глубокое синее небо преисполнено печали, уже забито чужими жалобами, обвинениями и молитвами—больше в нём места нет.

Я падаю посреди облитой ночью комнаты сквозь прошлое из настоящего в будущее—и отчаянный выкрик чьего-то имени застревает в горле: буквы не складываются в несуществующий пазл.

Я чувствую одиночество на коже, в горле, под ногтями, в основании мыслей; даже взгляд через линзы бинокля из соседнего дома спас бы меня сейчас, но окна под моим вниманием продолжают учтиво молчать!..

Крошка битого стекла оседает на пол светом люминесцентной лампы. Её безучастное присутствие звучит отпущенной пружиной в утяжелённой мраком тишине. Ледяная корка стягивается над головой.

Я чувствую…

Одино́чество.

Зияющая в стене пасть окна оскалила черные зубы и смотрит на меня, призывая нырнуть в её глубину…

Скрип мокрого песка под ногами выделял моё одиночество в торжественной тишине ночи, и только порывы сурового осеннего ветра снисходили до моего общества, ероша непослушные мысли и обдавая отрезвляющим холодом тишины. Я шёл, впиваясь взглядом в жизнь, жадно высасывая её из молекул воздуха, вырывая из множества фотонов рыжего света, вгрызаясь в темноту; шёл наугад к определенной цели, с желанием, но без намерения вернуться. Я шагал в ночь, не надеясь прийти к рассвету, я шёл в почерневший горизонт, слившийся с покрытой гниющими листьями землёй, я шёл вчера, ступая по сегодня, неотвратимо клонившемуся к завтра, я шёл по времени босиком, не улавливая силы обратного движения, я шёл вперёд, оглянувшись назад с закрытыми глазами, я шёл вечером, я шёл утром, я шёл в ночь…

Прошлое сияет ярче издалека. Его тёплые лучи уже не достигают моих щёк, и свет рассеивается на кончиках пальцев. Образы сливаются в калейдоскоп мгновений, выстраивают рваный видеоряд и растворяются в памяти. Гонимый временем, неизбежно отступая к обрыву, я наконец шагаю пяткой в леденящую, молчаливую неизвестность—и она принимает меня, как море принимает своих мертвецов…

Должно быть, там ещё один обрыв, каскад водопадов без звука, пороги без стука, острые скалы с тупыми зубами, бесшумные потоки; должно быть, я выживу, должно быть, я выплыву, должно быть, я встану и даже пойду, попячусь, побегу, сломя голову под огненным дождём обжигающих кожу секунд, протяну руку, ухвачусь за канат мысли—сталагмит времени, протянутый из чернеющей слепой тревогой первой минуты нового дня—и снова шагну в мире четвёртого измерения…

Я вглядывался в бесконечно-высокое серое небо, ловя среди туч эхо прошлого, ветрами смешивавшееся с отголосками будущего на уровне ещё не выпавшего в реальность снега.

Я вслушивался в его необъятный простор, кончиками пальцев касался едва осязаемой леденящей поверхности, вытянутыми нитями мыслей нырял в его глубину—и всё же не чувствовал себя свободным: лёгкие не раскрывались в сжатой сетью нервов грудной клетке, горло пережимало каждый рвавшийся наружу звук, руки пресекали всякое движение ещё у плеча, при зарождении импульса, ноги осторожно шагали по залитому грязью тротуару…

Время свободы уже было или ещё не пришло: какие-то секунды всем приходится томиться в вечном «сейчас». Скованность на краю пропасти ужаснее прыжка…

Глухая серая несбыточность пугает своей картонной плоскостью, и чтобы уберечь свою голову от сплющивания, мне приходится прятаться в углу комнаты, пятками в двух сантиметрах от пола…

Прошлое соком грейпфрута стекало по губам, в весенней свежести уже слышалась преждевременная и запоздалая тоска, в пустынных дворах узких высоток звучало одиночество, в субботнем спокойствии читалась иллюзорность будущего, сверкавшего на отдалении всего несколько лет назад.

Ночная материя рвалась на лохмотья прибитой шинами тишины, осыпалась на голый пол затёртыми образами, неявно звучала в подрагивающем свете лампы. Время делало круг, заворачивалось в петлю автострад, стягивало сеть ловушки. Мрак беспощадно редел, час мельчал, утренний холод облизывал пальцы, продолжая затяжное мгновение.

Знакомая обстановка, расчленённая призрачным светом восхода фантазии, внезапно проступила из стен.

Всё молчало—и в выученном трепете ожидания слезы неудержимым потоком лились по внутренним стенкам щёк, под кожей, по венам, из самого центра сознания в бездну неизведанного нового «сегодня»…

Тучи тяжелеют с каждым днём; где-то над ними, в беспечной высоте брезжит бирюзовый солнечный январь. Мягкая прохлада балтийского ноября всё ещё удерживает клочки осени, которые она не отпустит до марта; у маяка бурлят мощные волны, рассекая неподатливую плоть земли; чайки мечутся по небу в поисках свободы, и день стремится схлопнуться у горизонта. Впрочем, мы и так давно в ловушке…

Просторы, открытые мне морем, мельчали в капли тоски на дне глазниц, как только сетчатки касалось чуждое солнце. Мощные порывы свободного ветра лишь приподнимали волосы у на время опечаленного лба, последним дыханием касались платья, чуть сдвигали с места песчинки под ногами, бессмысленную морскую пыль, и обещанный, никогда не обрушившийся дождь сушил горло мелкими каплями.

Приближался октябрь…

Окружённый светом, он падает в зыбучие пески отчаяния—и растворяет свою печаль в осени.

Сумерки застёгивают на нем тёмно-синий саван…

В холодной высоте обескровленного неба ещё слышалось эхо летних трелей птиц, мгновение назад вместе с тишиной камнем упавших на голую землю, по которой теперь не спеша растекалось последнее тепло багрового осеннего заката…

Тёмно-серое отчаяние разрывало нежную плоть небес, а затем само уничтожало себя в исступлении; десятки ласточек безмолвно устремлялись ввысь и, словно стрелы, вонзались в небо и терзали его, пока кровь, скопившись в пустых глазницах горизонта, не полилась через край и не затопила город; и люди захлёбывались ею в немом восторге, не в силах остановить мощный поток; чавкающим звуком шаги по вязкому, кроваво-грязному месиву отмеряли путь в будущее от точки невозврата;

я смотрел на их восторг в этой фатальной, давящей, пророческой тишине—и сам метался между разрывавшими грудную клетку восторженным отчаянием и отчаянным восторгом…

Тёплая кровь небес полилась на обнажённые кости.

Давно забитое в угол сознания прошлое слышалось в шелесте чуть помрачневшей густой листвы, чувствовалось, смешиваясь с чистым дыханием будущего, в порывах холодного ветра, смутными образами проявлялось в пучине серых туч, застилавших город. В том прошлом я слышал подкрадывающийся со спины летний дождь, чувствовал знакомую лёгким бесконечную свежесть, всей поверхностью кожи ощущал присущую ему безграничную свободу; будущее, лишённое рамок обстоятельств, размытые фигуры которых быстро растворялись в шуме воды, также полнилось хлеставшей через край вероятных условностей свободой, и лишь настоящее вынуждало меня непрестанно бороться за идею потерянного и возможного, биться за каждый миг их присутствия в памяти и реальности, ежедневно разрывать часть пут, чтобы следующим утром оказаться связанным новыми. Они не отпускали меня, а я—их, словно вожжи, каждую секунду подстёгивавшие прогресс в движении вперёд.

В конце концов, я отчаянно боролся с собственными амбициями. И я…

Небо прорвало—и тишина лохмотьями повисла на корявых, узловатых ветвях голых деревьев; другая часть её клочьев замерла в воздухе, незаметно оседая на холодную землю вместе с туманом. Редкие машины жерновами колёс перетирали звуки, и только собственные шаги казались мне реальными. Свет фонарей рассеивался в подступившем к горлу мраке и замирал в ожидании удара над головой. Крадучись, серо-бурая от крови морось приближала увязший в грязи март. Я смотрел в небо, но глаза ему застилал плотный покров туч—саван бесцветного промёрзшего города.

Жёлтый квадрат

В жёлтом рисованном домике, жёлтой квартире, запертое в границах 2D, на пикселях жёлтой кухни с жёлтыми шкафчиками живёт утро несостоявшегося детства и фантасмагорического будущего из прибоев беспокойных снов.

Вдруг, из мирной тишины весеннего вечера, из зелёной гущи листвы, к земле вырвалась мелкая птица. Частое трепетание её крылышек, воздушным потоком преобразованное в полет, прекратилось у самой поверхности грубого асфальта, на которой безвольно лежала её распластанная цель. Деловито обскакав её по периметру, она выбрала несколько перьев, размётанных вокруг свежих останков, вытянула тонкую шейку, сомкнула крепкий миниатюрный клюв и, отпрыгнув на пару сантиметров, будто обозначая свою непричастность, через мгновение взмыла обратно ввысь. Вместе с этим порывом всё движение на пустой улице снова прекратилось, и мирная тишина тонкой вуалью опустилась на разбитую дорогу. Спокойствие, томящееся под крышкой сознания, стало оборачивать меня плёнкой призрачной уверенности в завтрашнем дне, одиночество опять задавило на затылок весом нежелательных воспоминаний, еретическое отчаяние, словно газ в этой огромной, придавленной тучами камере, начало просачиваться внутрь; и пока проглоченная, приглушённая самонадеянностью печаль подступала к горлу с горизонта, тихое щебетание вечерних птиц, в густой зелени пронзённых лучами высоких деревьев, размывало в солнечном свете подобные детали полётов голубей…

Изящная розовая резьба башен замка венчала ажурной диадемой высокий холм, крутые склоны которого служили спуском навечно застывшему водопаду мраморных ступеней. Всё величие иссохшей в страницах летописей архитектуры внезапно восставало посреди диких лесов, окруживших одиночество изрезанного мыслью белого камня. Мрачная роскошь потускневших витражей в глазницах стрельчатых его окон пролегла в широких трещинах глубокой тенью, разлившей печаль по стёртым паркетам опустевших залов. Молчание их голодной тишины—приговор времён—на километры вокруг звучало подобно звону электролиний, очерчивая в пыли гостиных будущее истекающих минут.

Я смотрел—и глотал старину из рук его истории; трупный запах былого величия, пережимая горло юношеской самоуверенности, отравлял надежды, в один миг упрочившиеся и обратившиеся в прах. Я касался его стен кончиками пальцев, возносился к его башням взглядом—и их форма в сырой мгле сумерек шелестом дождя оплывала вниз. Затаив дыхание, приникнув грудью к болотам событий, я дожидался рассвета, дабы утвердить непременное воскрешение, но слабый свет лишь едва пробивался сквозь нетленную синеву сгустившихся туч, и голубая тень их, проникнув внутрь, выскоблив органы через глотку наружу, пускала новую трещину в массивных стенах памяти.

Здесь я обрёл землю под своими ногами и потерял их вес, здесь, обогнав сознание конечности, ощутил край мгновения, здесь умылся концентратом отчаяния, здесь нащупал отражение остывшего порыва: леденящий душу, шершавый покой…

Тьма, притаившаяся в лесу ещё около полудня, теперь медленно расползалась по полям, пронизывая рощи, далёкие звёзды и редкие на этом просторе души, наполняя их сладостной меланхолией на манер тоскливой мелодии ветра в октябре, свободно перебирающей её струны. Лучи солнца не могут охватить все углы личностных многоугольников, в отличие от тьмы, подобно воде, всегда заполняющей всё предоставленное ей пространство. Свет, пусть и рождённый из спектра, имеет лишь один цвет: белый, тьма же полна оттенков, словно густой бархат на рукавах вельможи с ветхого портрета, и голос её, мягкий и глубокий, лучше всего звучит в её собственном молчании: то величественном и торжественном, то едва различимом и кротком, лишь изредка прерываемом трелями эха.

Так было и в ту ночь, едва туманы развернулись над долиной, окутанной священной тишиной, нерушимее которой нет и не было ни закона, ни заповеди в любой из священных книг—и в густом кустарнике запел, трепеща крылышками, одинокий соловей. Его наивное пение, чистое и проникновенное, словно слезы умирающей в оковах юности, вырвало меня из раздумий, и, внезапно окунув в реальность прохладной ночи, заставило вздрогнуть от нанесённого искренностью удара.

Он открыл зазиявший внезапно грот, вызвал сверхсильные потоки чувств, эмоций и мыслей, что, смешавшись воедино, скупой росой выступив на глазах, захлестнули сознание. Я крикнул—и крик мой, пронзив молчание безответной ночи, набрав высоту и силу ветра, понёсся над недвижимым простором к краю долины, откуда все в безмятежном сне ожидали Со́лнца.

Мой мозг охвачен пламенем безумного стремления к жизни, близкого к исступлению посреди вялотекущих симптомов бесплодной прокрастинации, поглощающей минуты быстрее жара, стачивающего пепел сигарет в холодную атмосферу безразличия, пронизанного и пожираемого изнутри кипятящим кровь интересом к собственной судьбе. Бурлящее, сцепленное липкой жижей единство обещаний никогда не достигнет предельного градуса ненависти, искривившего сознание за симметричными стенками черепной коробки, под тонкой плёнкой внешних обязательств, полых внутри, соответственно мотивам, их породившим. На высшей точке чувств, безумной для наблюдающих её подножие издали, я впервые узнал, каких диких усилий стоит даже слабая попытка быть живым, и как мало нужно остающимся в добровольном смертельном неведении: в равной степени беспечной и беспросветной слепоте.

Каждый вдох и выдох в отдельности требуют труда, придающего кинетическую энергию лёгким, по определению оплетённым унынием бытия под личиной вымышленных правил существования, просочившихся в сердце всякого, кто ещё не решился его прекратить, исчерпав своё право на забвение.

Каждая мысль, стрелой пущенная в центр познания, задевая струны изголодавшейся души, стремится обернуться вспять со светом одной из истин в острие и пронзить вопрошающую человеческую сущность насквозь, отвратив от лишних движений уставшего тела: ещё полных надежды трепыханий пойманного сердца и судорожных сокращений заходящихся в извечных рыданиях лёгких.

Каждое желание стремится к своему завершению, чтобы потухнуть, смешавшись с дорожной пылью: останками пустых честолюбивых стремлений, что, словно бенгальские огни, бесплодно прогорев, гаснут в глазах смотрящего. И в то же время дикое стремление жить толкает затёкшие плечи вперёд, навстречу непосильной для человека борьбе с суетой, страхом и ленью, подобно вирусам, поражающим тела новорождённых в первые секунды их существования, завершающим новую ячейку братской могилы для человека в момент его появления на свет, отравляющим всякую радость, пожирающим действие ещё в форме мотива и сгорающим в редком пламени безумного желания жить. Гореть во спасение—вот единственный выход, доступный человеку, если он только способен зародить в себе огонь.

Гореть—единственный путь преодоления, увенчанный тёрном протяжённого в вечности финала: единственный способ отречься от права на забвение, единственное спасение дрейфующего самосознания, единственный шанс быть и остаться…

Будущее будто заперлось в прохладном осколке солнечного утра на краю первых дней октября.

Я наивно полагал, что оно возьмёт на себя гнёт обязательств перед целями, взгромоздит на спины несущих время ветров вес моего еретического сомнения в их направлении, скроет от немого укора упущенных мгновений, отразит удар расцветающих последствий, подставит щеку моей ладони из прошлого, несколько облегчив груз на затёкших плечах—и одновременно сам должен был нести его в сухих ладонях, где уже пульсировал свежестью ранней зимы воскресный рассвет, полный упоительного одиночества…

Обманчиво-нежные, предательски-яркие лучи солнца на закате марта, едва ощутимо касаясь кожи, светом стекали по моим щекам, вечерней прохладой собирались в уголках губ, а после искрами, вместе с пеплом, исчезали на сером шарфе. Месяц стремительно таял в ладонях, обагряя руки чувством вины, и испарялся в пурпурные сумерки грядущего апреля. В уши ветром бился коварный шум июньской листвы, эхом донося гром не сбывшихся надежд, а за ним неотступно следовал зловещий август, своей огромной тенью омрачая распахнутую, залитую наивно-широким сиянием линию горизонта.

Я ломал ногти, разбивал колени и локти, стачивал зубы в попытках удержаться на сухом и чистом мартовском асфальте. Я стремился остановить время, продлить мгновения безопасной неопределённости, насытив их счастливыми сомнениями, скрыться от подступавшей к горлу реальности, застыть в одной из её форм, но…

Март уходил из-под ног…

В беспредельном холоде сиреневого майского неба, высота которого отдавала ароматом вишни, слышался переплетавшийся с движением дыма шорох тихо опадающих взбитых сливок, а под ним, огромной тенью на ночных облаках плыло вслед за мечтами моё одиночество…

Холодное топлёное молоко, скрывшее вершины тёмных туч, корни которых уходят в ледяной космос, прохладой осело в высокой августовской траве, растворило в себе рыжий свет слабых фонарей, поглотило вечер и саму тишину.

Редкие проблески реальности на пустых влажных дорогах калейдоскопом крутились перед глазами: отражениями в раздутых каплях насыщенного воздуха. Всюду пахло замкнутым одиночеством—и мне хотелось бежать.

Я поднял ногу в сантиметрах десяти над землёй и ударил полновесной стопой—окружающая действительность беззвучно содрогнулась; я ударил сильнее—где-то у стиснутого горизонта раздался треск; я изо всех сил всадил пятку в внезапно помягчевший асфальт—наконец тяжёлый сон со скрежетом и скрипом провалился в реальность.

Его краски растеклись блестящей лужей под ногой…

Аромат арганового масла смазывает сердце, растекается по стенкам лёгких, просачивается в мозг.

Тихий вечер из окна набит пылью неубранной комнаты, полон холода извне, восходящего сквозь пронзённое небо по ультрамариновым потокам света звёзд в космос.

Сияние городских окон: мерцание мелких кухонных лампочек и глухое излучение торшеров не согревают его.

Опустевшие улицы передают друг другу эхо редких голосов; прежде распростёртая география начинает сминаться.

Доводя до испуга, столица внезапно кажется чужой.

Я вскоре больше не её житель…

Розовые облака пронеслись—и остались только серые тучи, чинно плывущие с вечным ориентиром на восток. Под их пологом мнимого спокойствия дремлет одиночество, исходящий от них вечный холод пронизывает разум острой болью, печалью разливается по венам, отягчая биение замирающего в ужасе сердца. Что-то было упущено в прошлом, так и не обратившемся будущим. Оно резало мысли на тонкие нити, сковывало сознание и, связав сомкнутые молитвой руки, день ото дня всё туже затягивало петлю на шее. Оно хотело довести его до крайности, чтобы через боль появиться на свет. Он подчинился.

Усталость поползла по телу, нагружая своим весом конечности, сдавливая лёгкие до потемнения в глазах, плотным слоем обматывая шею, пока, наконец, не перекрыла воздух. Жуткий удел предельной честности. Рвотный рефлекс энтузиазма. Щедрая взятка будущему. Кровавый след от троса на плече.