- -
- 100%
- +
– Ра-ассла-абься, – промурлыкал бесполый голос, которому невозможно было перечить. Высокая точёная фигура, сотканная из серых кружев, придвинулась ко мне вплотную, обдавая волной инопланетного парфюма.
Грянул «Призрак оперы». До сих пор не могу внятно объяснить, что же произошло на самом деле. Будто неистовый ветер ураганной силы подхватил и понёс меня, безвольную, наполняя непобедимой светоносной энергией каждую клетку. Помню, что состояние это сначала ошеломило, а затем безумно понравилось.
Временами мне было позволено на малую долю секунды очнуться, и тогда я видела себя сверху глазами БЕСа.
И можно было любоваться с высоты необыкновенным волнующим танцем: я и Летучая Мышь творили танец любви – любви странной, горькой, запретной, от того изысканно нежной и вычурно прекрасной! Фигуры изгибались, плыли, как водоросли, повинуясь подводному течению. То вдруг взмывали ввысь и разлетались многозвёздным салютом, а после неизменно притягивались и стекали вниз.
В апогее танца, на его самой высокой ноте, когда магический голос перешёл в ультразвук, доведя мир до экстаза, когда страх и восторг так круто перемешались, будто мы летим с высоченной скалы, наши тела вдруг срослись, став единым целым, как ствол крепкого дерева. Руки впились в кожу, страстно переплетаясь. Сверкающие, перламутровые губы приблизились к моим вплотную и чуть приоткрывшись, дышали мускатным ароматом. Безумный поцелуй разорвал мозг. Внутри словно вспыхнули миллиарды блёсток, какими сыпал сегодня мой экстравагантный партнёр. И, наполненная чудодейственной, поднимающей в воздух силой, я ощутила себя одной из миллиарда – маленькой сверкающей блёсткой. Это была последняя мысль, которую я уловила, улетая-тая, та-ая, та-а-ая…
II
Я не могла отделаться от ощущения нереальности происходящего несколько дней. Ходила сонно рассеянная. Уносилась мыслями в тот странный волшебный танец, притягательный своей безнадёжной, обречённой горькой нежностью, похожий на любовь голубя и ястреба, удава и кролика, демона и праведницы, палача и жертвы…
Я прекрасно знала, что семинар ещё идёт, и, наверняка, там происходит масса интересного и необъяснимого. Но не поддаваясь ни на какие слёзные Капкины мольбы, что, мол, потеряю полжизни, и отчаянно сопротивляясь жёсткому давлению «мамика», на «профилакторный шабаш» я больше не вернулась. Прекрасная половина этой «семейки Адамс» (вылитые!) лютовала…
Хотя мне и самой было временами жутко интересно, что там происходит, но некая неведомая сила, замешанная на страхе разочарования, не пускала туда, заставляя искать новые отговорки. Я ревностно оберегала от развенчания свою хрупкую сказку. Хотелось как можно дольше продлить волшебное послевкусие от пребывания в ожившем сне, где так густо неразделимо смешались быль и небыль.
Особенно страшно было бы случайно столкнуться с моим загадочным партнёром в тёмном обшарпанном коридоре или столовке профилактория, насквозь пропитанной запахом тушёной капусты, будто отдыхающие сидели на вечной капустной диете. А вдруг без грима, при безжалостном свете дня он окажется не феерической Летучей Мышью, а каким-нибудь щуплым Сяу-Мяу с китайского рынка с тонкими кривыми ножонками в стоптанных сланцах и с непомещающимися в рот кроличьими зубами?
Я не представляла его без макияжа, флёра манящих духов, таинственного полумрака. Будто это слишком красивое, искусственное, нарисованное лицо было истинной личиной чародея. А сними с него экстравагантный наряд, смой краску, лиши высокого парика с длинными перьями. Что останется?! Да и вообще останется ли кто-нибудь там, внутри узкого парчового платья?! Может, там и нет никого?..
Но ещё опасней, если при встрече он окажется таким же чарующим, завораживающим апологетом тайной, запретной любви, каким запомнился. Это гораздо хуже! Может произойти нечто непоправимое, что разрушит всё в моей судьбе. Тогда крах, неизвестность. Ведь такие поцелуи не проходят даром – они или ломают привычный ход бытия, поворачивая вспять линию судьбы, или их потом помнят всю жизнь.
Муж Павлик последние дни поглядывал на меня подозрительно, но молчал. Он вообще – мастер сидеть в окопе, занимая выжидательную позицию. Только старательнее, чем обычно готовил свои завтраки-ужины. И сыра сверху натрёт на мелкой тёрочке, и зелёный листик петрушки приладит на каплю красного кетчупа.
В нашей семье с первых дней было заведено, что всей «едьбой» занимается только супруг. Он очень гордился этим обстоятельством и надо-не надо хвастал знакомым: «У нас с женой – разделение труда. Я готовлю, она ест, я мою посуду!» И радостный такой… По-видимому, роль жертвы бессовестного домашнего тирана доставляла ему истинное наслаждение. Сатрапом он изначально назначил меня, потому как ничего по дому делать мне просто не давал. Стирать он категорически запрещал из-за моей аллергии на стиральный порошок. По магазинам ходил тоже он. Только когда мне нужно было что-то купить, мы вершили воскресный шопинг вместе. Убираться в квартире муж предпочитал в одиночестве, когда я находилась на занятиях. Павлик даже любит иногда заплетать мне косы, как заботливый папа, собирающий в детский сад малолетнюю дочурку.
Я смотрела на него – такого будничного, такого обыкновенного – и на душе становилось тоскливо. Неужто вот так и проживём всю долгую-долгую серую жизнь по уши в вязком бытовом болоте?.. С неизменными прогулками в парке каждую субботу, ежедневными супчиками и воскресным рыбным пирогом. Павлик чрезвычайно гордился, если тесто удавалось пышным, но зато так неподдельно сокрушался, если что-то в его стряпне не соответствовало идеалу. Чуть не до слёз!!!
Ужели это оно и есть – простое женское счастье? Мещанский скучный мелочный мирок, где всё банально, пресно, предсказуемо. И никуда от этого не деться! Благоверный ведь даже в гости никуда без меня не ходит. И ревнует к каждому, хоть и виду не подаёт. Но я-то вижу: раз насупился, то всё – сутки молчаливых страданий обеспечено.
Вот и сейчас пылесосит, старается, пыхтит. Молодой ещё совсем, а брюшко уже отчётливо наметилось, и лысинка ранняя потихоньку пробивается. И чего, скажите на милость, ковёр елозить каждый день? Неужели поинтереснее занятия найти нельзя?
Идиллическую картину семейной жизни: муж прибирается всё тщательней, а жена листает модный журнал всё остервенелей, – прервал настойчивый телефонный звонок. Обычно воскресными утрами нас никто не беспокоил, даже моя навязчивая свекровь с гиперопекой в виде очередных тёпленьких блинчиков, после моего короткого внушения, старалась не лезть с утра в выходной. Так бесцеремонно врываться в чужую частную жизнь, оставаясь при этом абсолютно в своей тарелке, умеют только журналисты.
Да, это была Китикэт. Бывшая моя одноклассница Катька, ныне ведущая музыкально-криминальной передачи местного ТиВи. Тараторка и сплетница, но при всей легкомысленности, весьма пробивная девица. Непомерная наглость, замаскированная под наивность девчонки из народа, стала не вторым, а первым Катькиным счастьем. Портрет будет полным, если добавить к этому, весьма важному для выживаемости в современном мире качеству, длиннющие «цапелькины» ноги на шпильках, рыжие кудряшки, курносый нос в веснушках, задорный смех по любому поводу и всегда удивлённое выражение круглых глаз: «Я только что упала с облака. Побыстрее расскажите, как вы тут живёте. Мне интересно всё, всё, всё!»
– Превед! Это я – счастье твоё негаданное! Как жисть семейная? Не обрыдла ишшо? Собирайсь-подмывайсь, поедем сёдня мечту твою збывать!
– Что-то нынче слишком много желающих мечту мою сбывать. Сразу говорю – ни на какие гулянки не пойду. Ты же знаешь, я не выездная.
– Фи, мадам, це не комильфо! Разве я могу при моём-то воспитании предлагать замужним дамам банальный бля-манже?! Выше бери! Ты ведь даже не представляешь, чего в мире-то твориться! Я тебя хотела аж ночью с супружеского ложа вытряхнуть. Еле до утра дожила с такими-то новостями!!! К нам едет…
– Что неужели снова ревизор?
– Хлеще! Лёва Шафран! Попсец – попсовый. Он, кстати та-а-ак закабанел, так что считай к нам идёт полный попсец! Причём едет он СПЕЦИАЛЬНО К ТЕБЕ!!! Просекаешь конъюнктуру?
– Ко мне? Почему ко мне? А откуда он вообще обо мне знает?
– Да тут такой финт! Помнишь, ты после дискотеки диджею Финику по руке гадала? Ну, весь такой контрацептивный, ой, то есть концептуальный, ведёт себя вечно, как Чайковский. Королевна, гомося махровая. Ну, Финик – Фима Никифоров. Он со звёздным мальчиком Шафраном где-то на столичных площадках пересёкся. Ну и рассказал ему, значит, что ты у нас есть – Сивилла из Грязнопупинска. И, мол, всё, что ты ему вещала сбылось, до запятой. Так Шафран подорвался, гастрольный график подкорректировал и специально к нам едет, чтоб с тобой, моя прорицательная, состыковаться. Мне, как лицу приближенному поручено подготовить почву. А я тебя вызваниваю, стараюсь. Ну, чо? Очумела от восторгу, дык нюхни нашатырю! Давай, чтоб, как штык, к семнадцати нуль-нуль была у служебного входа в шоу-центр «Европа». Я тебя везде проведу. Ты ж знаешь, у меня обаяние и пробивные способности, как у щенка ротвейлера. Заодно и концерт на халяву посмотрим.
Погода, не внушающая доверия с самого утра, к обеду испортила к себе хорошее отношение окончательно. Небо затянуло тучами цвета линялых джинсов. Заморосил холодный дождь, такой мелкий, что стало ясно – быстро эта гнусь не кончится. Китикэт про такую атмосферную каверзу говорила: «Погодка называется – займи, но выпей!»
Над автобусной остановкой зиял огромный плакат социальной направленности. Изо рта явно ужаленного парня выплывал белый пузырь с надписью: «Я нашёл выход!» Чуть ниже, видимо пояснение, что же имеется в виду: «Наркомания и алкогольная зависимость!!!» Под портретом нашедшего выход из всех жизненных неурядиц в наркоте и пьянке, продолжение: «Лечение наркомании, алкогольной зависимости и табакокурения, чтобы были здоровы!» Теперь не осталось и сомнения, что пагубные зависимости несчастного обречённого нарка-алканавта будут просто здоровенными…
Словно живое свидетельство того, что подобный выход нашёл не только рекламный юноша, под плакатом, прямо на асфальте, лежало нечто, отдалённо напоминающее человека. Рядом с ним в луже валялось несколько помятых «бич-пакетов» (лапша быстрого приготовления). Бомж непрерывно вёл сам с собой столь занимательный диспут, что даже погодные катаклизмы не отвлекали его от философской дискуссии.
По совету подруги из телевизора я надела свой экстравагантный наряд. Но модная, жутко дорогая футболка была явно не по погоде легка, да и зонтик я в спешке позабыла прихватить. Теперь с грустью наблюдала, как обвисают, превращаясь в мокрые сосульки, мои локоны. Хотя, по словам всё той же теледивы, сейчас мода – чем хуже, тем лучше. Я ощутимо продрогла и, так как спросить было больше не у кого, осторожно поинтересовалась у бродяги, кивая на подъезжающий автобус:
– Скажите, пожалуйста, я на этом автобусе до «Европы» доеду?
– Нет, только до Азии! – Сердито буркнуло одутловатое лицо без определённого места жительства. Он, оказывается, ещё не растерял чувство юмора!
Мне вдруг так захотелось уехать отсюда далеко-далеко, в другую жизнь. Подошедший транспорт, как ледокол, прорезал дождь, который припустил стеной. Казалось, что большой и надёжный корабль уносит в какие-то неведомые страны, где всё по-другому, навстречу мечте, возбуждая неясные надежды на необыкновенные, но обязательно восхитительно крутые перемены. От нервного напряжения меня начинало потряхивать, и я не чувствовала ни холода, ни дождя. Когда Китикэт вела меня подземными тоннелями, о наличии которых под зданием шоу-центра я даже не могла предполагать, у меня уже зуб на зуб не попадал.
– Слушай, Кити, а что если у меня ничего не получится? Вдруг от волнения не снизойдёт? Не откроется дверь в информационное поле… И всё!!!
– Ой, я вас умоляю! У тебя сейчас самая лёгкая задача – блеснуть чешуёй. Мели Емеля – твоя неделя. Знаешь, есть такая профессия – Родину смешить! А ты попробуй-ка через охрану пролезть, да ещё балласт с собой пронести – тебя, коматозную, – вот где настоящее искусство лицедея! Если дверь не откроется – пинком её – и подключай интуицию. А интуиция у нас что? Это способность головы чуять жопой. А этого добра у нас навалом, – с этими словами Китикэт задорно шлепнула меня по заду, что подействовало несколько ободряюще, но следующая фраза обдала жаром. – Всё, пришли!
У ничем не примечательной двери переминалась сплочённая единой целью группа в возбуждённо выжидательной позиции. Миловидный молодой человек, среди ожидающих аудиенции, показался мне знакомым. Он держал одну пушистую бардовую розу на длиннющем стебле, и руки его чуть заметно дрожали. Китикэт постучала шифром, выбивая незамысловатую мелодию. «Царские врата» отворились, внутрь запустили только нас.
Ноги моментально потеряли чувствительность. От обрушившегося звенящего волнения заложило уши, и голос я, наверное, тоже потеряла. Если бы Китикэт не дёрнула меня за руку, я б так и осталась маячить в полуобморочном состоянии, не в силах переступить порог.
В комнате, залитой ярким светом, начинался другой мир. Я словно взошла на трап инопланетного корабля – мне предстояло вступить в контакт с представителем внеземной цивилизации.
На фоне огромного зеркального прямоугольника с опоясывающими его по периметру гирляндами ламп в кресле спиной к нам сидел ШАФРАН!!! Даже со спины я узнала бы его из миллиона. Только у него могли быть такие красивые мужественные плечи и такие блестящие каштановые кудри, спадающие ниже лопаток. В углу комнаты стояли коробки, наполненные пустыми флаконами от парфюма. Я же читала в каком-то глянцевом издании, что перед концертами Шафрана зал опрыскивают духами для создания соответствующего настроения. Ещё подумала – поди брешут!
Большой стол у окна, гримёрные столики, подоконники и даже некоторые стулья были завалены косметикой и апельсинами в различной степени переработки: целые, полуочищенные, в виде кожуры, в консистенции свежевыжатого сока, а также бутылированного покупного нектара. Видимо, на случай, если всех этих запасов все-таки не хватит для удовлетворения бешеного апельсинового голодания Звезды. В атмосфере стоял столь стойкий цитрусовый запах, что распознать аромат вылитого в зал одеколона не представлялось возможным.
Так же в комнате находились два юрких помощника и уже известный ди-джей Финик, коему я и была обязана теперь этим невероятным счастьем. Он же первым отреагировал на наше появление:
– Лёва, вот та, о ком я вам говорил. Её привезли специально для вас. (Меня, оказывается ещё и везли (!) – будто я не мокла целый час на остановке в компании остроумного люмпена) Познакомьтесь, это… – Финик вытаращил глаза на Китикэт. Его выразительный взгляд взывал: «Ну, подскажи, сволочь такая, не помню я, как эту тёлку зовут». Но Кити мстительно взирала сквозь собеседника, бессовестно и даже как-то блаженно улыбалась, будто всю жизнь только и ждала момента, чтоб подставить сотоварища.
Пауза затянулась на несколько томительно длинных минут, в течение которых Шафран продолжал так же буднично новодить марафет, что-то подштукатуривая на своём лице, как будто ему ничего и не говорили вовсе. Но затем герой девичих грёз медленно повернулся на сиденье и начал вставать – именно начал… так как этот процесс занял гораздо больше времени, отпущенного природой, в обыденном понимании. Венценосный повелитель грёз медленно рос к потолку, словно взлетая. Это потом уже, когда артист вышел на сцену, я увидела, что он обут в сапоги на толстенной платформе и каблуках, зашкаливающих по высоте все разумные пределы.
Я не осознавала в том момент, где я нахожусь, во что одет мой кумир (что-то лаковое и поблёскивающее), и вообще – во сне или на яву. На меня сверху, казалось, с самых небес смотрели его невероятно красивые глаза. Огромные, карие, влажные, словно плавающие в голубоватом молоке, сливы. «Ресницы пушистые и нереально длинные. Веки ярко подведены, почти как у Летучей Мыши! И вообще, зачем такой внушительный слой грима?»
– Приятно познакомиться, Лев Шафран, – он пожал мою ладонь одними лишь тонкими длинными пальцами. Они были нежные и прохладные. На какую-то долю секунды я, как и несчастный ди-джей, тоже запамятовала своё имя, но, постепенно приходя в себя, не в силах оторвать взгляда от блестящих библейских глаз, пролепетала:
– Светлана. Здравствуйте, – в горле застрял сухой ком, все слова, которые положено говорить при встрече с предметом обожания, куда-то улетучились. И я сама показалась себе такой нелепой, провинциальной, жалкой и смешной, как драный помоечный котейка, что примазывается в родственники к царственному тигру.
– На первом ряду оставлены места. Посмотрите концерт. После выступления очень жду вас у себя. Надеюсь, нам удастся побеседовать.
– Ясен Арафат! Будем! Свято верю, что и мне удастся урвать несколько драгоценных минут времени, чтоб прославить в веках имя Шафрана по местному телевещанию, из коего я послана со спецзаданием – увидеть короля эстрады и донести до страждущего зрителя несколько звёздных слов о нашем городе? – перебила его плавную тягучую речь своей тарабарщиной Китикэт. На что Шафран, каменея лицом, холодно смазал:
– Конечно… если будет время.
Выйдя их покоев порфироносной особы, мы столкнулись с нацеленными на нас взглядами тяжёлыми, как орудия пролетариата. Нырнув в темноту закулисья, пошли по святящимся стрелочкам на полу, что указывали направление, наверное, в страну чудес. Но фосфорицирующие стрелки указывали в темноте выход на сцену.
– Тормозни. Потусуйся малёха. Я мухой, – сообщила внезапная и непредсказуемая Китикэт и так же внезапно и непредсказуемо растворилась в тёмном жутковатом чреве шоу-бизнеса. Я осталась вдыхать золотую пыль, вздымаемую баловнями Парнаса, с интересом щурясь на ярко освещённую сцену. Оказывается, прожекторы рампы слепят так сильно, что зрительный зал почти не виден, а только ощутим как живая колышушаяся масса, поэтому выступать на эстраде не страшно – можно представить, что стоишь на берегу моря, и никто тебя не видит.
Мои удивительные наблюдения прервал тихий вкрадчивый шепот:
– Добрый вечер. Вы меня не узнали? Мы учимся вместе в академии культуры. Только я по специальности «актёр музыкального театра». Евгений Соловейчик. Вы меня ещё приглашали в вашу группу, подпеть на курсовой постановке. Помните?
Передо мной стоял тот, приглянувшийся мне парнишка, с длинной розой в нервных руках. Да, конечно, теперь я вспомнила его. Он учился на два курса младше, но был довольно популярен в нашем «кульке» из-за волшебного хрустально-чистого голоса, совершенно робертиновского звучания. Его фамилия удивительным образом соответствовала прозвищу или наоборот. Только иногда к этой фамильной кличке добавлялся эпитет – фанатичный, либо Соловейчик-рецидивист, потому как парень полностью был подчинён сверхидее – петь, петь, петь. Ни на одно приглашение украсить мероприятие пением он не ответил отказом. Причём это могли быть как большие ответственные концерты, так и просто студенческие посиделки в общаге. Сейчас он стоял передо мной необычайно взволнованный и торжественный, в костюме при галстуке и в длинном светлом плаще, теребя колючий стебель, будто робкий жених-бессеребренник, явившийся просить руки девушки у её надменных родителей-олигархов.
– Пожалуйста, помогите мне. Я отважился лезть в глаза Шафрану. Потому что от него может зависеть вся моя жизнь. Я знаю, что он член приёмной комиссии в московском училище при консерватории. Я хотел показаться ему, просить совета. Понимаете для меня это очень, ОЧЕНЬ важно. Вы ведь вхожи в этот круг? Да?.. Умоляю, не откажите! Если только будет возможно… представьте меня Льву Валентиновичу.
Я была поражена, но не столько целеустремлённой решимостью Соловейчика, сколько тем, что даже я, отслеживающая каждый шаг своего эстрадного любимчика, не знала таких подробностей – Шафран журит в приёмной комиссии, да ещё он, оказывается, Валентинович.
– Ну, я постараюсь… Н-не знаю, конечно, кка-ак… – замямлила я, готовая расплавиться под палящим мольбой и надеждой взглядом.
Наш обоюдоконфузный диалог прервало явление вселенского масштаба. В нескольких метрах от нас из голубого тумана выткалась фигура Шафрана. Мы замолчали, подавившись словами. И как заворожённые смотрели на призрак оперы. Шафран Валентинович стоял в густой чёрной тени кулис, на самой кромке света и тьмы, готовясь окунуться в океан ярких лучей и всеобщего обожания. Со всех сторон полилась музыка, вполне сгодившаяся бы в качестве фонограммы для хора ангелов.
Вдруг Шафран, не видя нас, затерянных в полупрозрачных занавесях, привычно перекрестился, отточено заученным движением, как умеют только нищенствующие старушонки, что с заутрени до обедни обсиживают ступени храма. Затем трижды краткими выстрелами поцеловав кулон, Шафран приложил его на несколько секунд ко лбу. Мы с Соловейчиком смущённо потупились, будто случайно стали свидетелями некой крайне интимной сцены. Чтоб сгладить неловкую паузу, я уверенно и ободряюще шепнула на ухо юноши:
– Я сделаю все, что в моих силах. Обещаю.
Тем временем певец раскинул руки в стороны, как большая красивая птица свои большие красивые крылья. И полетел в свет…
– Эй! Ты чего тут весь концерт решила проторчать? Так вся жисть мимо пройдёт, – как чёртик из коробочки выскочила Китикэт, – Пошли скорее!
В течение представления я старалась сосредоточиться на ощущении счастья от нереальности происходящего и неотвратимо приближающейся сказки. Но меня почему-то бил мандраж, а в мыслях всё время всплывали огромные глаза Соловейчика, полные стоящих в них, но героически сдерживаемых слёз. Вот кому уж действительно было необходимо знакомство с заезжей звездой и протекция. Ведь, как известно область искусства в нашей стране – царство необъективности и беззакония, где пробивные бездари непременно оказываются на коне, посвящая всю зловредную жизнь делу отмщения за свою бездарность. К чему мне-то было так уж рваться в светлейшие покои?
Но всё же, когда к моему Шафрану на сцену лезли девки с цветами, внутри начинал нервно вошкаться омерзительный сколький ревнивый червячок-эгоист: «Ишь, попёрли! Малолетки тупорылые. Все до противности длиннющие да костлявые! И непременно к нему целоваться лезут. Но только я знаю, каким слоем у него грим наложен, и могу заранее сказать, как вы склеитесь сейчас щеками. Аж чвакнет, отлепляясь! Дурры! Ну, ничего, мы-то с ним сейчас будем иметь рандеву, и ещё неизвестно, до чего договоримся, мож всю жизнь будем душа в душу… А вы верещите под сценой, мочите слезьми подушки. Куда вам всем до меня?!»
Репертуар Шафрана я знала наизусть и ничего нового в музыкальном смысле для себя не открыла, кроме, пожалуй, того, что в записи он звучал гораздо лучше. Перед глазами маячил умилительный, но прозаический визуальный ряд: звездун постоянно потел, запыхавшись, не поспевая за танцевальной группой, путал движения, забывал и переставлял слова песен, которые зал знал лучше его. В выступление вмешивался объективный жизненный фактор: перед нами, как ни крути, не божественный златокудрый Аполлон, а живой человек. Увы, не такой уже молодой, с одышкой, каким-то своим настроением, ошибками, усталостью, и, может даже, расстройством пищеварения. Но от этого «серебряный голос страны» становился ещё роднее, ближе и любимее.
После концерта у входа в царские апартаменты на этот раз, невидимые в прошлое посещение, дежурили два амбала со строгими лицами. Толпа у непреступных дверей увеличилась в десятки раз и напоминала теперь растревоженный улей. Причём, все пчёлы служили репортёрами и настроены были весьма воинственно:
– Слышали, он отказался общаться с прессой.
– Да где это видано?! Ну, никогда ж такого не бывало!
– Это чего выходит, мы с камерами зря тут ошивались?
– Узнать бы кто купил интервью.
– Да частный издатель какой-нибудь… мало ли у нас крысятников…
– До последнего будем караулить.
– Щас погоди, его директор выйдет – всех попрёт. Он же сразу сказал, никаких записей не будет, у Льва Валентиновича важная встреча.
Внутри сердитой пчелиной семейки, зажёванный возбуждённой толпой стоял один спокойно сосредоточенный человек с живым фанатичным взором – Соловейчик. Он стоял – верил в меня, в Шафрана и ждал.
После часа томительного ожидания, к страждущим вышел седой человек с лицом прожжёного карточного шулера. Одним еле заметным кивком в мою сторону, повелел охране пропустить только меня. Гигантские волны ненависти и зависти выплеснули меня в другую жизнь.
От беспорядка в комнате не осталось и следа. Исчез ярмарочный ворох костюмов, от горы апельсинов остался лишь едва уловимый тонкий свежий аромат. Яркий свет заменила одна тлеющая настольная лампа. Цветы без разбору были поставлены по нескольким вёдрам. На гримёрном столике сидели, подаренные поклонницами мягкие игрушки, остывал чай в большом бокале. На диване обмякший, расслабленный полулежал Шафран и нежно теребил свой амулет на толстой цепочке. Поблёкший, ставший обыкновенным, будничным, как сосед из квартиры напротив: