Театр и жизнь. Записки старой провинциальной актрисы

Господи, благослови!

Невозможно понять человеку молодому, желающему скорее повзрослеть и окунуть себя в море – как ему кажется, безбрежное – земной жизни, что жизнь – это несколько мгновений, особо запечатлевшихся прежде всего в сердце.

И вот пошел девятый десяток моей земной жизни, за которую я возношу величайшее благодарение Господу, давшему и позволившему мне перенести все испытания, все беды и «ненастья». И вот на старости лет у меня ощущение, что именно Господь проложил мне всю мою дорогу жизни, оберегая меня и помогая в борьбе со страстями и испытаниями.

И вот пошел девятый десяток моей земной жизни, за которую я возношу величайшее благодарение Господу, давшему и позволившему мне перенести все испытания, все беды и «ненастья». И вот на старости лет у меня ощущение, что именно Господь проложил мне всю мою дорогу жизни, оберегая меня и помогая в борьбе со страстями и испытаниями.

Итак, начнем все сначала?

Я родилась – точнее, мамочка меня родила – в первый день весны. Для этого ей потребовалось два дня мучений. Родилась я восьмимесячной, слабенькой – меньше двух килограмм. Мама лежала в постели, поэтому меня понесли крестить папа и бабушка, при крестном отце – папином друге, тоже Анатолии, – и мамочкиной знакомой Марии – крестной матери.

Папа и бабушка на радостях выпили несколько больше, чем надо бы, и позабыли, что мамочка просила меня назвать Тамарой в честь медсестры, ухаживавшей за ней все двое суток мучений со мной. Поэтому, когда в ЗАГСе их попросили назвать имя ребенка, папа напрягся и выдавил:

– Вроде какой-то цветочек!

Стали вспоминать цветочки:

– Роза?

– Да нет…

– Лилия?

– Не похоже…

– Маргаритка?

– Вот! Вот оно, точно! Маргаритка!

Так меня и записали в метрике: «Маргарита». А Тамарой потом назвали мою младшую сестру.

Итак – родилась я в первый день весны и названа была тоже Маргариткой, первым весенним цветком. А так как я была девочкой доброй, милой и хорошенькой, то взрослые, видя меня, пели песенку: «Маргариточка, цветочек, рано в поле расцвела». Смешно?

2 ноября 2014

Усилиями родителей я быстро крепла. После Пасхи мамочка отвезла меня на природу в Смолеговицы в пяти километрах от станции Молосковицы, находящейся в 100 км от Ленинграда, где в детстве и она вылечилась от болезни легких и где она прожила до одиннадцати лет у добрых бездетных супругов, довольно молодых.

Как и мамочка, в детстве я росла на козьем молоке и чаях из трав, которые приготавливала моя «бабушка» (которой к тому времени было едва сорок лет – ведь мамочка родила меня в девятнадцать лет). И в результате к полугоду мне все давали год и удивлялись тому, что я до сих пор не хожу. «Бабушка» же и «дедушка» (мамочка нежно называла их «тетенькой» и «дяденькой») стали для нас беспредельно любимыми и родными людьми. Они были ингерманландцы – не просто глубоко, а абсолютно верующие люди, на чем взрастили и мамочку.

Какое счастье, что Господь, посетив их, тем самым вошел и в нашу жизнь, в жизнь мою, моих сестер и братика! Конечно, я, как и все мы дети, очень боялась, что «Боженька» накажет меня за проступки, но сколько я себя помню, я никогда не относилась к этому как к наказанию жестокому, т.е. жесткому, и всегда умоляла, как может только ребенок, чтоб не наказывал меня (иногда со слезами) и была просто потрясена тем, что родители даже смеялись над моими страхами – я же воспринимала это так, что Боженька меня услышал и помог.

А бояться было чему. Дело в том, что у отца была «метода» за проступки устраивать порку. А происходило это так:

– Снимай штаны! – говорил он, а сам в это время вытягивал ремень из своих матросских «клешей».

Он был высокий, стройный, красивый, даже очень – это была одна из причин, почему мамочка (как она признавалась) вышла за него замуж. «Хоть дети красивыми будут», думала она, считая себя некрасивой, что было абсолютной неправдой, и отец любил ее до последнего мгновения земной жизни.

Так вот – он служил на флоте в то время, и ремень у него был настоящий кожаный, широкий, с пряжкой. (Забегая вперед, скажу, что именно этот ремень помог нам устроить в блокаду праздничный холодец на столярном клее 7 ноября 1941 года.)

– Снимай штаны!

Как со мной в этот момент не случался родимчик, не понимаю! Трясучка точно находила – и злоба. Он хватал мою голову, засовывал ее себе между ног выше колена, вниз лицом, сдергивал с меня штаны и начинал лупить – сначала в наказание за проступок, a потом, по выражению мамочки, «входил в раж» и настолько терял контроль над собой, что мамочка, которая сначала пыталась его успокоить, подсовывала свою руку под ремень, кладя ее мне на попу. Страшно, но думаю, что это вызывало не просто нелюбовь, но даже ненависть к нему – к родному-то отцу! А он считал, что «воспитывает»

И что же такого страшного могла совершить девочка меньше семи лет от роду? Одно было: мы с братиком спали в одной постели и ночью довольно часто писались (мне семь лет, ему пять), и чтобы не попало, попками сушили постель, а мамочка (чтобы не влетело от отца) просила нас «спать» до его ухода из дома утром, а потом утюгом сушила постель (а мы всё перепирались, кто же из нас это сделал).

Хотя один раз в тринадцать лет я, признаюсь, получила за дело (потом расскажу), но в тринадцать лет девочке снимать штаны – безумный стыд. Меня тогда выпороли по справедливости, в последний раз, и именно после этого он все понял, извинился, и у нас с ним появились почти дружеские отношения.

6 ноября 2014

Мне думается, что настало время написать о родителях. К великому сожалению, мы (я, во всяком случае) знаем очень мало – и не столько потому, то они мало рассказывали, а скорее из-за того, что мы плохо слушали. К сожалению, на данный момент, как говорится, «славим Господа» на этой земле только мы с Тамарочкой – старшая сестра и младшая, вот как сподобил Господь!

Мамочка, например, по скромности своего характера вообще почти ничего не рассказывала. Из ее редких слов о себе я поняла, что дедушка ее, отец Александр, был кантором в соборе Князя Владимира и имел прекрасный баритон, а посему у его дочери, моей бабушки (мамочкиной мамы) было потрясающее сопрано необыкновенно нежного тона. И так как она не гнушалась компаний, то в легком подпитии заливалась, как соловей.

И у мамочки тоже было сопрано удивительной нежности – но опять же по свойству своего характера она редко демонстрировала этот дар, только по очень настойчивой просьбе гостей.

Обычно они с отцом (у того тоже был довольно приятный тенор) пели балладу о моряке, который увидел на берегу красавицу-девицу, которая «шелками шьет платок». И вот этот очень приятный диалог они и воспроизводили:

На берегу сидит девица,

Она шелками шьет платок,

Работа дивная такая,

Но шелку ей недостает.

На счастье ей тут взвился парус,

Моряк на берег пристает.

«Скажи, любезный, нет ли шелку

Хотя б немного для меня?

«О, как не быть! Такой красотке!

Я вам готов всегда служить!

Лишь потрудитесь, дорогая,

Ко мне на палубу мою»

Она взошла; тут взвился парус,

А шкипер шелку не дает

И про любовь в стране далекой

Ей песни дивные поет.

Под шум волны, под звуки пенья

Она уснула сладким сном.

Вот просыпается и видит,

Что море синее кругом.

«Моряк, пусти меня на берег!

Мне душно от волны морской!»

«Проси что хочешь, но не это —

Навек останешься со мной.»

«Нас три сестры: одна за графом,

Другая герцога жена,

А я, всех младше и красивей,

Простой морячкой быть должна.»

«По всей Британии могучей

Я славлюсь сыном короля.

Простой морячкой ты не будешь,

А королевой будешь ты…»

Дома же иногда под настроение мама заливалась «Соловьем» Алябьева и выдавала такое «си-бемоль», а то и «до», какие редко услышишь в опере.

Ну и нам (мне и Ларочке) досталось немного. У меня было лирико-драматическое сопрано (что в какой-то мере передалось и моей дочери, которая закончила вокальное отделение).

У Ларочки был более легкий голос. А вот насчет Анечки и Тамарочки я что-то не припомню – вероятно, по своей вечной занятости пропустила тот период в их молодости, когда они этим занимались. К великому нашему сожалению, Анечка ушла ко Господу, не доживя с нами до сорока лет.

Отец же мамочки, вероятно, погиб в Первую Мировую, т.к. мамочка родилась в феврале 1915 года и бабушкин брат дал ей свое имя – так она стала Ивановна. Об отце же ее мать, моя бабушка, говорила только то, что он был очень хороший человек.

Вот и все, что я могу рассказать о мамочкиных «предках». Девичья фамилия ее была Лебедева.

У отца же моего все было намного сложнее. Я попытаюсь рассказать об этом в следующий раз.

Да! Только что выяснила у Тамарочки, что они с Анечкой тоже пели, но, имея мамочкин скромный характер, – в хоре. От нее же сейчас услышала, что она, оказывается, училась в музыкальной школе. Вот как я была погружена в свою жизнь! В следующий раз попытаюсь объяснить.

Дочь же моя даже начала карьеру певицы под именем Рины Питерской – успешную карьеру, но жизнь распорядилась по-другому. А «питерские» мы потомственные: наш далекий пра-пра-прадед строил Питер и получил свою фамилию из рук самого Петра Великого (ведь прежде у простых людей фамилий не было) за свои золотые руки и мастерство. Петр пожаловал ему также золотую табакерку, которую, к сожалению, бабушка в голодные 1920-30-е годы продала в Торгсин.

Предок наш был оконных дел мастер, потому Петр дал ему фамилию Окóнешников, которая за столетия превратилась сначала в Оконéшников, а потом в Оконéчников. Род нашего предка разрастался – и разрастался его талант. Одна из моих прапрабабушек закончила Институт Благородных Девиц «с шифром», т.е. с отличием, и была учительницей детей Александра III – значит, уже имела дворянское происхождение. Об этом есть книга Ильи Сургучева «Детство Императора Николая II» где черным по белому написано, что ее девичья фамилия была Окóнешникова.

11 ноября 2014

Только что поговорила с Тамарочкой, и она мне читала «Записки» отца. Записки очень подробные, из коих я возьму только некоторое.

Я слушала и потрясалась еще и еще тому, как один, видимо, наиталантливейший человек может породить столько талантливых потомков. Гений Петра это видел и, слава Богу, отмечал, чем помогал взрасти таланту не только этого человека, но и потомков его.

Итак… дед отца был купец первой гильдии, имел магазины шорных изделий. К тому времени Оконéшниковы уже были почетно-потомственные граждане. Отец же моего отца, Леонид Константинович, работал главным кассиром банка Госфондов России. У него до отца было двенадцать детей (отец – тринадцатый, которого бабушка родила в 58 лет). А кроме родных детей, вырастил троих приемных: девочку выучил на белошвейку и мальчишкам дал ремесло в руки.

Жили они на Четвертой линии Васильевского острова дом 17 кв. 20. На такую большую семью, конечно же, в помощь бабушке нанимал и няню с кухаркой.

В 1908 году умер дедушка отца – слава Богу, что не дожил до перемен 1917 года, потому что такие «буржуи», как они, были разорены в пух и прах. В 1918 году отца (Леонида Константиновича) арестовали, и бабушке пришлось распродать все то, что она сумела сохранить – все, что осталось после обысков, – чтобы выкупить его. Но в основном его освобождение произошло благодаря тому, что старший сын Иван в 1917 г вступил в партию большевиков и работал вместе с С. М. Кировым. Леонида Константиновича освободили как отца большевика и отправили в Прикаспийскую низменность принять для сохранения ценности государства.

В 1919 году мать с детьми – Ольгой (1901 г.р.), Леонидом (1907), Евгенией (1909) и моим будущим отцом Анатолием (1912) поехали к Леониду Константиновичу. Дальше отец подробно пишет обо всех приключениях на этом долгом пути. В результате они приехали к отцу больные тифом и только к весне выздоровели.

В августе 1920 года Леонид Константинович умер, и в середине сентября они поехали в Петроград. Там бабушка смогла жить только в двухкомнатной квартирке (бывшей меблирашке). В большей комнате (14 кв. м) она поселила своего сына Константина с женой Марией (1902 г.р.), сама же с Леонидом и Анатолием поселилась в меньшей (11 кв. м). Этот дом располагался по Третьей линии Васильевского острова д. 48 кв. 80, в котором потом прожила свои первые 24 с половиной года, исключая годы эвакуации в Вологодской области (с апреля 1942 по 1 июня 1945 года).

Когда отец женился на мамочке, бабушка отдала им меньшую комнату, сама же переселилась в кухню с дядей Леней.

16 ноября 2014

Я не могу продолжать до тех пор, пока не пойму… Я знаю, т.е. абсолютно уверена, что Господь не посылает испытаний превыше сил. Но почему же, Господи??? когда Тамарочка читает мне записки отца, в коих весь он, с его стилем жизни, общения, отношения к себе и к окружающим, во мне поднимается такая «муть», будто я опять в атмосфере той жизни: отвращение и безысходность, от которой Господь меня спас, дав мне возможность развивать талант, дарованный Им. Надо же! Опять Господь спас! Как и всегда, во всю мою жизнь. И за то, что я испытала это… но почему вдруг все сейчас поднимается такой «мутью»? В то время как я, уже в наши дни, увидев отца безногого разъезжающим по квартире на стуле на колесиках, особенно когда он ездил по кухне от стола к плите и обратно, готовя что-то очень вкусное (свой знаменитый крендель?), мне так стало жалко его, так стыдно за себя! Господи, прости меня и помоги! Именно в ту минуту я это поняла. Как верно говорят, что русская женщина не говорит «люблю», а говорит «жалею».

Так что, Томасенька, ты напрасно подумала, что я не простила отца. Это давно ушло. Господь помог мне понять. Но оказалось, что снова окунуться в ту жизнь не просто тяжело, а страшно – волосы дыбом.

Я помню, как и Ларочка в конце жизни мне сказала (когда я уже все это забыла): «Ты ведь помнишь, как мы мечтали вырваться из дома!» Н-да…

17 ноября 2014

Итак… В школу отец пошел в 1922 году – получается, в десять лет. Значит, в четвертом классе ему было четырнадцать лет, а это 1926 год: год, когда мамочка вернулась из Молосковиц. Ей было одиннадцать лет. Три года она там в Молосковицах училась, а в Питере тоже поступила в четвертый класс. А отца в пятый класс не перевели из-за «неуда» по обществоведению. Неуд он получил за то, что с наслаждением пел на мотив революционной песни:

Смело мы в бой пойдем

За суп с картошкой

И всех жидов побьем

Столовой ложкой!

Так отец с мамочкой оказались в одном классе. Мамочка вернулась из Молосковиц, где все было так просто, натурально, свободно в лучшем смысле слова. Насколько я помню, вместе с ней «на воспитании» находился еще кто-то из ребят. Заповедям бабушка их не учила, но они точно знали, что можно, а что нельзя: знали, что «Господь накажет».

Я помню, как уже летом 1945-го бабушка меня наказывала за что-то, говоря о том, что за это я на том свете буду гореть в огне и что это – что мне показалось особенно страшным – никогда-никогда-никогда не кончится! С этим «никогда-никогда-никогда!» я очень долго жила. Мороз по коже. Дед наказывал нас «вицей» (прутом) или крапивой – вероятно, поэтому и отцовскую порку мама принимала как нормальное воспитание.

Но вот она приехала в город, в совсем другую жизнь. Моя родная бабушка была красавицей, любила гостей и сама с удовольствием ходила в гости. Она великолепно готовила, а человеком была с характером, очень вспыльчивой. Отца мамочки она, видимо, очень любила, поэтому с другими мужьями (четверо, кажется, их было) она легко разводилась. Во всяком случае, что я лично помню, к 1941 году мужа у нее не было. Конечно же, моя мамочка ее – свою мамочку – любила и оправдывала по душевной доброте, но после ставшей ей родной духовной жизни в Молосковицах ей было очень сложно. Вот еще одна причина, почему она вышла замуж рано, благо отец ее очень любил.

А в школе… они не единожды рассказывали такой случай. Отец всеми дурацкими мальчишескими способами выказывал ей свое внимание.

(Кстати, не могу не рассказать. Когда я училась во втором классе в Вологодской области, один мальчик из нашего класса, когда я переходила «протоку», вдруг догнал меня и окунул с головой в воду. А когда я плакала, рассказывая об этом ребятам, они мне кричали: «Так он же в тебя влюбился!» Вот каким образом объясняются в детстве. Так и отец.)

Итак: мамочка была дежурной и, убираясь в классе, в парте отца увидела забытый им шарф (ветхий и грязный). Она взяла его домой, как умела выстирала, высушила и… надушила мамочкиной «Красной Москвой», которую та очень берегла. Затем обернула его красивой бумажкой и перевязала ленточкой. Пришла в класс раньше всех и положила в его парту. Когда же он пришел в класс – опаздывая, как обычно, – то, обнаружив сверток в парте, он бегал по классу, спрашивая у всех: «Чей пакет?»

Подойдя к маме, тоже спросил: «Оля, твой пакет?» «Твой, дурак», – шепнула она. Он развернул, и… амбре «Красной Москвы» разнеслось на весь класс. Вот так!

19 ноября 2014

Только что для меня Тамарочка еще раз «полистала» записки отца. Немыслимо сложный человек. И, вероятно, любовь к мамочке Господь дал ему во спасение. Даже не представляю, что бы с ним было в его жизни, если бы этой любви не было! Она его как бы выправляла, вытаскивала из сложности характера (я так думаю).

С мамочкой же они проучились два года. Отец поступил в ФЗУ (фабрично-заводское училище), а мамочка в школу парикмахеров.

Благодаря талантливой натуре (спасибо предкам!), его приняли после пятого класса, хотя брали туда только после седьмого. Но еще через два года, как пишет отец, они с мамочкой случайно встретились. Это 1932 год – получается, ему уже двадцать. И началось! В обеденный перерыв бежит на свидание на каток, и… а на следующий день приходит на работу с опозданием – и чем дальше, тем больше. Выгоняют его с волчьим билетом. А в стране безработица. Устраивают на завод «Красный силикатчик», с которого – обидевшись на то, что его не отпустили тогда, когда ему того захотелось – он сбежал даже без удостоверения личности, которое пришлось потом добывать через милицию. Затем на завод наглядных учебных военных пособий. Стал сотрудником НКВД. И благодаря помощи дяди Шуры (брата отца, большевика) устроился даже на Лентехфильм мастером по ремонту киносъемочной аппаратуры. Вот так и «летал», не уживаясь нигде. А сердце летело к мамочке.

И вот 29 марта 1933 года – пышная свадьба. Он очень гордился тем, что гости выпили целый ларь (деревянный ящик величиной со стол) водки.

Осенью 1933 года призыв в армию, но т.к. мамочка уже носила меня, его послали учиться в военно-морскую школу связи. А дома 1 марта 1934 года родилась я. И тут началась уже наша общая семейная жизнь.

20 ноября 2014

Сейчас половина шестого утра всего. Но в этом году Господь сподвиг меня ради Христа поголодать, и теперь каждую среду во славу Божию это происходит. Во вторник после обеда (а обедаем мы где-то в первом часу дня) я начинаю, дальше до где-то середины ночь среды пью воду, предвкушая радость от того, что буду только полоскать желудок. Получается полтора суток. И после этого такой прилив энергии, что спать невозможно.

Итак… Я родилась 1 марта 1934 года, а в декабре – кажется – девятого числа – 1936 года родился Боренька. А еще, когда мамочка его кормила (a молока у нее всегда было не просто много, слава Богу, а очень много – подоконник, как самое холодное место (холодильников ведь тогда не было) всегда был заставлен баночками с ее молоком), она опять забеременела. Наши же врачи категорически настояли: аборт – и ни в какую.

Вот так и получилось… сначала меня рожала двое суток, вскоре Боренька родился, и этот аборт – все вместе ее доконало. У нее, как определили врачи, начался послеродовой психоз. Лечили ее в психушке, меня взяла бабушка (мамина мама) – или, как я ее называла, «моя мировая баба», т.к. она всегда угощала меня ромовыми бабами. А Бореньку подкинули в круглосуточные ясли. Когда же мамочку отпускали домой, отец, уходя на работу, оставлял ей еду и говорил: «Лёсенька, ты вот это не ешь, а вот это можно». Дело в том, что она боялась, что отец может или даже хочет ее отравить, поэтому съедала именно то, что он не рекомендовал есть. Лечили ее, конечно же, лекарствами, а когда стало лучше, порекомендовали выйти на работу. Работала она в парикмахерской уже «дамским мастером», как тогда это называлось.

И вот там произошло непредвиденное. Помимо того, что она очень любила эту работу и общение с клиентами, что ей тоже доставляло огромное удовольствие, у нее появилась не то чтобы любовь, а влечение к заведующему парикмахерской – как и у него к ней. И в результате 24 апреля 1939 года родилась Лариска – Лариска-ириска, как она себя называла в младенчестве, а когда ее дразнили, то тихо добавляла, «я холёсая Лаиська-деиська».

Отец принял ее, все зная. Он не мог жить без мамочки, которая к тому же больна была. Но… бешеный характер его, конечно, проявлялся. Лариска чувствовала его неприязнь к себе, и как только он к ней приближался, визжала как резаная.

И однажды, не выдержав, он ее излупил чуть ли не грудную электрическим проводом, который, видимо, оказался под рукой. Бабушка за это решила отдать его под суд. Но мамочка умолила этого не делать, да и он, опомнившись, решил налаживать отношения с Лариской – стал ее прикармливать вкусненьким. И она, свинюшка маленькая, поняла, что после того, как мамочка уйдет на работу, отец ей даст лакомство. Так они и сроднились. Она у нас была «лисичка». Конечно, в жизни бывало всякое, но в дальнейшем, она сама признавалась, он о ней заботился, помогал с бóльшим желанием, чем нам. Вот как сподобляет Господь!

И еще важное – чуть не забыла написать. Дело в том, что у нас в 1937 г была перепись населения и мамочка, уже нездоровая, на вопрос о вероисповедании вслед за всеми остальными повторила: «Неверующая». Вот это-то и оказалось последней каплей, приведшей ее к этой тяжкой болезни.

Впоследствии на каждой исповеди она каялась в том, что сделала аборт, и в том, что отказалась от Господа – так ее это всю жизнь мучило.

22 ноября 2014

Одно хорошо: что я в это время была настолько мала, что ничего этого не видела и не знала. Как только мне стукнуло три года, меня, как тогда говорили, «определили» в детский сад, где я пробыла до весны 1941 год – кроме каждого лета, когда меня – а последние два года и с Боренькой – отправляли в Молосковицы. Лариска же до самого нашего отъезда в эвакуацию пробыла в круглосуточных яслях, что ее и спасло от голодной смерти, т.к. она была всегда очень болезненной.

Когда перед самой смертию ее Тамарочка увидела рентгеновский снимок ее легких, то оказалось, что одного у нее вообще нет! Ларочка ведь работала тоже в парикмахерской и тоже гениальным мастером была. Другие мастера стоят без дела, а к ней всегда очередь: даже те, кто не знал ее еще лично, говорили: «мы к рыженькой». У нее шикарная рыжая коса была. У Тамарочки есть фотографии, где она и с косой, и с распущенными длиннющими густыми рыжими волосами – снялась перед тем, как их отрезать, т.к. сложно было ухаживать за такими. Так вот, вообразите себе химическое «амбре» в парикмахерской, брызги всех средств, полет волос и пыли. А химическая завивка? Да что там говорить… Слава Богу, что Он позволил ей прожить достаточно долгую жизнь, испытать все «прелести» земного существования. В Господа она искренне, как и все мы, веровала, часто истово молилась перед иконой Казанской Божией Матери, которую мамочка после кончины «бабушки» привезла из Молосковиц. Иконой этой благословляли ее с отцом. Потом ее украли во время эвакуации по Дороге Жизни из блокадного Ленинграда… А вот в храм Ларочка не ходила, и когда я ее просила сходить исповедоваться и причаститься, она возмущалась, говоря, что она перед самим Господом исповедуется – мол, причем тут «еще кто-то»…)

Так вот, нас с Боренькой каждое лето отправляли в Молосковицы – видимо, довольно ранней весной. Я помню, как мы жили на «зимней» половине с жаркой русской печкой. И я помню, как «дедушка» приносил из амбара замороженную рябину. Где спала я, не помню, – видимо, на полатях. Боренька спал на печке. Перед сном он говорил, залезая на лежанку, «Деда, какой ноти» («спокойной ночи»). А дедушка отвечал: «Синей, Боренька, синей» – «Какой ноти!» опять повторял Боренька, а дед опять, как будто отвечая на его вопрос, пока не переберет все цвета, доводя его, бедного, до слез. Бабушка сердилась! НО каждый вечер повторялось то же самое.