- -
- 100%
- +
— И остаётся он сам.
Вот.
— Всё?
Для начала.
— Я ожидал чего-то более мистического.
Поэтому и не понимал.
Он повернулся. В комнате никого не было, но иногда присутствие Ма ощущалось настолько отчётливо, что отсутствие физического тела казалось условностью.
— То есть кладбище нужно не потому, что там мёртвые?
Они тоже имеют значение.
— Но не главное?
Для того, о чём мы сейчас говорим, — нет.
— А главное?
Ты.
Дмитрий помолчал.
— Очень удобно. Любой вопрос в итоге сводится ко мне.
Потому что практикуешь ты.
— Логично.
Иногда с тобой случается.
— Ма.
Она рассмеялась.
* * *
Он вернулся к столу. На столе лежала старая индийская тетрадь, которую он уже открывал вчера. Дмитрий достал её снова — на этот раз листал не даты, искал другое.
Нашёл ближе к концу. Несколько страниц были исписаны вперемешку русскими буквами, латиницей и попытками записывать услышанные санскритские слова; он ещё тогда иногда сам не понимал свои записи на следующий день.
В одном месте крупно стояло:
AGHORA
Ниже — стрелка, потом ещё несколько слов, одно зачёркнуто. Ещё ниже:
«не переводить как ужас».
Дмитрий улыбнулся.
— Это я когда написал?
Ты спрашиваешь меня?
— Да.
В Индии.
— Очень полезно.
Ты не спросил когда именно.
— Хорошо. Когда именно?
Не скажу.
— Почему?
Потому что можешь вспомнить сам.
Он перелистнул страницу. Там стояло: «Варанаси». И дата.
Дмитрий посмотрел на неё дольше, чем собирался.
Воспоминание пришло не сразу. Сначала просто запах: дым, нагретая пыль, вода. Потом звук — голоса, незнакомая речь. И ощущение города, в котором смерть не пытались спрятать за красивой дверью.
— Вот откуда.
Ма ничего не сказала.
— Я помню.
Он закрыл глаза, и картинка начала собираться медленно, фрагментами.
Ему было двадцать пять, и он ещё совершенно иначе относился к тому, что видел. Пытался всё классифицировать, подписывать, находить правильное название. Понять, какая традиция к какой относится, кто кого почитает, какая школа древнее, какая практика «настоящая».
Сейчас многие из тех вопросов казались почти детскими. Но без них он бы не пришёл к другим.
— Когда я впервые услышал про связь с тобой, я ведь не поверил.
Не поверил.
— Почему ты мне тогда ничего не сказала?
Ты меня не слышал.
Дмитрий открыл глаза.
Вот это было неприятно. Не потому, что ответ был плохим, — потому что был очевидным.
— Точно.
Он снова посмотрел на слово в тетради.
AGHORA.
Потом открыл ноутбук. На экране стояло:
Aghorācārasantuṣṭā.
Между двумя записями лежало почти пятнадцать лет жизни.
— Забавно.
Что?
— Иногда можно десять лет ходить вокруг одного слова, пока наконец не поймёшь, что оно всё время лежало перед тобой.
Можно значительно дольше.
— Это обнадёживает.
Я не пыталась тебя обнадёжить.
— Я знаю.
* * *
Теперь перевод выглядел иначе. Не проще — глубже.
Дмитрий убрал первые варианты и написал:
«Aghorācārasantuṣṭā — соответствующая природе и пути Агхоры; традиционно: удовлетворённая практикой Агхоры».
Посмотрел.
— Так нормально?
Для заметки — да.
— Наконец-то.
Не привыкай.
Дмитрий сохранил файл. На часах было почти одиннадцать.
— Всё. Хватит.
Хорошо.
— Завтра продолжу.
Нет.
Рука остановилась над крышкой ноутбука.
— Что значит «нет»?
Завтра будет другое.
— Что?
Ма не ответила. Дмитрий подождал.
— Ма.
Тишина.
— Вот это я особенно люблю.
Он закрыл ноутбук, прошёл на кухню, сполоснул кружку и вернулся.
— Мне на работу завтра.
Я знаю.
— И зал вечером.
Возможно.
— Что значит «возможно»?
Никакого ответа.
Дмитрий остановился посреди комнаты. Чем дольше Ма молчала, тем меньше ему нравилась ситуация.
— Куда мы собрались?
Тишина.
— Мы ведь куда-то собрались, правильно?
Наконец голос прозвучал:
Ты хотел понять Агхору.
— Хотел.
Книг тебе недостаточно.
Дмитрий медленно сел на край кровати.
— И что ты предлагаешь?
Я ничего не предлагаю.
— Тогда что?
Готовься.
— К чему?
Узнаешь.
Он несколько секунд смотрел перед собой.
— Когда?
Скоро.
— Очень точное расписание.
Тебе хватит.
— Ма, когда ты говоришь «готовься», мне хотелось бы хотя бы понимать, к чему именно.
Ты всё равно начнёшь собирать лишнее.
— Возможно.
Поэтому и не говорю.
* * *
Дмитрий лёг на кровать, заложив руки за голову.
— Это связано с кладбищем?
Ма промолчала. Он закрыл глаза.
— Значит, связано.
Почему?
— Потому что если бы нет, ты бы сказала «нет».
Тишина.
Дмитрий улыбнулся.
— Я тоже тебя знаю.
Не настолько хорошо, как тебе кажется.
— Но здесь угадал?
Спи.
— Угадал.
Дмитрий.
— Всё, молчу.
Несколько минут он действительно молчал. Потом открыл глаза.
— Ма.
Что ещё?
— А почему сейчас?
Ответ пришёл не сразу.
Потому что раньше ты хотел знать.
— А сейчас?
Сейчас ты готов попробовать.
Дмитрий перестал улыбаться.
Разница была небольшой, всего два слова. Но он её услышал.
Знать.
Попробовать.
До этого вечера Агхора оставалась для него прежде всего текстом, опытом Индии, чужими объяснениями, отдельными практическими фрагментами. Теперь Ма впервые обозначила границу между исследованием и тем, что последует после него.
— Понял.
Нет.
— Что опять?
Поймёшь потом.
Дмитрий выдохнул.
— Иногда ты невыносима.
Знаю.
— И тебя это устраивает?
Полностью.
Он рассмеялся. Потом снова посмотрел на ноутбук: за закрытой крышкой оставался текст с одним длинным санскритским именем.
Aghorācārasantuṣṭā.
Ещё вчера оно было просто строкой среди десятков других.
Что именно собиралась делать Ма, Дмитрий пока не понимал. Но за многие годы успел усвоить одну простую вещь: если она говорила «готовься», вопрос уже был решён. Оставалось только узнать, к чему именно.
Глава 3
Варанаси
В двадцать пять лет Дмитрий впервые увидел Варанаси ранним утром.
До этого город существовал для него в фотографиях, книгах и чужих рассказах. Он примерно представлял Ганг, гхаты, узкие улицы, храмы, дым погребальных костров.
Представление оказалось бесполезным.
Так бывало с Индией постоянно. Можно было заранее узнать температуру воздуха, посмотреть фотографии района, прочитать десяток путеводителей и даже выучить несколько необходимых фраз — а потом выйти на улицу и обнаружить, что самое главное никто тебе не объяснил.
Город не складывался из отдельных деталей.
Он обрушивался целиком.
Голоса, сигналы машин, мотоциклы. Запах специй, дым, пыль. Собаки, коровы. Люди, которые куда-то торопились, хотя со стороны иногда казалось, что никто вообще никуда не спешит.
Дмитрий остановился возле своего дешёвого гостевого дома, поставил сумку у ног и некоторое время просто смотрел.
После перелёта хотелось спать. После дороги хотелось есть. После первого взгляда на улицу хотелось поскорее подняться в номер, бросить сумку и тут же идти смотреть город.
Победило последнее.
Он поднял сумку наверх, умылся, переоделся и снова вышел.
Денег было немного. Поездка вообще существовала только потому, что несколько месяцев до неё Дмитрий экономил почти на всём, брал дополнительную работу, выходил таксовать и каждый раз, когда хотелось потратить накопленное на что-нибудь более разумное, напоминал себе, зачем копит.
Теперь «зачем» находилось вокруг него.
Первое время он постоянно пытался всё запоминать. Потом понял, что не получится, и достал небольшую тетрадь.
На первой странице написал:
Варанаси.
Ниже — дату. Потом долго не знал, что написать дальше. Наконец записал:
«Слишком много всего сразу».
Через полчаса добавил:
«Ничего не понятно».
Ещё через час:
«Надо учить язык».
Позднее эти три строки казались ему почти идеальным описанием первого дня в Индии.
* * *
К Гангу он вышел не с той стороны, с которой планировал: несколько раз свернул не туда, дважды спросил дорогу, один раз неправильно понял ответ и в итоге оказался возле лестницы, которой вообще не было на его карте.
Он спустился.
И остановился.
Река была шире, чем представлялась по фотографиям. На воде двигались лодки, на ступенях сидели люди. Кто-то мылся, кто-то молился, кто-то разговаривал, кто-то продавал цветы. Один мужчина спокойно чистил зубы, глядя на реку, чуть дальше женщина стирала одежду. За спиной звонил колокол.
Дмитрий стоял со своей тетрадью и не понимал, что из этого является религией, что бытом, а где вообще проходит граница между первым и вторым.
Через несколько дней он понял, что именно попытка найти эту границу была одной из его первых ошибок. Здесь она часто просто не существовала.
Он шёл вдоль гхатов медленно, всё хотелось рассмотреть. На некоторые вещи было неудобно смотреть слишком долго. На другие — невозможно не смотреть.
* * *
Первый погребальный костёр он увидел издалека. Сначала заметил дым. Потом людей. Потом огонь. И только потом понял, что именно горит.
Дмитрий остановился.
До этого смерть в его жизни всегда была чем-то, что старались закрыть. Больница, морг, гроб, кладбище, родственники, цветы — последовательность действий, превращавшая смерть в отдельное событие, максимально изолированное от обычного дня.
Здесь рядом продолжалась жизнь. Люди шли мимо, разговаривали, работали. Кто-то нёс чай, кто-то о чём-то горячо спорил. В нескольких десятках метров горело человеческое тело.
Дмитрий стоял значительно дольше, чем собирался. Не из любопытства — скорее потому, что внутри что-то никак не могло уложиться на привычное место.
Он знал, что смерть существует. Конечно, знал. Но знание о существовании смерти и возможность спокойно смотреть на то, как тело становится пеплом, оказались совершенно разными вещами.
— First time?
Дмитрий повернулся. Рядом стоял худой мужчина неопределённого возраста — может быть, лет пятидесяти. Светлая рубашка, старые брюки, сандалии.
Дмитрий кивнул.
— Yes.
Мужчина сказал что-то ещё на английском. Дмитрий разобрал не всё.
— Sorry. Slowly.
Тот повторил.
— You are afraid?
Дмитрий посмотрел на костёр.
— No.
Потом подумал и поправился:
— Maybe. I don't know.
Мужчина улыбнулся.
— Good answer.
И пошёл дальше.
Дмитрий проводил его взглядом, открыл тетрадь и записал:
«Ты боишься? — Не знаю».
Почему-то именно эта короткая беседа запомнилась на годы.
* * *
Первые недели в Варанаси Дмитрий в основном учился смотреть. Не понимать — именно смотреть. Понимание он по привычке пытался добавлять потом.
У него быстро образовался маршрут: утром чай, потом город. Иногда книги, иногда разговоры, иногда просто много часов ходьбы без конкретной цели.
Он пытался говорить с людьми. Английского хватало, чтобы задавать вопросы, но часто не хватало, чтобы понять ответ полностью. Хинди практически не было. Санскрит существовал пока только в виде нескольких знакомых слов и странного ощущения, что однажды ему всё равно придётся его учить.
Это раздражало. Он видел надпись, понимал, что перед ним текст, и не мог прочитать. Для Дмитрия это было почти личным оскорблением.
* * *
Однажды он остановился возле небольшой лавки с книгами. Лавкой её можно было назвать с некоторой натяжкой: книги стояли на полках, лежали стопками на полу, были сложены на стуле, занимали часть стола и, судя по всему, постепенно готовились захватить всё остальное помещение.
За столом сидел пожилой хозяин.
Дмитрий взял одну тонкую книгу, открыл. Деванагари. Несколько слов узнал, большинство — нет.
— Sanskrit?
Хозяин поднял глаза.
— Sanskrit.
— Tantra?
Мужчина протянул руку. Дмитрий передал книгу, тот посмотрел обложку.
— No. Stotra.
— Dhumavati?
Хозяин снова посмотрел на него, на этот раз внимательнее.
— Dhumavati?
— Yes.
Мужчина некоторое время молчал, потом встал и начал искать что-то на верхней полке. Снял две книги, одну вернул на полку, другую положил перед Дмитрием.
— Hindi.
— Sanskrit?
Хозяин открыл её и указал пальцем на страницу.
— Sanskrit. Hindi.
То есть санскритский текст с пояснениями на хинди. Для Дмитрия это было примерно как получить книгу с двумя замками вместо одного.
— English?
Хозяин рассмеялся.
— No English.
— Of course.
Дмитрий купил её всё равно.
В тот же вечер открыл в номере. Пять минут пытался читать, потом десять минут пытался пользоваться словарём, а через двадцать понял, что занимается ерундой, и положил книгу рядом.
Она пролежала там несколько дней. Потом поехала с ним дальше. Позднее — в Россию. Потом снова в Индию. Несколько раз переезжала с квартиры на квартиру.
И только через много лет Дмитрий действительно начал понимать значительную часть того, что когда-то купил почти вслепую.
Слово «Дхумавати» в те годы ещё не означало для него того, что стало означать потом. Он знал общий образ, знал о Махавидьях, читал доступные описания. Но чем больше спрашивал, тем сильнее раздражался: ответы расходились.
Для одного человека она была богиней несчастья. Для другого — отречения. Для третьего — пустоты. Для четвёртого — знания, возникающего после разрушения иллюзий. Кто-то вообще советовал не интересоваться ею без необходимости.
Последнее действовало на Дмитрия противоположным образом. Если ему говорили «туда лучше не лезть», первым вопросом обычно становилось «почему?», а вторым — «что там?».
Это качество впоследствии доставило ему достаточно неприятностей. Но в двадцать пять лет он ещё считал его исключительно достоинством.
* * *
Однажды вечером разговор зашёл об Агхоре.
Дмитрий сидел на ступенях недалеко от реки вместе с двумя людьми, с которыми познакомился несколькими днями раньше. Один был индийцем, второй приехал из Европы и уже несколько лет периодически жил в Варанаси.
Разговор перескакивал с темы на тему. Шива. Садху. Погребальные гхаты. Мантры. Кали.
Потом прозвучало:
— Aghora.
Дмитрий уже встречал слово, но в основном в поверхностных рассказах, где Агхора почти всегда превращалась в перечень самых шокирующих деталей.
Он спросил:
— What actually means Aghora?
Европеец ответил первым:
— Hard to explain.
Индиец покачал головой.
— Not hard. People make it hard.
Дальше пошёл разговор, половину которого Дмитрий тогда понял неправильно. Он это осознал значительно позже.
Но одну вещь запомнил: Агхора не сводилась к внешнему поведению. Не сводилась к кладбищу. Не сводилась к тому, что можно показать туристу и заставить его испугаться.
Дмитрий записал несколько слов. Потом один из собеседников упомянул Дхумавати.
Дмитрий поднял голову.
— Dhumavati and Aghora?
Индиец посмотрел на него.
— Why not?
— I don't know.
— Then learn.
Разговор ушёл дальше.
Всего несколько секунд. Никакого посвящения, никакой великой тайны — просто два слова впервые оказались рядом.
Дхумавати.
Агхора.
В тетради Дмитрий написал между ними знак вопроса. Эта запись сохранилась.
* * *
Он вернулся к тому месту через несколько дней один. Не потому что ожидал найти там тех же людей — просто хотел спокойно подумать.
Было уже поздно. Город становился другим, но никогда не становился полностью тихим: где-то далеко продолжали звучать голоса, периодически проходили люди. От реки тянуло влажностью, а дым погребальных костров смешивался с остальными запахами города настолько естественно, что Дмитрий уже перестал замечать его каждую минуту.
Он открыл тетрадь и нашёл запись:
Дхумавати ? Агхора
Под этим написал:
«проверить».
Потом ниже:
«не верить первому объяснению».
Ещё подумал. Добавил:
«и второму тоже».
Усмехнулся и закрыл тетрадь.
На другой стороне реки почти ничего не было видно. Темнота, вода, огни лодок.
Он сидел долго.
Тогда Дмитрий ещё не слышал Ма. Не слышал сестёр. Не знал, что через пятнадцать лет будет ночью входить на кладбище уже совсем в другой стране и произносить мантру перед тем, как сделать первый шаг за его границу. Не знал, что слово «Агхора», записанное сейчас почти случайно, станет частью его собственной практики. Не знал, что ему придётся изучать санскрит не ради интереса, а потому что однажды чужого перевода станет недостаточно.
Пока всё было значительно проще. Он был молодым мужчиной, приехавшим в Индию на накопленные деньги. У него была дешёвая комната, ограниченный бюджет, плохой хинди, практически отсутствующий санскрит, книга, которую он не мог нормально прочитать, и огромное количество вопросов.
Дмитрия это устраивало. Ответы он рассчитывал найти сам.
Он убрал тетрадь в сумку и поднялся. По дороге обратно купил чай, продавец назвал цену, Дмитрий заплатил. Через несколько метров понял, что заплатил примерно вдвое больше, чем утром.
Вернулся.
— Why more?
Продавец улыбнулся и что-то объяснил. Дмитрий не понял ни слова.
— Хорошо, — сказал он уже по-русски. — Считай, сегодня победил ты.
Продавец продолжал улыбаться.
Дмитрий пошёл дальше. Через десять минут обнаружил, что заблудился, и остановился на перекрёстке трёх узких улиц. Посмотрел налево, направо, назад. Все три варианта выглядели одинаково неправильными.
— Прекрасно.
Никто не ответил. Тогда это было нормально.
Дмитрий достал бумажную карту, попытался найти себя и через несколько минут окончательно убедился, что карта знает о его местонахождении не больше него самого. Пришлось спрашивать дорогу.
До номера он добрался почти через час. Снял обувь, положил книгу, открыл тетрадь и в самом низу страницы дописал ещё одну строку:
«Варанаси невозможно изучать по карте».
Потом подумал и зачеркнул слово «Варанаси». Получилось:
«Невозможно изучать по карте».
Эта фраза ему понравилась больше.
Он выключил свет. За окном продолжал шуметь город.
Дмитрий ещё долго не спал. Думал о реке. Об огне. О слове «Агхора». О странной богине, о которой разные люди рассказывали так, словно каждый видел совершенно другую Дхумавати.
И впервые допустил мысль: возможно, проблема не в том, что кто-то из них ошибается. Возможно, он просто задаёт слишком простые вопросы.
Через пятнадцать лет Ма скажет ему почти то же самое. Но тогда подсказать это было некому, и до мысли ему пришлось дойти самому.
Глава 4
Манали
После Варанаси тишина Манали сначала показалась Дмитрию почти неправильной.
Не настоящей тишиной — город всё равно жил, машины ездили, люди разговаривали, торговцы открывали лавки, из кафе тянуло едой и сладким чаем. Но после Варанаси пространство будто перестало одновременно требовать внимания со всех сторон.
В Варанаси оно всё время находилось в движении: разговаривало, сигналило, торговалось, горело, молилось, ругалось, пахло специями и благовониями. Даже ночью город не позволял забыть, что вокруг продолжается жизнь.
В Манали достаточно было отойти подальше от дороги, и шум оставался где-то внизу.
Дмитрий приехал туда почти без плана. Хотел увидеть горы. Хотел несколько дней пожить в месте, где не нужно постоянно проталкиваться через людей. И ещё хотел спокойно разобрать книги и записи, которые набрал в Варанаси.
Комната оказалась маленькой: кровать, деревянный стол, стул, окно и шкаф, дверца которого закрывалась, только если её слегка приподнять.
Дмитрий попробовал два раза. На третий понял принцип.
— Значит, договорились.
Шкаф возражать не стал.
Он достал из сумки бутылку воды и поставил её на стол, рядом положил тетрадь, словарь и несколько книг. Часть книг была на английском, часть — с санскритскими фрагментами, которые он пока разбирал слишком медленно. Ещё несколько небольших изданий он купил скорее потому, что не хотел потом жалеть, чем потому, что точно понимал их ценность.
На одном из разворотов снова встретилось имя Дхумавати. Дмитрий задержал взгляд.
В Варанаси оно постоянно возникало рядом со смертью, отречением, вдовством, голодом, дымом и тем, что разные авторы называли неблагоприятным. Но рядом же встречались совершенно другие вещи. Свобода. Отказ от иллюзии. Знание, которое появляется там, где больше нечего украшать.
Дмитрий записал на полях:
«Почему одно и то же описывают как наказание и как освобождение?»
Потом добавил:
«Кто решил, что отсутствие удобного обязательно означает зло?»
Эта мысль ему понравилась.
Он закрыл книгу и подошёл к окну. За домами поднимались горы — не как фон: они занимали половину мира.
Дмитрий несколько минут просто смотрел.
Потом надел куртку и вышел.
* * *
В горах найти место, где можно было остаться одному, оказалось гораздо проще, чем в Варанаси. Дмитрий уходил выше по тропе, пока последние дома не оставались внизу. Иногда садился на камень, иногда просто стоял.
В первые дни он всё равно по привычке ждал какого-то события.
Встречи. Знака. Необычного ощущения. Потом понял, что сам превращает поездку в экзамен, который никто ему не назначал.
После этого стало проще. Он начал приходить туда не за ответом, а потому, что мог спокойно сидеть и думать.
В одном из маленьких магазинов ему попались чётки. Разные: дерево, семена, кость, камень.
Дмитрий долго рассматривал их, но купил не самые красивые — взял простые, удобные для руки. Продавец пытался показать ещё несколько вариантов, явно более дорогих.
Дмитрий покачал головой.
— Мне не на стену.
Продавец не понял. Тогда Дмитрий показал жестом перебор бусин, и тот сразу закивал.
На улице Дмитрий ещё раз посмотрел на покупку. Тогда он впервые отчётливо сформулировал для себя правило, которое потом только укреплялось: рабочая вещь не обязана быть красивой для постороннего человека, она должна работать.
Это относилось и к книгам, и к чёткам, и к ножам, и к любым предметам, которые со временем перестанут быть просто предметами.
Пока он этого ещё не знал.
Но привычка уже появилась.
* * *
Санскрит раздражал его всё сильнее. Не сам язык — собственная зависимость от чужого перевода.
Дмитрий находил одно слово в двух книгах и видел два разных значения. Открывал третью — там появлялось третье. Сначала выбирал то, которое казалось логичнее, потом понял, что это плохой способ: логичное для переводчика не обязательно было тем, что стояло в исходной строке.
Он начал выписывать формы отдельно, сравнивать окончания, искать повторяющиеся конструкции. На одну маленькую фразу иногда уходил час, и результатом могло стать понимание, что исходный перевод, который он проверял, в целом был правильным.
Первое время это бесило.
Потом перестало: если час работы подтверждал правильность одной строки, значит, час не был потерян.
Вечерами Дмитрий сидел у окна, пил чай и разбирал по несколько слов. Никакого ощущения духовного подвига не было. Глаза уставали, почерк становился хуже, словарь периодически падал с края стола.
Однажды он полчаса искал значение слова и только потом заметил, что смотрит не на ту строку. Закрыл лицо ладонью.
— Прекрасно.
Никто не ответил. Тогда это по-прежнему было нормально.
Он открыл нужную страницу и начал заново.
* * *
Через несколько недель Манали уже не казался ему противоположностью Варанаси — скорее другим способом показать то же самое.
В Варанаси жизнь и смерть стояли рядом так тесно, что переставали быть абстракциями. В горах исчезало другое — ощущение собственной значительности. На фоне склонов, снега и огромного неба человеческая уверенность в том, что мир обязан объясниться именно ему, выглядела довольно смешно.
Дмитрию это нравилось.
Однажды он сидел выше города, перебирая новые чётки. Не читал мантру — просто двигал бусины пальцами, привыкая к размеру и шагу. Потом достал тетрадь и на странице с записями о Дхумавати написал:
«Не искать удобного объяснения».
Подумал и ниже добавил:
«Если два описания противоречат друг другу, сначала проверить, действительно ли речь идёт об одном уровне».
Эту строчку он потом много раз использует совсем в других исследованиях. Пока она появилась по очень простой причине: Дмитрий устал выбирать между чужими версиями. Он хотел научиться читать сам.