КОД САЛЬВАТОРА ДАЛИ вещее предсказание художника

Пролог. Почему я выбрал Сальвадора Дали для своих книг о разведке

Можно создать сложнейший шифратор. Можно спрятать документы в несгораемом сейфе, окружить государственного руководителя охраной, проверить кабинет на наличие подслушивающих устройств и установить строжайшие правила доступа к секретной информации. Можно построить многоуровневую систему связи, в которой каждое сообщение будет зашифровано, каждый ключ — учтён, а каждый оператор — проверен.

Но невозможно полностью защитить человека от его собственных желаний.

За годы изучения истории секретной связи, шифровальной техники и специальных операций я пришёл к выводу: самым уязвимым элементом любой защищённой системы остаётся человек. Секреты разглашают не только под пытками и не только ради денег. Иногда к предательству ведёт любовь. Иногда — сексуальное влечение, одиночество, тщеславие или желание почувствовать себя значительным. Человек хочет, чтобы им восхищались, чтобы его понимали, чтобы ему доверяли. Он боится потерять близость, переживает унижение, ищет мести или оказывается во власти компрометирующей тайны.

В пространстве между желанием и страхом возникает то, что на языке разведки принято называть «медовой ловушкой».

Такую операцию нельзя сводить к случайному соблазнению. Она начинается с тщательного изучения будущего объекта: его характера, привычек, семейной жизни, интересов, комплексов и скрытых потребностей. Затем определяется слабость, подбирается подходящий партнёр, организуется знакомство, которое должно показаться естественным. Возникают симпатия и доверие. За ними могут последовать интимная близость, эмоциональная зависимость, компрометация и, наконец, управление.

Путь к секрету в подобных операциях выглядит так:

желание — доверие — зависимость — компрометация — управление — информация.

Шифровальная машина защищает сообщение от математика и криптоаналитика. Но она бессильна перед человеком, который знает содержание сообщения, имеет доступ к документам или может передать противнику ключ.

Разведке не всегда нужно взламывать шифр. Иногда достаточно взломать человека, который знает ключ.

Эта мысль стала одной из центральных в моей книге «Шпионаж. Шифраторы и шоколад». Меня интересовала не только техника защиты информации, но и главное противоречие в истории тайных операций: почему самые совершенные системы безопасности оказываются бессильными перед человеческим желанием?

Изображения шифровальных машин, секретных документов и разведывательной аппаратуры объясняли техническую сторону дела, но не раскрывали психологию предательства. Они показывали, как охраняется информация, однако не позволяли увидеть внутренний механизм, заставляющий человека переступить границу дозволенного.

И тогда мне понадобился Сальвадор Дали.

Путь к нему проходил через Зигмунда Фрейда.

Фрейд исследовал бессознательные желания, вытесненные воспоминания, сексуальные импульсы, детские травмы, страхи, сновидения и комплексы. Он показал, что человек не всегда понимает истинные причины собственных поступков. Мы можем считать свои решения свободными и рациональными, хотя ими управляет нечто скрытое — то, в чём мы порой не готовы признаться даже самим себе.

Разведывательная вербовка тоже начинается с психологического анализа. Вербовщик стремится понять, чего человек хочет, чего боится и что скрывает. Но цели психоаналитика и разведчика противоположны. Психоаналитик помогает пациенту осознать внутреннюю зависимость и, возможно, освободиться от неё. Вербовщик старается эту зависимость обнаружить, усилить и превратить в орудие контроля.

Фрейд искал скрытое желание, чтобы объяснить человеку его самого. Разведка ищет то же желание, чтобы получить над человеком власть.

Ещё в молодости Дали увлёкся «Толкованием сновидений» Фрейда, оказавшим огромное влияние на формирование его художественного языка. Подавленные желания, сексуальные фантазии, страхи, фетиши и навязчивые состояния становились зримыми образами. В мире Дали твёрдый предмет мог сделаться мягким, удовольствие соединялось с ужасом, а привычная вещь внезапно приобретала тревожный эротический смысл.

Картины Дали напоминают психологические досье. Они показывают не столько то, что человек сообщает о себе, сколько то, что он пытается скрыть.

Так я нашёл художника, способного передать внутренний механизм «медовой ловушки»: соблазн, запрет, страх разоблачения, эмоциональную зависимость и превращение желания в инструмент управления.

Даже шоколад в названии моей книги был не случайной деталью. Он может символизировать наслаждение, награду, роскошь, подарок и искушение. За внешне невинной сладостью скрывается древний механизм соблазна: человеку предлагают то, перед чем ему трудно устоять.

От шоколада протянулась смысловая нить к «золотому билету» — знаменитому литературному образу Роальда Даля. В его сказке билет открывал двери таинственной шоколадной фабрики. В моём следующем исследовании он получил другое значение: стал пропуском в закрытый мир высшей власти.

Так родился замысел книги «Золотой билет в спальню президента».

Роальд Даль вошёл в историю прежде всего как всемирно известный писатель, автор «Чарли и шоколадной фабрики». Однако до литературной славы он был лётчиком Королевских военно-воздушных сил, служил при британском посольстве в Вашингтоне и участвовал в британской разведывательно-информационной деятельности в Соединённых Штатах.

В той же среде действовал Иэн Флеминг — сотрудник британской военно-морской разведки, впоследствии создавший Джеймса Бонда. Даль и Флеминг принадлежали к кругу британцев, чьи задачи в военном Вашингтоне не ограничивались официальной дипломатией. Их пути пересекались в пространстве, где пропаганда, сбор политической информации, личные связи и разведывательная работа составляли части единого механизма.

Роальд Даль общался с влиятельными представителями американской элиты, наблюдал за настроениями в высших кругах и передавал в Лондон политические сведения и оценки. Его история показывает, что информация добывается не только в кабинетах и не всегда находится в документах с грифом секретности. Иногда значительно больше можно узнать во время светского приёма, в частной гостиной или в доверительном разговоре с человеком, который на несколько минут перестал быть политиком и позволил себе говорить откровенно.

Вашингтон военных лет был не только миром официальных кабинетов и дипломатических документов. Он превратился в один из важнейших центров противоборства разведок. Здесь действовали британские, советские, немецкие и другие специальные службы. Союзники обменивались информацией и одновременно старались проникнуть в тайны друг друга. За внешним единством антигитлеровской коалиции скрывалась борьба за политическое влияние, военные технологии и послевоенное устройство мира.

Главной тайной эпохи становилось атомное оружие.

Спальня президента в названии моей книги — не только физическое место и не попытка привлечь читателя сенсацией. Это образ наиболее закрытого пространства власти. Там государственный деятель остаётся без официальной маски. Туда не допускают иностранных дипломатов, но туда могут проникнуть любовь, ревность, доверие и человеческая слабость.

Президент защищён государственным аппаратом. Его интимный круг иногда защищён значительно хуже.

В книге «Золотой билет в спальню президента» я предложил документально обоснованную авторскую версию разгадки одного из малоизученных эпизодов атомного шпионажа. Споры вокруг его обстоятельств продолжаются на протяжении десятилетий. Меня интересовало не только то, кто мог получить доступ к сведениям, но и каким способом это произошло, через какую цепочку контактов прошла информация и какую роль в её передаче могли сыграть личные отношения.

Отдельное место в этом расследовании занимает проект «Венона» — многолетняя американская программа изучения перехваченных советских шифрованных сообщений. Её результаты стали одним из важнейших источников сведений о деятельности советских разведывательных сетей в годы Второй мировой войны и в начале холодной войны.

Принято считать, что успех американских криптоаналитиков стал возможен вследствие повторного использования советской стороной части страниц одноразовых ключевых блокнотов. В теории такой шифр при соблюдении всех правил не поддаётся математическому вскрытию. На практике ошибки в производстве и использовании ключевых материалов создали уязвимость.

Но техническое объяснение — ещё не вся история. В своей работе я поставил вопрос о реальной, а не созданной позднейшими пересказами степени надёжности советской шифрованной связи. Что в действительности смогли прочитать американские специалисты? Какова была полнота этих материалов? Какие выводы подтверждаются документами, а какие возникли позднее в результате политической и историографической интерпретации проекта «Венона»?

Ответы следует искать на пересечении криптографии, человеческого фактора и борьбы за атомные секреты.

Постепенно три темы соединились в одну историю.

Первая книга показывала человека как слабое звено защищённой системы. Вторая исследовала близость к власти как возможный канал получения секретной информации. Теперь предстояло обратиться к коммуникациям государства — телефонным линиям, подводным кабелям, шифровальным машинам и сообщениям, от тайны которых мог зависеть исход войны.

Одним из художественных ключей к этой истории стал знаменитый «Телефон-омар», созданный Дали в 1936 году по заказу британского мецената Эдварда Джеймса. Телефон и омар образовали парадоксальный предмет, в котором соединились эротика, интимная связь и скрытая опасность.

Телефон переносит человеческий голос через расстояние. По нему можно говорить о любви, передавать приказ, назначать тайную встречу или раскрывать секрет. Интимный разговор способен стать объектом прослушивания, а линия связи — каналом утечки.

Омар добавляет образу морское и чувственное измерение. Он обитает в глубине, скрытой от человеческого взгляда. Спустя десятилетия по морскому дну будут проложены кабельные линии, несущие важнейшую военную и государственную информацию. Сами эти линии станут объектами тайных операций.

В начале 1970-х годов американская операция Ivy Bells продемонстрировала, что даже подводный кабель, считавшийся защищённым морской глубиной, можно обнаружить и тайно прослушивать. Специально оборудованная американская подводная лодка проникла в Охотское море, где на советскую линию связи было установлено устройство съёма информации.

Дали, разумеется, не мог знать об операции, начавшейся более чем через три десятилетия после создания его объекта. И всё же «Телефон-омар» удивительным образом соединил секс, связь и море — три элемента, которые впоследствии встретились в реальной истории разведки. Поэтому этот предмет кажется мне не только художественной провокацией, но и предчувствием будущего.

Через три года телефон снова появился в произведении Дали. Теперь его роль изменилась.

В 1939 году художник написал «Загадку Гитлера». На картине мы видим телефон с оборванным проводом, каплю, свисающую из трубки, фотографию Гитлера на тарелке, зонт и пустынный пейзаж. Эротический объект превратился в политический символ. Связь оказалась нарушена. Из неё словно вытекало её содержание.

Особенно поразило меня английское название картины — The Enigma of Hitler.

Слово enigma означает «загадка». Но этим же именем называлась немецкая шифровальная машина, которой Третий рейх доверил свои секретные сообщения.

Через несколько лет разведывательные сведения, полученные союзниками в результате чтения части немецких шифрованных сообщений, будут распространяться под грифом Ultra и станут одним из важнейших источников военной информации. Дешифрование не было непрерывным и всеобъемлющим: союзники читали не все сообщения, а успех зависел от захваченных материалов, работы польских и британских криптоаналитиков, технических средств, ошибок немецких операторов и множества других обстоятельств. Тем значительнее оказался конечный результат.

Значение Ultra признавали руководители союзников. По позднейшему свидетельству, после победы Уинстон Черчилль сказал королю Георгу VI:

«Именно благодаря Ultra мы выиграли войну».

Эту фразу следует воспринимать как эмоциональную оценку, а не как точный расчёт вклада радиоразведки. Более осторожный исторический вывод принадлежит сэру Гарри Хинсли — участнику работы Блетчли-парка и официальному историку британской разведки. По его оценке, Ultra могла сократить войну в Европе на срок от двух до четырёх лет.

Подобные оценки остаются предметом дискуссий. Победу определили не только шифры: её обеспечили солдаты и офицеры союзных армий, промышленная мощь, сопротивление народов оккупированных стран, огромные жертвы Советского Союза, стратегические решения и материальные ресурсы. Однако способность союзников читать часть секретных сообщений противника, несомненно, стала одним из важных факторов поражения нацистской Германии.

Я не утверждаю, что Дали располагал сведениями о немецкой шифровальной системе или мог предвидеть будущую работу Блетчли-парка. Для такого заявления у нас нет доказательств. Искусство предсказывает будущее иначе, чем разведывательная служба. Художник способен почувствовать скрытые процессы своей эпохи и создать образы, полный смысл которых обнаруживается лишь после того, как предчувствие становится историей.

Телефон на картине можно прочесть как канал секретной связи. Оборванный провод — как нарушение коммуникации. Каплю — как утечку информации. Зонт — как указание на Великобританию, где возникнет главный центр дешифровальной работы союзников. Фотографию Гитлера на пустой тарелке — как образ диктатора, чьи приказы перестали быть полной тайной для противника.

Совпадение ли это? Ретроспективная интерпретация? Или проявление особого художественного зрения?

Я выбрал Сальвадора Дали для своих книг потому, что он лучше многих понимал природу человеческой тайны. Его образы помогли мне рассказать о сексуальной вербовке, проникновении в интимный круг власти, борьбе за атомные секреты и уязвимости каналов связи.

Фрейд изучал желания, скрытые от самого человека. Дали превращал эти желания в искусство. Разведка превращала их в оружие.

Однако «Загадка Гитлера» ставит перед нами новый вопрос. Мог ли художник почувствовать не только тайные желания отдельного человека, но и будущую утрату тайны целым государством? Предвидел ли Дали, что одним из факторов поражения нацистской Германии станет способность союзников читать часть её секретных сообщений? Или мы сами, зная историю Enigma, Блетчли-парка и Ultra, наделяем картину пророческим смыслом?

Чтобы приблизиться к ответу, нам предстоит расшифровать не немецкую машину.

Нам предстоит расшифровать картины Сальвадора Дали.

Под обложкой первой книги:

«Шпионаж. Шифраторы и шоколад»

Исследование сексуальной вербовки, «медовых ловушек», шифровальной техники, человеческой уязвимости, новой версии Карибского кризиса и кто стал основателем научно - технической разведки в мире.

Под обложкой второй:

«Золотой билет в спальню президента»

Исследование деятельности Роальда Даля в военном Вашингтоне, интимного круга высшей власти и борьбы за атомные и криптографические секреты, которые изменили политическую карту мира.

Внизу страницы:

«Энигма Дали» продолжает это расследование, соединяя психологию вербовки, искусство Сальвадора Дали, историю Enigma, разведывательную систему Ultra и атомный шпионаж.

Глава 1. Ребенок с именем мертвого брата

Прежде чем научиться создавать двойные изображения, Сальвадор Дали сам стал двойным изображением.

Один ребенок умер. Другой получил его имя.

Эта формула звучит почти как литературная выдумка, созданная задним числом для биографии сюрреалиста. Однако в семье Дали действительно существовал первый Сальвадор — мальчик, родившийся в октябре 1901 года. Он не дожил до двух лет и умер в августе 1903-го. По наиболее распространенной версии, причиной стало инфекционное заболевание желудочно-кишечного тракта. Менее чем через год после его смерти, 11 мая 1904 года, в каталонском городе Фигерасе родился второй сын.

Его тоже назвали Сальвадором.

В этом имени уже жила чужая память. Оно должно было сохранить утраченное, восстановить разорванную семейную линию и, возможно, утешить родителей. Но для второго ребенка имя могло стать первым вопросом, на который не существовало однозначного ответа: кого любят взрослые, когда произносят слово «Сальвадор»?

Его самого — или того, первого?

Спустя годы Дали превратил историю умершего брата в один из главных мифов собственной жизни. Художник рассказывал, что родители отвели его на кладбище, показали могилу первого Сальвадора и объявили, что он является его реинкарнацией. По его словам, тогда ему было около пяти лет. Эту сцену многократно воспроизводили биографы, искусствоведы и психологи. Она казалась готовым объяснением будущего Дали: его одержимости двойниками, страха исчезновения, неутолимой потребности выделяться и превращать каждый публичный выход в доказательство своей исключительности.

К воспоминаниям Дали, однако, следует относиться осторожно.

Он был не только героем собственной биографии, но и ее режиссером. В автобиографических книгах реальные события свободно соседствуют со сновидениями, фантазиями, провокациями и намеренно созданными легендами. Дали не просто вспоминал прошлое — он перестраивал его в соответствии с образом, который хотел предъявить публике.

Поэтому рассказ о посещении могилы нельзя считать документальным свидетельством. Возможно, родители действительно говорили о сходстве сыновей. Возможно, мальчик видел надгробие, на котором было высечено его имя, и позднее превратил этот опыт в тревожную семейную драму. Не исключено и другое: уже взрослый художник усилил значение эпизода, обнаружив в нем идеальное объяснение собственной личности.

Но основной факт не вызывает сомнений: прежде имя Сальвадор уже принадлежало другому сыну.

И второму предстояло сделать его своим.

Имя как зеркало

Полное имя будущего художника звучало торжественно: Сальвадор Доменек Фелип Жасинт Дали-и-Доменек. Имя Salvador в переводе с испанского означает «спаситель». В семье, недавно потерявшей ребенка, такая символика приобретала особую, почти болезненную силу. Новый сын становился спасением от горя, но одновременно оставался связан с тем, кого должен был заменить.

Одна семейная трагедия, конечно, не может исчерпывающе объяснить ни характер Дали, ни его художественный метод. На него влияли темперамент, отношения с родителями, каталонская среда, художественное образование, знакомство с авангардом и сознательная работа над публичным образом. И все же история умершего брата дала художнику систему образов, к которой он возвращался на протяжении всей жизни.

Ребенок, знающий о своем мертвом тезке, способен ощущать себя продолжением чужой судьбы. В зеркале он видит собственное лицо, но семейная память словно помещает за ним другое. Сходство становится не только знаком родства, но и угрозой: где заканчивается первый Сальвадор и начинается второй?

Возможно, внутренне освободиться от такого двойника можно было лишь одним способом — стать настолько непохожим на окружающих, чтобы само сравнение потеряло смысл.

Именно так впоследствии Дали начал выстраивать себя.

Его эксцентричность нередко воспринимают как набор удачных рекламных приемов: закрученные усы, трость, широко раскрытые глаза, вызывающие заявления, неожиданные костюмы и рассчитанные на скандал появления перед публикой. Коммерческий расчет здесь, несомненно, присутствовал. Дали прекрасно понимал устройство общественного внимания и задолго до эпохи социальных сетей превратил собственное имя в узнаваемый бренд.

Однако за этой демонстративностью можно увидеть и более ранний импульс — страх быть стертым.

Если незаметного ребенка легко принять за продолжение умершего брата, ему остается стать незабываемым. Если обычное лицо способно затеряться среди других, его можно превратить в маску. Когда само существование кажется не вполне надежным, внимание окружающих приобретает особую ценность.

Фраза «Я — Дали» становится в таком случае не представлением, а формулой самосохранения.

В 1963 году художник написал «Портрет моего умершего брата». К тому времени прошло шесть десятилетий со смерти ребенка, которого он никогда не видел и мог знать только по семейным рассказам, фотографиям и собственным фантазиям. Лицо на полотне возникает из множества темных и светлых точек. Оно то складывается в единый образ, то распадается, приближается и вновь ускользает.

Картина не дает уверенности, кого именно мы видим. Первого Сальвадора? Второго? Воображаемого брата, прожившего долгую посмертную жизнь в сознании художника? Или самого Дали, который пытается отделить собственное лицо от лица мертвеца?

Двойное изображение, ставшее одним из главных приемов его зрелого творчества, здесь оказывается больше, чем живописной техникой. Оно возвращает зрителя к исходной семейной загадке: один человек может присутствовать внутри другого, не совпадая с ним и не исчезая окончательно.

Отец порядка

Отец художника, Сальвадор Дали-и-Куси, служил нотариусом в Фигерасе. Его профессиональная территория состояла из документов, подписей, печатей и юридически установленных фактов. Нотариус подтверждает личность человека, удостоверяет подлинность и закрепляет права. В его работе имя должно точно соответствовать владельцу, а запись в реестре — исключать двусмысленность.

Сын выбрал противоположную территорию.

На его полотнах предметы утрачивают привычные значения. Часы становятся мягкими, лица превращаются в пейзажи, человеческие тела распадаются на ящики, а тени порой выглядят убедительнее тех, кто их отбрасывает. Там, где отец заверял реальность подписью и печатью, сын подвергал сомнению саму возможность ее удостоверить.

Сальвадор-старший обладал сильным характером, придерживался свободомыслящих и антиклерикальных взглядов, ценил профессиональную респектабельность. От сына он ожидал разумного поведения и достойного будущего. Дали нуждался в его признании, но одновременно стремился испытать на прочность каждую установленную им границу.

Их конфликт станет одной из центральных драм жизни художника.

В детские годы отец поддерживал увлечение сына живописью и не препятствовал его образованию. Однако по мере того, как поведение молодого Дали становилось все более вызывающим, напряжение нарастало. К творческим разногласиям добавились публичные скандалы, провокации и отношения с Галой. Разрыв оказался особенно болезненным потому, что за бунтом сохранялась глубокая эмоциональная зависимость.

Нельзя утверждать, что Дали стал сюрреалистом исключительно в знак протеста против отца. Но в лице Сальвадора-старшего он получил идеального оппонента — представителя порядка, убежденного, что реальность подчиняется правилам. Искусство сына раз за разом доказывало обратное.

Мать и первое убежище

Если отец олицетворял требование и запрет, мать, Фелипа Доменек, была для Дали источником тепла и защиты. Она поддерживала его интерес к искусству, терпимо относилась к странностям сына и, по свидетельству самого художника, верила в его дар.

Детская уверенность в собственной исключительности редко возникает из пустоты. Кто-то должен первым посмотреть на несовершенные рисунки ребенка так, будто перед ним будущие шедевры. Кто-то должен убедить его, что воображение заслуживает не наказания, а внимания. Для Дали таким человеком, по всей видимости, была мать.

В 1908 году в семье родилась дочь Ана Мария. В юности она стала одной из самых близких спутниц художника и часто ему позировала. На ранних портретах еще нет той агрессивной фантастики, которая позднее сделает Дали знаменитым. В них царят тишина, средиземноморский свет и внимательное отношение к человеческой фигуре. Ана Мария предстает не символом и не частью сложной аллегории, а живым присутствием — человеком из реальности, которая пока сохраняет устойчивость.

В дальнейшем отношения брата и сестры испортятся. Близость уступит место обидам и взаимным обвинениям. Но в юные годы семья предоставляла Дали первые модели, лица и сцены для наблюдения.