Отрезки

Два самых важных дела

Два самых важных дела – помолиться и послушать хорошую музыку.

В молитве ты скажешь всё, что не скажешь другому человеку, попросишь для себя самое важное, самое главное.

Ближе всего к молитве обращение к маме, когда тебе совсем мало лет, когда ты только познаешь мир и людей. Когда первые обиды рушат этот мир в отчаяние, в слёзы. Ты даже не спрашиваешь у мамы, что же теперь делать. Ты просто говоришь о самом факте, о смысле обиды. А уж мама тебе подскажет. Обязательно подскажет, она ведь всё может!

Так и в молитве. Ты не спрашиваешь Господа Бога, что тебе делать, ты просто молишь – помоги, Господи!

Бабка Паня, Прасковья Кузьминична молилась много, читала много. Иногда молилась всю ночь. Она до революции закончила церковно-приходскую школу в Марково, знала все молитвы наизусть.

Кто-то со зла нет-нет, да и скажет: «Сектантка». А она всё потом говорила -какая, мол, я сектантка. Обижалась на это слово. Так и повторяла несколько раз про себя, вроде как удивлялась. И книги у неё были толстенные, в деревянной обложке. И обычные книги читал, газеты.

Младшего брата покрестила сама, всё умела.

Так что и мы все крещённые, хотя отец был коммунистом. Не видели наши предки в этом противоречия – ну партия и партия, а Бог он всё равно присматривает. И церковные праздник все отмечали.

И как-то раз мы с ней съездили в настоящую церковь в Арзамасе – огромная, красивая. Двести с лишним километров дороги на перекладных только в одну сторону. Ближе церквей не было. А билетов-то на автобус нет.

Приехали в Горький, пришли в кассу на автовокзале, а там народу видимо-невидимо, а мест в автобусе нет. Она в слёзы – куда я ребятишками-то денусь в городе? Так она радовалась, когда и билеты добрая тётенька в окошке достала, и когда в церковь пришли!

Так и жили с песнями, да молитвами.

Не застал я голода. Иногда мама делал крошонку – это когда в тарелку с молоком нащиплет белого хлеба – ох и вкусно! Уж не знаю, где они доставала муку и прочие дела. Но пироги – с брусникой, с грибами, с картошкой – были всегда. А разве найдёшь нынче своё домашнее сливочное масло? А сметану? Масло-то просто золотое, солнечное, и запах и вкус совершенно не тот.

Я сбивал его. Все руки уже болят, терпения уж нет, а оно не сбивается и не сбивается.

Глянешь искоса на бабку – может она видит, что мне надоело же сбивать, вдруг скажет, сама, мол, досбиваю. Нет! И трясёшь это проклятую бутыль! Ну и вот комок, наконец-то, появился. Всё, я пошёл гулять, бабка!

«Бабка» у нас вместо «бабушка», а «дедко» вместо «дедушка».

Может из-за бабкиных молитв у меня такие мягкие воспоминания про свою деревенскую жизнь? Молитва она же веками живёт.

Это же самые важные дела – помолиться и послушать хорошую музыку.

Кто-то начнёт – какая в деревне хорошая музыка? Откуда? А вот такая!

Отец радиолу «Муромец» купил ещё до моего рождения. Пластинок две коробки. А потом мамин брат Юрий Иваныч пришёл с Черноморского флота и привёз в подарок две тоненьких, гибких пластинки – на одной Высоцкий, а на второй – «Поёт морзянка за стеной весёлым дискантом» и «Здесь одни пингвины прежде жили». Как эта морзянка мне нравилась! Может и захотел тогда стать моряком? Как же красиво пел Трошин! «Четвёртый день пурга качается над Диксоном…». А ещё маме Юра привёз платок из Египта, ох и красивый!

А отец играл на гармошке, у него любимая песня «По диким степям за Байкалом» – это он так пел «За Байкалом». И бабка всегда её очень внимательно слушала, тоже нравилась.

Она не пела, не помню ни разу. Только молитвы таким приятным распевом: «Присущему во гробе живот даровал».

А мама пела всегда.

Пела, когда мыла посуду, когда шила, или вязала. У неё самая любимая «Жила там когда-то давненько девчонка по имени Женька». Она красиво пела, очень красиво. Ещё «Ой ты, рожь! Я без рыданий слушать эту песню не мог.

А меня всегда просила спеть «Мамину пластинку». Помните: «Мамина пластинка, выщербленный край»?

Мы как-то легко запоминали музыку, именно музыку, а не только песни. Я хоть сейчас смогу спеть арию мистера Икса. Или Мефистофеля: «Лю-ди гиб-нут зааа металлллл».

Думаете, коль в деревне, то кроме журнала «Крокодил» ничего и не видели тогда? Так ведь к нам в деревню и областной драмтеатр приезжал, а в районном Ковернино кто только не был! Вот – Алексей Смирнов, Федя. Моргунов- Бывалый. Борис Штоколов.

А мама выписывала «Кругозор и кучу других журналов. Мало кто помнит журнал «Сельская молодёжь», а там ведь тоже были гибкие пластинки, даже побогаче в репертуаре. Например, рок-опера «Орфей и Эвридика: «Орфей полюбил Эвридику – какая старая история!». Градский: «Не знаю, как тебя зовут, с кем ты живёшь, не ведаю».

Да уроки музыки в школе очень любили, там же двойки не ставили. А учитель Владимир Григорьевич был очень музыкальным!

Вот оттуда и знали всё это.

Это уж потом, когда стал учится в Ленинграде я стеснительно пытался выговорить перед городскими: «Дип Пёрпл». А они: «Да не стесняйся, завтра мне чувак их диск привезёт». Да, таких дисков в деревне было не достать. Зато я знал наизусть песни «Битлз».

Хорошая музыка она и в городе, и деревне хорошая.

И молитва.

Два самых важных дела – помолиться и послушать хорошую музыку.

Боженька

Что удивительно? С верой всякие бездельники и наглецы борются всегда. Я даже не говорю про свою жизнь, но почитаешь, поговоришь, поузнаёшь и сразу ясно – всю жизнь безбожники бьются с верой. Почему вот не наоборот? «Боженька накажет» – говорила бабушка.

А вера всё равно жива, здорова и непреклонна. В чём тут загадка, я не знаю.

Вот староверы у нас есть – никакой поддержки от государства, а живут такие верующие уже сотни лет. И хранят. И множат. И вызывают гордость, удивление и надежду.

Как так получается? Боженька накажет!

Моя бабушка – православная. Как и я, как и моё отец, мама, деды. Бабушка при царе закончила церковно-приходскую школу, хорошо читала, писала и знала огромное количество молитв. Она очень почитала символы церкви. Почитаю и я. Но не буду про себя рассусоливать, не очень хорошо это про себя хвастать.

Бабушка Прасковья застала начало 20-го века, красоту новых церквей, всё это помнила и знала. Потом было время богоборчества, церкви ломали и переделывали. Церкви-то строили очень добротно, вот они и годились на всякие нужды – и клуб, и котельная, и склад, и какой-нибудь штаб народной дружины.

Но мой отец, коммунист, был бабушкой крещён, знал молитвы! Власть говорила: «Не положено!». Ну хорошо, не положено, так не положено. Нельзя, так нельзя. И крестился втихаря, и верил, не очень пугаясь окриков – ну чего с власти-то взять, работа такая. А у нас Вера.

У нас в доме в красном углу всегда был иконостас. Иконы красивые – «золотые», медные, с голубой красочкой. А чуть ближе стол, как положено. Сидим под иконами с братом и вот хохочем-заливаемся. Бабка Паня (у нас говорят не «бабушка», а «бабка». Дедко) нам грозит – не гневите Боженьку, что вы так расшумелись! А нам ещё смешнее. Ну кто нас накажет-то, папа-то на работе, а бабка добрая! И тут от иконостаса отрывается палочка и падает нам обоим по кумполу! Потихоньку нас Боженька наказал, напомнил, но как-то всю жизнь помню это и не могу выбросить старую икону, не могу и всё тут. Боюсь.

Иконы у нас разные. Старинные. На одной нацарапано «Евдоким Макаров-Курочкин Михаил Архангел…» и дальше неразборчиво. Год 1862. Икона моего прадеда. Так иконописцы оформляли бухгалтерию на изготовление икон – царапали ножичком на обратной стороне доски. И я представляю, как Евдоким Макарыч выбирал сюжет иконы, выбрал «Чудо в Хонех», доставал деньги, ждал, интересовался. Может кто болел тогда и так хотел помочь больному мой прадед, трудно теперь сказать. И вот прошло две, а может и не две, с десяток войн, а икона та жива.

Есть иконы золотистые-золотистые. Бабка Паня их раньше чистила каким-то вонючим составом, они блестели. Бабки давно нет, никто не чистит иконы, а они всё раво блестят. Вот не запомнил я тот состав.

Есть иконы тяжёлые, металлические. Ого – килограмма по два будут! Они подкрашены голубой красочкой, говорят, что у нас от старообрядцев такая традиция так и сохранилась – подкрашивать голубым.

Иконы разнообразные. Икона – это ведь для нас очень важно. Они такие же разные, как и мы сами по себе. Если чуть подзадуматься над этим иконным символом, то уж очень глубокая мысль получается. Вот, например, получается, что самая старая вещь в доме у нас – икона, да ещё книги церковные в деревянной обложке, их много. Всё остальное сгнило, сгорело, исчезло, забыто.

Виталий, Михаил Ефимович, Прасковья Кузьминична, мама, я, Галя, Валя, вверху тётя Аля Самсонова (Курочкина), Фёдор Ефимович и Валерка на шее.

Уйду когда-то и я. А икона Михаила Архангела «Чудо в Хонех» сохранится. И сохранится медный тяжеленный крест. Ого, нет, не два, а точно три кэгэ! И перейдёт моим потомкам. И так будет очень и очень долго, почти вечно, хотя Господь Бог не разрешает вечное существование без перемен к лучшему. И никто не знает, где они закончат своё путь, не известна их дорога.

Нет, невозможно одному человечику придумать такой силы веру и воплотить её в жизнь. И даже сотне таких настойчивых. Это просто нереально! И разветвить эту веру на несколько огромных потоков. И связать это с надеждой, с поклонением, с желанием, чтоб твои дети тоже верили в это.

Да просто икону нарисовать и то страшно. Ну попробуй без благословления, коль ты такой смелый! Руки-то задрожат, кисточка-то выпадет. Накажет Боженка-то!

Дядя Афоня, лесник

«Привет, Ефимыч!» – это дядя Афоня, наш лесник. Нет, не так, он говорит: «Прив-е-е-ет, Ефимыч!». В городе лесничий, а у нас лесник – человек в деревне очень важный, уважаемый и нужный. От него зависит и сколько ты дров заготовишь, и сено. Да и так по жизни – его все знают. он всех знает. Чуть что он поможет обязательно. Такой вот человек. Ну и отца весь район знал. Все шофера, считай, его ученики – первую автошколу создал. И сейчас иногда мужики встречаются: «А я у твоего отца учился», хотя и нет моего папы уже больше пятнадцати лет.

В деревне надо помогать, дружить, иначе никак. Вот так и дружил отец с дядей Афоней.

Я люблю что-то писать про людей, вспоминать. Правда часто в голове многое запутывается и уж сам себе не веришь – было не было. А вдруг совру как-то, вдруг спутаю с кем-то, что тогда скажут люди? Да ладно, кто скажет-то? Мало кто помнит, мало кто знает.

Дядя Афоня воевал, воевал хлёстко, геройствовал. Азартный был, разговорчивый. Пришёл с войны с медалями. И пошла работа, да любовь, планы. И случилось всё-таки…Ну бывает так. Нашёлся вот такой ловелас, уж не знаю, что там произошло. Дядя Афоня пистолет с войны принёс, ну и застрелил обидчика. Отсидел, вернулся к своей ненаглядно, да так и жили до конца жизни. А кем работать? Ну вот – давай лесником. Помогать будешь лес сохранять. В деревне иначе никак – надо помогать, дружить.

Сейчас бы журналисты развели муру, типа, неоднозначный человек был. А чего это неоднозначный-то? Очень даже однозначный.

Приедет к нему отец: «А где Афоня?» – у жены спрашивает. «Да в лес ушёл, ещё солнце не взошло, ищи где-нибудь в Понуровском лесу». А это километров двадцать от дома, вот Афоня и бегал так по лесам, присматривал, каждое деревце знал, хоть молодое, хоть старое, хоть совсем упавшее от болезни какой-нибудь.

И нашли мы его как-то под кустом, болезни-то всё равно никуда не денешь, Отец его в машину, довезли до больницы – прободная язва. Не зря дядя Лёня, тоже фронтовик, сказал в лесу: «Ничего ему не давайте, вроде похоже язва у него открылась». И так радовался Афоня, что снова жив остался.

А мы любили этих мужиков. Кто там по срокАм мерит, лишь бы помогал, умел что-то, пил бы в меру, не дрался бы понапрасну.

Хлеб у нас пёк Коваль. Как его звали как-то и не удержалось в голове – Коваль и Коваль. «Толюшка, сходи за хлебом» – это мама. «К Ковалю?». «К Ковалю».

Придёшь, а там народ- у-у! Человек сто, стоят, ждут, когда хлеб испечётся. Стоять надо с час теперь. Не очень-то охота стоять в этой очередище, но уж больно хлеб вкусный, ржаной, чёрный. Если с молоком, да ещё тёплый, то просто объешься. И вот хлеб готов, вытаскиваю его в окошко – раз, раз и вся очередь как-то быстро всё купила и рассосалась. К молоку, наверно, хлеб по домам понесли.

Вот Коваль сидел, говорят: «Там и научился». Мы немножко побаивались его – большой, черноволосый, густобровый, голос такой хриповатый, громкий.

Мы-то всех мужиков знали. Знали, что в деревне надо помогать, дружить, иначе никак. Сломался клинок на велике – куда идти? Пошли к Порше. Все взрослые его называли Поршей, Порфирий значит, ну и мы, пацаны его тоже Поршей звали. Токарь был классный – и металл подберёт, и клинок выточит. Всё умел по железу – и варить, и резать, и точить. И ни копейки с нас не брал.

– Дядя Боря, дай бензина немного.

– Груша под сиденьем, сумеешь?

– Конешно!

И сосёшь этот бензин прямо из бензобака себе в мопед. Кто не знает по своей молодости – груша, это такая резиновая трубка со специальным пузырём посередине, что как насос работал. Но мы и без этого пузыря умели бензин из бака шлангом высасывать, мы ж видели, как шофера это делают, тут главное бензина этого не наглотаться. Да и наглотались бы ничего страшного, только матери ругались.

Бензин стоил тогда шесть копеек что ли, так что не критикуйте. Он в каждом сарае у мужиков есть. В деревне надо помогать друг другу, иначе никак. Все знали, у кого в сараях что есть, что у кого можно попросить для дела. Никогда не отказывали. Только одно условие – взял, верни.

Можно даже мотоцикл попросить. Проинструктируют: «Не пересоси только, а-то будешь тащить потом на себе».

Дядя Лёня Курочкин (хоть и однофамилец, но не родной нам, его жена моя тётя) как-то взял мопед в райцентр съездить. Да выпил там маленько. Обратно доехал нормально, только вот не заметил, что шина на переднем колесе спустила, потом и совсем соскочила, на ободе приехал. Ну посмеялись, да и забыли. Как не дружить в деревне, иначе-то никак.

Вот начинаю вспоминать всех наших мужчин, куда же они все подевались? Как это и незаметно совсем. Коля Смирнов по прозвищу Сиклок, маленький, шустренький. На тракторе разбился.

Дядя Боря – большой, добрый, на артиста Алексея Петренко похож, только поулыбчивее. Ну он прожил огромную жизнь, больше 80-ти. И моряком был, и санитаром, ну а по большей части шоферил.

Куда вы все уходите-то? И стоит моя деревенька, ждёт чего-то. Поможет ли кто, родятся ли новые такие же мужики? А может даже и лучше? Ждёт! Может от газа мужики-то появятся, вернуться все – Афони, Борисы, Порши, Ковали, Михаилы…

Справа Курочкин Борис Александрович, второй справа Карпин Степан.

Дядя Боря

Дядя Боря очень крепкий мужик! Если уж за какое-то дело берётся, то любо-дорого посмотреть. Как-то так всё ухватисто, по-серьёзному. И все дела у него делаются от начала до конца! Ну вот снег выпал. Кто-то нехотя берёт лопату и начинает грести тропинку, хотя бы на полметра шириной, лишь бы из дома выйти. Борис Александрович имеет набор лопат и чистит весь свой подход к дому, метров на пять шириной.

А весной он «копается в огороде» – это он так говорит. Сажает картошку, капусту, помидоры и огурцы – всё, что положено в деревне. И если зайдёшь к нему в гости, то он обязательно тебе всё покажет. Нет, не ради бахвальства, а чтоб разговор начался, тема появилась. Ведь всегда есть, что обсудить.

Стоп! Давайте я сразу, чтоб интригу не разводить – дяде Боре, Борису Александровичу 80 лет. Писатели умеют вставлять всякие хорошие и удобные фразы, типа «он из той породы людей». Вот и дядя Боря – из той самой породы, которая росла и работала после войны. Они всё умеют, они привыкли своими руками рубить лес, строить дома. Несколько лет он прорыбачил на Северах. Потом практически всю жизнь в местном леспромхозе.

Молодые-то сейчас и не поймут, что такое леспромхоз, так что поясню, как сумею. Страна после войны строится. Нужны миллионы кубометров леса – на дома, на шпалы, на всякие строительные леса. Нужна стране бумага. И всё это надо заготовить и вывести, потом посадить, свеженькие сосенки.

Вот и дядя Боря полжизни вывозил лес, «хлысты» по-местному.

За сутки можно сделать и два, и три рейса, а это ни много, ни мало километров пятьдесят по тайге в одну сторону на ЗИЛ-157. Мы с пацанами на этом ЗИЛе передачи переключали вдвоём двумя руками, а прокрутить баранку нам сил вовсе не хватало. Тяжёлая машина.

Я как-то опять нить теряю. То про снег начинаю, то про лес, теперь вот про лесовозы. Попробую сначала начать.

Итак, дядя Боря показывает тебе твой огород, что б беседа возникла. А ты должен суметь и вопросы неглупые задать, и как-то слегка похвалить его, типа: «Эх, дядя Боря, я вот и половину твоего не успеваю сделать».

Такое вот будет удачное начало. И тогда мы идём в дом. Когда-то на этом месте стоял другой дом, но он сгорел во время большого пожара году в 68-70. И тогда мужики всем гуртом, всей деревней до осени всем поставили новые дома. Дом хороший, уютный какой-то.

Дядя Боря живёт один, жена тётя Галя умерла несколько лет назад, но у него очень чисто, опрятно, половики на полу. У стола просто поразительный шкаф – резной, темное дерево, древний очень. И хозяин обязательно предложит стопочку, ну а как же – чай гость! Это у нас так говорят «чай». Я не знаю, как это «перевести» на обычную речь. Наверное «ведь». Ты, чай, в институте учишься? Ты, чай в лес ходил, есть ли грибы-то? Чай нашёл грибов-то?

У нас очень много таких слов, мы очень любим вставлять всякие междометия-междусловия. Дразнятся: «ШОООфер, ОстОнОви машину-ТО, я сОйду». В городе бы сказали: «Тормозни». Или слушаешь женщин: «Она кака-то не така». Приезжие говорят, что у нас певучий говор. Не знаю, мы привыкли.

Дядя Боря и слушать любит, и рассказать умеет. Например, как они с моим отцом машину ЗИЛ-157 потеряли. Как-как? Загнали трёхоску в овинную яму, чтоб никто не похулиганил и пошли по девкам. А утром эту яму и найти не могут.

И таких историй не перечесть! Я очень любил с ним на сенокос ездить. Покосы нам не давали, мы не колхозники, вот и ездили мы с отцом за многие километры к леснику дяде Афоне – у нас, сами понимаете, говорят Офоня (дружил он с моим папой), чтоб он нам в лесу дал покосить. Звали мужиков в помощь и за сутки машину травы набивали, а сверху бревно-прижим.

Мы с дядей Борей наверх этого огромного стога и так возвращались домой. Машину трясёт и подкидывает, а мы, как на матрасе, только надо за прижим держаться, иначе тебя выкинет на ямке. Вот уж тогда я наслушался его рассказов.

Как, например, они решили с отцом срезать лишние пять километров между Чащёвкой и Большими Мостами и проехать по болоту. Как потом тракторист удивлялся: «Да, как же вы, мужики, до сюда-то доехать сумели?». А дядя Боря: «Жалко у нас лебёдки нет, у нас сил-то больше, чем в твоём тракторе».

А мне чего рассказать? Про службу что-ли свою? Да как-то у меня не так интересно, как у него. Волной выше сельсовета его не удивишь. Про начальников своих что ли? Про ракеты межконтинентальные? Так что я больше слушаю.

«Он из той породы людей…». Знает много, повидал страшно много. У нас с ним есть общий предок. Его отец сгинул где-то в лагерях. А его дед с моим прадедом – родные братья. Логин Макарович и Евдоким Макарович.

Вот и слушаешь, слушаешь его. Что-то знали они, наши отцы, то, что нам уже неведомо скорее всего. Иначе как объяснить, что не было у них ни электрических рубанков, ни автомобилей с гидроусилителями, а они не просто жили, они и детей кучу народили и в люди вывели. А мы? Мы как-то жаловаться больше привыкли.

Потеряли мы какую-то нить, связь со своими радостями и горестями, не понимаем их простую ценность. А они видели результаты своего труда, знали, как помогать соседу или другу. Потому что знаешь и надеешься только на то, что ты сделал для людей. Ну а не сделал, то уж не обижайся. Драться они тоже умели.

Вся-то жизнь из таких вот мелочей состоит, которые они берегли и ценили.

«Из той породы людей…». А может она не делась никуда эта порода? Сын приехал, пошли к дяде Боре, он подарил сыну катушку индуктивности для каких-то ребячьих опытов. Запомнит мой сын? Обязательно запомнит!

«Он из той породы людей…». Хорошая фраза!

Как я тащил кукан

Было мне лет семь. Школьник на каникулах. Собрался на рыбалку. До Узолы километра три, не больше. Тут самое главное, увидеть стаю пескарей с берега и только закидывай. И такая удача! Жирные, огромные пескари. Их никто, кроме кошек и меня дома не ел, но ведь азарт!

Бабушка Прасковья Кузьминична (в деревне говорили «бабка Паня», а дедов называли «дедко», дедко-бабка), ставила противень с пескарями в русскую печку и такая вкуснотища получалась.

И мы, пацаны, питались таким вот деликатесом. Пескари съедались с чешуёй и плавниками, как семечки.

Обычно-то мы бегали на речку компанией, а тут я чего-то один решил. Может кто-то уже не знает, как раньше ловили рыбу?

Удочка из ивы или другого подходящего дерева. Главное, чтоб длинная пусть и кривая. Леска обматывалась вокруг этого удилища. Поплавок из винной пробки. На грузила мы брали (нет, не воровали, у дяди Яши Грошева их много было, просто его дома не бывает, когда мы с Валерком Акуловым берём дробинки. Был бы дома, мы бы обязательно спросили) охотничью дробь. У него был ещё и порох, но порох надо воровать – не даст, хотя ни разу не спрашивали.

В этот поплавок в транспортном положении втыкается крючок. А для рыбы вырезаешь кукан – палочка с крючком на конец. Или две палочки, связанные леской. Под жабры вставляешь одну палочку или конец крючка, а в другую палочку рыбка упирается. Так и висит на жабрах.

И такое везение мне было в тот раз! Я поймал аж 54 штуки! Считать надо обязательно, чтоб завтра пацанам рассказать. Они, конечно, расспросят – а где ловил, а на что ловил? А Серёга всё равно не поверит: «Знаешь- скажет он – я в прошлую субботу 200 штук поймал».

И вот уже солнце уходит потихоньку. Иду домой. Я не ел целый день, ну парочку ракушек на костре зажарил и всё (у них там нога съедобная, кто не в курсе). Воду давно выпил. Лето, комары и жара.

Тащу этот чертов кукан с 54-мя пескарями. Один черт кот сожрёт! Ему что 54, что 154! Не будет ведь бабка Паня вечером их в печи сушить!

Иду. Босиком. Босиком по твёрдой, как бетон нахоженной тропинке. Топ-топ, пятками по жёсткой земле. Силы у меня кончаются. Пить хочу. Иду. Топ-топ. Остался километр. И тут…крючок вываливается из поплавка-пробки, часть лески раскручивается и, вот же, зараза, крючок намертво цепляется за штанину в самом низу.