Алтарник в аду Стихарь против преисподней

Посвящается

Тем, кто служит. Кто остаётся, когда все уходят. Кто верит, даже когда молятся в пустоту. Кто иногда забывает закрыть Царские врата - потому что очень устал, но наутро приходит снова.

Вам. И тем, кто рядом с вами. И тем, кого не видно.

Дорогой читатель!

Вы держите в руках первую книгу серии, которая начинается с того, что алтарник Митяй забыл закрыть Царские врата. Казалось бы, ну что тут такого? Подумаешь, устал человек после всенощной, присел на скамеечку отдохнуть. Но если вы думаете, что это просто история о церковной нерадивости - вы ошибаетесь.

Это история о том, как одно маленькое «забыл» может обернуться большим приключением. О том, что даже в аду есть место юмору, а в очереди на регистрацию можно встретить банкира, который плачет солёными слезами. О том, что святая вода - это не только то, чем кропят на Крещение, но и оружие массового поражения (особенно если случайно облить ею беса, который только что съел твою просфору).

Я писал эту книгу не для того, чтобы кого-то учить или наставлять. Честно говоря, я и сам не священник, не богослов и даже не алтарник - просто человек, который однажды задумался: а что, если ад - это не котлы и сковородки, а бесконечная очередь в ООО «Геенна Огненная» с пластиковыми стульями, прикрученными к полу? И что, если единственное оружие, которое там работает - это псалом, прочитанный с верой (даже если ты немного перепутал слова, потому что чесался)?

И знаете что? Прежде чем я сел писать эту книгу, мне пришлось заново перечитать Библию. От корки до корки. Не потому, что я хотел проверить, правильно ли Митяй цитирует псалмы (хотя и это тоже). А потому, что я вдруг понял: я слишком давно не открывал эту Книгу. Я думал, что помню её содержание, но память оказалась обманчивой. Я искал в ней подтверждение своим мыслям, а нашёл то, что думал, будто знаю, но на самом деле не знал. И перечитывая, я снова и снова удивлялся: откуда в этих древних текстах столько света? столько мудрости? столько ответов на вопросы, которые я даже не успел задать?

Поэтому я очень советую вам - прежде чем читать дальше, тоже откройте Библию. Не для того, чтобы проверить меня (я мог ошибиться в цитатах, я же не богослов). А для того, чтобы освежить память. Или открыть её впервые. Или просто полистать - хотя бы Псалтирь, хотя бы Евангелие от Луки, хотя бы книгу Иова (она очень подходит к настроению этой серии, честное слово).

Потому что без этого многое в моей книге покажется просто смешным. А с ними - оно станет ещё и немного святым. Или хотя бы тёплым. Как просфора в кармане у Митяя.

Митяй, главный герой, получился у меня человеком негероическим. Он спотыкается, сомневается, читает молитвы задом наперёд и использует кадило как чесалку для спины. Но именно в этом, как мне кажется, его сила. Потому что настоящая вера - это не когда ты всегда прав и никогда не ошибаешься. Настоящая вера - это когда ты падаешь, но встаёшь. Когда ты забываешь закрыть Царские врата, но Господь всё равно не оставляет тебя.

А теперь - о том, что вас ждёт впереди. Серия состоит из трёх книг, и каждая - о своём.

Первая книга - та, что перед вами. Это история падения. Буквального. Митяй проваливается в ад, знакомится с его бюрократией, встречает Шушу - мелкого беса с веснушками, который всю жизнь портил людям обеды, - и находит в себе силы читать псалмы так, что черти разбегаются. Это книга о том, что даже на самом дне можно встретить свет.

Вторая книга - о будущем. Да-да, вы не ослышались. Митяй, Шуша и кот Аваддон (бывшая правая рука Дьявола, который теперь спит на Евангелии и требует «Вискас») отправляются в 2525 год. Мир, где храмы закрыты, молитвы запрещены, а люди ходят в очках виртуальной реальности и принимают таблетки «Счастье». В этом мире нет Бога - вернее, люди сами отказались от Него. И нашим героям предстоит напомнить им, что душа - это не устаревшая программа, а то, ради чего стоит жить. Будет страшно, смешно и, надеюсь, немного пророчески.

Третья книга - о прошлом. О том, что было до. До ада, до будущего, до всего. Митяй попадает в эпоху, когда вера только зарождалась. Или, может быть, в эпоху, когда она уже умирала - в зависимости от того, как посмотреть.. Вера - это про сейчас. Про то самое «сейчас», в котором мы все живём, даже когда кажется, что мы уже умерли.

Если вы ждёте от этих книг глубоких богословских откровений - вы их не найдёте. Но если вы хотите посмеяться, погрустить и, может быть, немного по-новому взглянуть на то, во что верите (или не верите) - добро пожаловать.

И помните: даже если вы забыли закрыть Царские врата - это не конец света. Это всего лишь начало приключения.

Почему три книги и двенадцать глав

(Небольшое объяснение для тех, кто заметил)

Вы, наверное, обратили внимание: в серии три книги. В каждой книге - двенадцать глав. Это не случайно.

Я мог бы сказать, что так удобно читать перед сном. Или что три книги легче носить в рюкзаке, чем одну огромную. Или что двенадцать глав - это ровно на две недели ежевечернего чтения, если делать перерыв на воскресенье.

Но это было бы неправдой.

Три книги - потому что три - это число Божественное.

Три - это Святая Троица. Бог Отец, Бог Сын и Бог Святой Дух. Не три бога, а Единый в трёх Лицах. Полнота и завершённость. Гармония и единство в многообразии.

Как учит нас Церковь: триада содержит начало, середину и конец. Три дня Христос был во гробе - и воскрес в третий день. Три раза Пётр отрёкся - и трижды был спрошен: «Любишь ли ты Меня?» Троекратно звучит на богослужении: «Свят, Свят, Свят Господь Саваоф!»

Три книги - как три ипостаси одной истории. Падение. Скитание. Возвращение. Вниз. Вперёд. Назад.

Двенадцать глав в каждой книге - потому что двенадцать - это число апостолов.

Двенадцать - это полнота народа Божия. Двенадцать сыновей Иакова - двенадцать колен Израилевых. Двенадцать камней в наперснике первосвященника. Двенадцать апостолов, которых Христос послал в мир, чтобы нести свет.

Двенадцать - это основание Церкви. Двенадцать ворот Небесного Иерусалима. Двенадцать тысяч избранных от каждого колена. Двенадцать хлебов предложения в храме - прообраз Евхаристии.

Двенадцать глав - как двенадцать учеников, которые идут за Учителем. Которые сомневаются, ошибаются, предают - и возвращаются. Которые не всегда понимают, куда идут, но идут. Потому что верят.

Три и двенадцать - это ещё и ритм богослужения.

Троекратное «Господи, помилуй» на ектеньях. Двенадцать Евангельских чтений в Великую Пятницу. Три свечи на архиерейской службе. Двенадцать анафор в византийской литургии.

Когда я писал эти книги, я не выбирал цифры. Честно. Просто, когда история закончилась, я пересчитал главы - и их оказалось двенадцать. А когда я написал первую книгу, я понял, что история не кончилась. Что будет вторая. А потом - третья. Потому что три - это число полноты.

Может быть, это Бог так подсказал. Может быть, это просто совпадение. Но в мире, где даже случайность может быть промыслом, я предпочитаю верить в первое.

Три книги. Двенадцать глав.

Как три дня от смерти до Воскресения. Как двенадцать шагов от отчаяния до надежды.

Как молитва, которую читаешь не торопясь - по слову, по главе, по книге - и вдруг понимаешь, что дошёл до конца. И что конец - это только начало.

P.S. Если вы дочитали до конца третьей книги - вы прошли все двенадцать кругов. Как Митяй. Поздравляю. Теперь вы знаете, что даже в самом длинном пути есть смысл. И что закрытые врата когда-нибудь обязательно откроются.

P.P.S. А ещё 3 и 12 - это возраст моего кота, когда я начал писать первую книгу. Ему было три года, и он весил двенадцать килограммов. Но это, наверное, просто совпадение. Хотя кто знает...

С уважением и любовью,

Анатолий Шигапов

P.S. Кот Аваддон, просил передать, что он не одобряет присутствие «Вискаса» в книги и это не реклама, хотя в аду у них это приветствуется, и он не советует давать эту гадость другим котам. В третьей книге, по его требованию, будет целая глава про кошачье питание в древнем мире.

P.P.S. Тётя Зина из храма Святого Николая - вымышленный персонаж. Все совпадения с реальными бухгалтерами случайны. Хотя, если честно, я подозреваю, что таких тёть Зин гораздо больше, чем кажется.

P.P.P.S. И всё-таки перечитайте Библию. Даже если вы атеист - это хорошая литература. А если вы верующий - это хорошее лекарство. А если вы кот - вам ... Впрочем, коты Библию не читают. Они об нее греются. И это, знаете, тоже своего рода богословие.

ГЛАВА 1. КАК ЗАБЫЛИ ЗАКРЫТЬ ЦАРСКИЕ ВРАТА

1. Алтарь в два часа ночи

В алтаре пахло так, как пахнет только в алтаре после двенадцатичасовой службы. Смесь ладана, воска, старого дерева и, если честно, немного потом - потому что батюшка отец Николай любил служить «с чувством, с толком, с расстановкой» и требовал того же от алтарников. Митяй - Димитрий, если официально, но кто ж его так называл - сидел на низкой скамеечке у жертвенника, прислонившись спиной к прохладной каменной стене, и чувствовал, как веки становятся свинцовыми.

Третий час ночи. Всенощная закончилась полчаса назад, но отец Николай ушёл в домик при храме, велев Митяю «прибраться, помолиться и Царские врата не забыть закрыть, потому что в прошлый раз, знаешь, какая история вышла?» Митяй не знал и, честно говоря, не хотел знать. У отца Николая всегда «выходили истории»: то просфора сама собой на пол упала в самый ответственный момент, то кадильная цепочка порвалась прямо во время великого входа. Митяй подозревал, что половина этих историй - выдумка, а вторая половина - просто старость. Батюшке было под семьдесят, и он иногда путал тропари с кондаками, но служил так, что мурашки бежали по коже. За это ему прощалось всё.

Митяй служил алтарником уже третий год. Третий год он вставал на ранние литургии, третий год жег кадило, третий год подавал кадило батюшке в нужный момент (и только дважды пролил угли на ковёр, но тот ковёр и так уже был весь в дырах, так что никто не заметил). Ему было двадцать два. В миру он работал - точнее, «пытался работать», как говорила мама - в типографии корректором. Проверял чужие ошибки в чужих текстах и иногда вставлял свои, если автор был совсем невыносимым. Работа была скучная, платили мало, но зато давали время на церковные службы и на то, чтобы иногда, по большим праздникам, читать на клиросе.

Читал он хорошо. У него был низкий, чуть хрипловатый голос, который в пустом храме звучал как виолончель. Батюшка говорил: «Голос у тебя, Митяй, от Бога. А вот голова - пока не очень. Но ничего, натренируем». Митяй не обижался. Он знал, что голова у него действительно иногда работает не туда. Например, в прошлую субботу он вместо «Спаси, Господи, люди Твоя» начал читать «Царю Небесный» и спохватился только когда батюшка обернулся с таким лицом, будто Митяй только что продал храм криптосектантам.

Сейчас, в два часа ночи, храм был пуст. Только лампадки мерцали перед иконами, отбрасывая на стены золотистые круги, похожие на нимбы. Царские врата были закрыты, но не до конца - Митяй как раз собирался их запереть на маленький внутренний засов, но сначала надо было проверить, всё ли убрано с жертвенника. На жертвеннике стоял потир - тот самый, из которого во время службы причащают верующих. Пустой, вымытый, высушенный. Рядом - блюдце с просфорами, накрытое платом. Митяй зевнул так широко, что чуть не вывихнул челюсть, и решил: «Сейчас пять минут посижу, отойду, потом закрою. Чего там, врата не убегут».

Он прислонился затылком к стене, закрыл глаза и сразу же провалился в сон. И не просто в сон, а в такой глубокий, какой бывает только после трёх литургий подряд и крестного хода вокруг храма с иконой Божьей Матери, которую тащили всем приходом, потому что она весила как небольшой автомобиль.

2. Сон, который не предвещал ничего хорошего

Ему приснился храм. Но храм странный - весь из белого пластика, с голографическими иконами, на которых святые моргали и улыбались, как ведущие новостей. Посередине, вместо амвона, стоял стеклянный алтарь, а на нём лежали не Евангелие и не крест, а огромная просфора размером с пиццу. Митяй понял, что во сне он - священник. На нём была золотая фелонь, которая колола шею, и камилавка, которая всё время норовила съехать на глаза.

- Ну что, братия и сестры, - сказал он голосом, который был его собственным, но какой-то слишком басовитый, будто он только что проглотил диакона. - Приступим к трапезе.

И тут он понял, что делает что-то не то. Потому что никакой трапезы во время литургии не бывает. Бывает Евхаристия - Таинство, причастие Телом и Кровью Христовой. Но во сне логика работала плохо, и Митяй - то есть во сне он уже был отцом Димитрием, настоятелем этого странного пластикового храма - взял ту самую просфору размером с пиццу и откусил от неё огромный кусок.

- Вкусно, - сказал он и потянулся к потиру.

Потир был тоже необычный - не серебряный, а хрустальный, с золотыми рыбками внутри, которые плавали в кагоре. Митяй зачерпнул рукой (рукой! во сне ему показалось это нормальным) и отпил. Кагор оказался сладким, как компот в детском саду, и с послевкусием вишнёвого варенья.

- Отлично посидели, - сказал кто-то из прихожан. Митяй обернулся. В храме никого не было. Только иконы моргали и одобрительно кивали.

- Да не посидели, а причастились, - попытался поправить он, но язык не слушался. Язык во сне жил своей жизнью. Он хотел сказать «причастились», а сказал «подкрепились». Потом хотел сказать «во имя Отца и Сына», а сказал «во имя того, кто заплатил».

Митяй проснулся от собственного крика.

3. Пробуждение, которое ничего не объяснило

Он сидел на той же скамеечке, прислонившись к стене. Кадило - он держал его в руке, когда засыпал? Да, он помнил, что проверял угли перед тем, как сесть отдохнуть. В храме было темно. Лампадки мерцали, но одна - перед иконой Спасителя - почему-то погасла.

- Чёрт, - сказал Митяй и тут же перекрестился. - Прости, Господи. То есть не чёрт. То есть... - Он запутался. После такого сна вообще трудно не запутаться.

Спина чесалась. Нестерпимо. Такое бывает, когда спишь в одежде, которая натирает, особенно если это стихарь - длинное, до пят, облачение алтарника, которое Митяй надевал поверх обычной одежды. Стихарь был старый, мамин - то есть не мамин, а подаренный храмом, но мама его зашивала после того, как Митяй зацепился за гвоздь у аналоя. Гвоздя больше не было, а шов остался и теперь чесался.

Митяй сунул руку с кадилом за спину, чтобы почесаться. Кадило - это такая штука на цепочках, в которой тлеют угли и дымит ладан. Обычно его используют для каждения - машут им, чтобы дым распространялся по храму. Митяй использовал его сейчас как заменитель спины чесалки. Он засунул кадило под стихарь и начал водить им вверх-вниз, одновременно пытаясь сформулировать молитву. Потому что, когда чешешься, молиться труднее всего.

- Отче наш, - начал он. - Иже еси на небесех... - Кадило зацепилось за шов. - Да святится имя Твое... - Оно было горячее? Нет, угли давно потухли, но от кадила всё равно шло тепло. - Да приидет Царствие Твое... - Он чихнул. - Да будет воля Твоя... - Кадило соскочило и ударило его по копчику. - Яко на небеси и на земли... - Он перехватил кадило поудобнее. - Хлеб наш насущный даждь нам днесь... - И тут его понесло.

Потому что дальше в «Отче наш» идут слова: «И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим». Но Митяй, вконец запутавшись в цепочках, чесотке и остатках сновидения, где он жевал просфору, сказал:

- И остави нам долги наши... якоже... мы... - Кадило опять зацепилось. - Не оставляем... - Он понял, что поехал. - То есть оставляем... - Кадило звякнуло о пол. - А-а-а, чтоб тебя! - Он рванул кадило на себя и, не глядя, продолжил: - Да не введи нас во искушение... но избави нас от лукавого... Аминь... ьинеда онжоб ен кынжеб и... тьлэйасв аминь... ньмиА.

Последние слова он произнёс задом наперёд, сам того не заметив. Потому что чесался, потому что кадило запуталось в стихаре, потому что было три часа ночи, потому что приснился дурацкий сон. А если уж совсем честно - потому что он забыл закрыть Царские врата.

4. Пол, который разверзся

Сначала Митяй ничего не понял. Просто пол под ним - каменные плиты, которые он мыл тысячу раз, на которых стоял во время каждой службы - вдруг стал мягким. Как ковёр. Потом как подушка. Потом как зыбучий песок. Он опустил глаза (вернее, глаза сами опустились, потому что голова резко поехала вниз) и увидел, что каменные плиты... расходятся.

Не трескаются. Не ломаются. Расходятся. Медленно, торжественно, как Царские врата на «Благословенно Царство». Только Царские врата открываются внутрь алтаря, а этот пол открывался вниз. Вниз, в темноту, из которой пахло не ладаном, не воском, не старым деревом. Из которой пахло серой, жареным луком и, как ни странно, дешёвым кофе.

- Что за... - начал Митяй и не договорил.

Потому что в этот момент колокол на звоннице - тот самый, который висел на колокольне и в который звонарь дядя Витя бил только по большим праздникам - вдруг зазвонил сам. Не заупокойно, не трезвоном, не перебором. Он зазвонил... ритмично. С басом. С таким ритмом, под который хочется не молиться, а дёргать головой и трясти плечами.

Митяй узнал этот ритм. Три года назад, на выпускном в типографском техникуме, однокурсник Паша Залипалов, который потом ушёл в диджеи, поставил трек, от которого у Митяя заложило уши. «Это дабстеп», - гордо сказал Паша. Митяй тогда подумал: «Дабстеп - это когда ударные бьют не туда, куда надо». Сейчас колокол бил именно так - не туда, куда надо.

- Дабстеп на колокольне? - успел подумать Митяй. - Это уже перебор.

Пол разверзся полностью. Митяй полетел вниз.

5. Свободное падение с элементами рефлексии

В первые три секунды он думал о том, что забыл закрыть Царские врата.

«Отец Николай убьёт, - пронеслось в голове. - То есть не убьёт, конечно, но скажет: «Митяй, я же тебя просил». И будет прав. Врата-то открыты. А вдруг кто войдёт? В алтарь никто не имеет права входить, кроме священников и алтарников. А тут я улетел, врата настежь. Вдруг кот зайдёт? Кот Доня, который вечно шатается вокруг храма? Он же всё там перевернёт...»

На пятой секунде он понял, что летит в ад.

Это осознание пришло не сразу. Сначала он подумал: «Ну, упаду в подвал. У нас под храмом есть подвал, там уголь хранится». Потом: «Подвал не может быть таким глубоким». Потом: «И пахнуть серой». Потом он увидел внизу огоньки. Много огоньков. Красных, оранжевых, зелёных - как новогодняя гирлянда на ёлке, только гирлянда эта была размером с город.

- Ад, - сказал Митяй вслух. Голос не дрожал. Странно. Ему полагалось дрожать, кричать, молиться, каяться, обещать построить три храма и уйти в монастырь. Вместо этого он просто констатировал факт: - Точно ад. А больше негде.

На десятой секунде он вспомнил, что в руке всё ещё держит кадило. Угли давно погасли, но само кадило - тяжёлая металлическая штуковина - могло пригодиться. Например, чтобы отбиваться от чертей. Или чтобы их кадить. Или чтобы... Митяй не знал, зачем ещё может пригодиться кадило в аду. Но интуиция подсказывала: пригодится.

На пятнадцатой секунде он начал молиться.

Не громко. Не панически. А так, как молился всегда - вполголоса, быстро, привычно:

- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного. Господи, я не знаю, что случилось. Я вроде ничего такого не делал. Просфору во сне жевал - так это ж сон. Кагор пил - тоже во сне. А «Отче наш» я прочитал нормально... почти нормально... ну, может, немного задом наперёд, но я же не специально! Я чесался!

Он замолчал, потому что понял, что оправдания перед Богом звучат глупо. Тем более в свободном падении.

- Господи, - сказал он уже тише. - Если я туда попал - значит, есть какая-то причина. Ты же просто так не наказываешь. Ты всегда даёшь шанс. Значит, это шанс. Не знаю, какой. Но раз Ты допустил - значит, я нужен Тебе там. Внизу.

Он не был уверен в этой логике. Более того, он подозревал, что эта логика - просто попытка успокоить себя перед неизбежностью. Но в ней было что-то утешительное. Что-то, что превращало падение в миссию. Митяй не был героем. Он был обычным парнем, который любил поспать, работал в типографии и по выходным кадил в храме. Но сейчас, в эту секунду, он решил: «Если я там, то не просто так. Господь меня туда отправил. И я не подведу».

Он сжал кадило крепче и посмотрел вниз.

Огоньки приближались. Внизу уже было видно что-то похожее на здание - большое, серое, с длинной очередью у входа. И аплодисменты. До Митяя донеслись аплодисменты - сначала слабые, потом всё громче, всё отчётливее.

- Новый рекорд скорости самоубийства души! - донеслось снизу. Голос был скрипучий, как несмазанная дверь. - Всего пятнадцать секунд от греха до приземления! Ребята, это новый рекорд!

Другой голос, басовитый, добавил:

- И с кадилом! Первый раз вижу, чтобы клиент прилетал с кадилом. Это батюшка, что ли?

- Да какой батюшка? - третий голос, тоненький, писклявый. - Батюшки так не падают. Этот - наш. Точно наш.

Митяй хотел крикнуть: «Я не ваш! Я свой! То есть не свой, а Божий!», но не успел. Потому что приземление было жёстким.

6. Встреча с местным населением

Он упал на что-то пластиковое, скользкое и очень холодное. Кадило вылетело из руки, покатилось, звеня, и остановилось в нескольких метрах. Митяй лежал на спине, смотрел в потолок - потолок был низким, серым, с треснувшими плитками, как в старом советском ДК - и пытался понять, все ли кости целы.

- Целы, - сказал он сам себе, пошевелив пальцами ног. - Все целы. Даже кадило, кажется, цело.

- Кадило-то цело, а вот душа - не уверен, - раздался голос прямо над ухом.

Митяй повернул голову. Над ним стоял черт. Не такой, как на картинках в книжках - не красный, не с вилами, не в плаще. Это был черт в офисном костюме. Серый пиджак, белая рубашка, синий галстук. На голове - рожки, аккуратно причёсанные и, кажется, даже покрытые лаком для волос. Лицо - человеческое, но смутно знакомое, будто Митяй видел его где-то. Точно! Так выглядит его начальник в типографии, Игорь Юрьевич, только у Игоря Юрьевича нет рожек и нос не такой кривой.

- Здравствуйте, - сказал Митяй вежливо. Он решил, что вежливость - лучшее оружие в любой ситуации. Даже в аду.

- Здрасьте, - ответил черт. - Вы, я так понимаю, новенький? Документы есть?

- Какие документы?

- Ну, паспорт. СНИЛС. ИНН. Свидетельство о рождении. Свидетельство о смерти, наконец. Вы ж умерли, я надеюсь?

- Не умер, - сказал Митяй, садясь. - Живой я. Упал случайно.

Черт посмотрел на него с таким выражением, с каким смотрят на пациента психиатрической лечебницы, который утверждает, что он Наполеон.

- Слушай, мил-человек, - сказал черт, скрестив руки на груди. - Тут такое не проходит. Мы - учреждение. У нас учёт. Если вы живой - как вы сюда попали?

- Через пол, - честно ответил Митяй. - Пол разверзся. Я читал «Отче наш», чесался, и пол разверзся. И колокол играл дабстеп.

Черт медленно моргнул. Потом повернулся к другому черту, который стоял чуть поодаль и что-то записывал в планшет. Да, в планшет. В аду были планшеты. Митяй отметил это про себя.

- Записал? - спросил первый черт.

- Записал, - ответил второй. - «Читал «Отче наш», чесался, пол разверзся, колокол играл дабстеп». Это в графу «нестандартные случаи»?

- В графу «бред сивой кобылы». Но ладно, пошли. - Первый черт протянул Митяю руку. - Вставай. Пойдёшь в зал ожидания. Там разберутся.

Митяй взял черта за руку и поднялся. Ноги дрожали, но стоять было можно. Он огляделся. Они находились в большом помещении - что-то вроде вестибюля. Стены из серого пластика, пол из такого же пластика, потолок из пластика. На стенах - объявления: «Уважаемые грешники, напоминаем, что курение в неположенных местах карается дополнительным кругом ада», «Срок ожидания составляет от 666 до 6666 лет, приносим извинения за неудобства», «Купание в смоляных озёрах только в специально отведённых местах и при наличии справки от врача».

У дальней стены тянулась очередь. Длинная. Бесконечная. В очереди стояли люди - точнее, призраки людей. Прозрачные, бледные, с опущенными головами. А между ними, как контролёры в электричке, ходили черти и раздавали талоны.

- Тало-о-ончики, - пел один черт, высокий и худой, с усами, как у кота. - Не забываем брать талончики. Кто без талончика - того в конец очереди. А очередь, как вы знаете, за последние триста лет не сдвинулась ни на шаг.

Митяй подобрал кадило, повесил его на пояс (стихарь позволял - у него был специальный крючок для ладана, который Митяй пришил сам, потому что в карманах всё вываливалось) и сделал шаг к очереди.