ДРЕВО И КОРСИКАНЕЦ

Петро посмотрел на него с тем уважением, которое бывает у людей, когда они видят чужую твёрдость, когда они видят человека, который знает, за что он идёт в бой, который не боится ни смерти, ни боли, ни самого дьявола, и перекрестился широко, размашисто, чувствуя, как его пальцы касаются лба, груди и плеч:

- Тогда я с тобой, Егор, тогда мы вместе, как братья, как те, кто делит одну веру и одну судьбу. Если Бог с тобой, если вера твоя крепка, то и я не отстану, я буду с тобой до конца, я буду с тобой в огне и в воде, я не оставлю тебя, я не предам тебя. Мы будем вместе, как братья, как те, кто прошёл через огонь и воду, как те, кто не боится ни смерти, ни ада.

В тот же вечер, когда сумерки уже сгустились над городом, и на улицах зажглись первые фонари, которые бросали жёлтые, расплывчатые круги света на мокрые мостовые, и в воздухе запахло сыростью и холодом, и ветер начал стихать, готовясь к ночи, в храме Спаса на Крови отец Александр служил молебен о воинстве, о тех, кто уходил на войну, о тех, кто должен был защищать Россию и её веру, о тех, кто должен был стать щитом между врагом и их семьями. В церкви было полно народу - жёны, матери, дети, сёстры провожали своих мужей и сыновей на войну, и их лица, бледные и встревоженные, с той особенной, щемящей печалью, которая бывает у людей, провожающих своих близких в неизвестность, когда они не знают, увидят ли их снова, были освещены жёлтым, трепетным светом свечей, которые горели перед иконами. Горели свечи, и их свет, колеблющийся и живой, отражался в слезах прихожан, и этот свет, смешанный со слезами, создавал ту особую, пронзительную атмосферу, которая бывает перед разлукой, когда сердца сжимаются от боли, а души ищут утешения в вере, когда кажется, что даже сам воздух дрожит от напряжения и скорби.

- Господи, - возгласил отец Александр, и его голос, чистый и звучный, как колокол, как тот звон, который разносится над городом и напоминает о вечности, разносился под сводами храма, проникая в каждое сердце, в каждую душу, в каждого человека, стоявшего в этом храме, - защити воинов наших, защити тех, кто идёт на поле брани, тех, кто не боится смерти, тех, кто готов отдать свою жизнь за ближних своих! Сохрани их от стрел вражеских и от коварства, от пули и сабли, от голода и холода! Даруй им мужество и веру, чтобы они не дрогнули в час испытания, чтобы они не отступили перед лицом врага, чтобы они сохранили свою честь и свою веру, чтобы они вернулись домой живыми и невредимыми!

Прихожане пали на колени, и их движение было единым и стройным, как движение одного огромного, живого организма, как тот единый порыв веры, который объединяет всех в один миг, и их голоса слились в единый хор молитвы, в тот хор, который поднимался к небу и достигал престола Всевышнего. В первом ряду стояла Надежда, жена отца Александра, с дочерью Катериной, и её лицо, бледное и встревоженное, с той внутренней болью, которая бывает у матерей, когда они отпускают своих детей в неизвестность, когда они не знают, увидят ли их снова, было освещено светом свечей, и в этом свете, в этих слезах, была вся её любовь и вся её вера. Она держала в руках икону Богородицы, ту самую, которая была в её семье несколько поколений, которая прошла через все войны и все испытания, и её губы шевелились в беззвучной молитве за сына, за его жизнь, за его веру, за его возвращение, за то, чтобы он выжил и вернулся домой.

Когда служба окончилась, и прихожане начали расходиться, и их шаги, тихие и печальные, звучали на каменных плитах, которые были отполированы ногами тысяч людей, к отцу Александру подошла старуха в чёрном платке, и её лицо, морщинистое и испуганное, с тем выражением отчаяния, которое бывает у людей, когда они не знают, что делать, когда они теряют надежду, было мокрым от слёз, которые текли по её щекам и падали на её платок:

- Батюшка, мой внук уходит на войну, и он даже не крестился, он не знает Бога, он не верит в Него, он не хочет слышать о вере, он смеётся над святынями и над молитвами. Что мне делать? Как мне спасти его душу? Как мне помочь ему, если он не хочет слышать о вере, если он отвернулся от Бога?

Отец Александр взял её руку, и его рука, сухая и тёплая, с той доброй, отеческой нежностью, которая бывает у старых священников, которые знают, как утешить страждущую душу, сжала её ладонь, и он сказал, и его голос был тих, но в нём слышалась та глубокая, утешительная мудрость, которая бывает только у пастырей, у тех, кто видит в каждом человеке душу, а не тело, кто знает, что такое боль и страдание, и кто умеет утешать и наставлять:

- Молись, матушка, молись за него, не переставай молиться, не переставай верить, не переставай надеяться. Господь видит сердце каждого, Он знает, кто ищет Его, даже если не говорит об этом вслух, даже если отвернулся от Него. Если он уверует - Господь примет его, и его душа будет спасена, и он будет спасён, и он вернётся к вере, как возвращается блудный сын в дом отца. А ты молись за него, и вера твоя спасёт его, ибо нет больше силы, чем сила материнской молитвы, которая доходит до самого Бога и смягчает самые жестокие сердца.

Старуха заплакала, но в её глазах зажглась та надежда, которая бывает у людей, когда они слышат слова утешения, когда они понимают, что их молитва не останется без ответа, что их вера не напрасна, что Господь слышит их и не оставляет их.

Армия выступила, и её движение, медленное и неуклонное, с той неотвратимой силой, которая бывает у судьбы, было как движение огромного, живого существа, которое двигалось навстречу своей судьбе, навстречу своей смерти или своей победе. Колонны солдат, их шинели и мундиры, которые уже начали покрываться дорожной пылью, телеги с провиантом, пушки и повозки - всё это растянулось на несколько вёрст, и их движение, с тем скрипом колёс и топотом тысяч сапог, было как ритмичный стук сердца огромного, живого существа, которое дышало, двигалось и жило своей жизнью. Егор ехал в седле, и его рука сжимала нательный крест, который передавался в его роду от прадеда Емельяна, который был свидетелем всех их побед и поражений, всех их радостей и печалей, и этот крест, старый и потёртый, с выщербленными краями, был для него символом веры и связи с предками, символом того, что он не один, что за ним стоит его род и его вера, что он продолжает их путь.

Он думал о доме, о родителях, о той берёзе, которая росла в саду при храме, о той берёзе, которую посадил его дед, которая была символом их рода и их веры, которая видела столько поколений и столько лет, и эти мысли, тихие и тёплые, согревали его, давали ему силы идти вперёд, не останавливаться, не падать, не терять надежды, даже когда смерть смотрела ему в глаза и когда холод пронизывал до костей.

- Берёза, - прошептал он, и его голос был тих, но в нём слышалась вся его любовь к той земле, которую он защищал, к той земле, которая была его родиной, его домом, его судьбой, - ты моя память, ты моя связь с домом, ты мой корень, который питает мою душу и не даёт ей засохнуть. Я защищаю тебя, как защищали мои предки, как защищал мой прадед Емельян, как защищал мой дед, как защищает мой отец. Я не дам врагу попрать тебя, я не дам ему вырубить тебя, я не дам ему уничтожить то, что мы создавали веками, то, что мы любили и за что мы готовы умереть.

Рядом с ним ехал Петро, который затянул песню - грустную, протяжную, о донских степях и о доме, о тех, кто ждёт их возвращения, о тех, кто остался там и молится за них, и его голос, низкий и печальный, но в то же время сильный и мужественный, смешивался с топотом тысяч копыт и скрипом колёс, создавая ту особенную, щемящую мелодию, которая проникает в самое сердце. Егор подпевал, и в этой песне он слышал голоса тех, кто остался позади, голоса своих предков, которые ждали от него подвига, которые верили в него и молились за него, и это давало ему силы идти вперёд, не останавливаться, не падать, не терять надежды.

Впереди, за горизонтом, ждала война, и её тень, тёмная и зловещая, уже ложилась на их путь, на их судьбы, на их жизни, на их веру. Но вера давала ему силы идти вперёд, и он знал - Берёзовы не сдаются, они не отступают, они идут до конца, чего бы это ни стоило, ибо за ними правда, за ними Бог, за ними Россия.

Петербург, дом при храме. Ночь опустилась на город, и за окнами, в тёмном небе, мерцали звёзды, которые казались холодными и равнодушными к человеческим страданиям, к тем слезам, которые проливались внизу, на земле, к тем молитвам, которые поднимались к ним, к той боли, которая жила в сердцах людей. Надежда стояла у окна, и её глаза, усталые и влажные, с той глубокой, материнской тревогой, которая бывает у матерей, провожающих сыновей на войну, когда они не знают, увидят ли их снова, глядели на тёмное небо, на те звёзды, которые, казалось, смотрели на неё с той же тревогой, что и она сама, с той же печалью и с той же надеждой. Катерина подошла к ней, и её голос, тихий и нежный, как прикосновение, как тот свет, который проникает в душу и согревает её, коснулся ушей матери, проникая в её душу и давая ей утешение:

- Мама, ты плачешь? Ты плачешь о брате, о том, что он ушёл, о том, что он в опасности, о том, что он может не вернуться?

- Нет, дочка, - ответила Надежда, и её голос был тих, но в нём слышалась та скрытая боль, которая бывает у матерей, когда они отпускают своих детей в неизвестность, когда они не знают, увидят ли их снова, когда они не могут защитить их от опасности, - я не плачу, я просто молюсь. Молюсь за твоего брата, за его жизнь, за его веру, за его возвращение, за то, чтобы он выжил и вернулся к нам. Молюсь, чтобы Господь сохранил его в бою, чтобы он не погиб, чтобы он вернулся к нам живым и здоровым, чтобы мы могли обнять его и сказать ему, как мы любим его.

- Он вернётся, - сказала Катерина, и в её голосе слышалась та твердая уверенность, которая бывает у людей, когда они верят в добро, когда они не позволяют сомнениям овладеть их душой, когда они знают, что любовь сильнее смерти, - он сильный, он не сломается, он не предаст свою веру и свою честь, он не потеряет надежды, даже когда всё будет против него. Он Берёзов, и Берёзовы всегда возвращаются, как возвращается весна, как возвращается жизнь, как возвращается надежда, как возвращается любовь.

Надежда повернулась к иконе Богородицы, и её рука, дрожащая и тонкая, с той внутренней силой, которая бывает у молящихся, которая не знает страха, перекрестилась широко, размашисто, и её голос был тих, но в нём слышалась вся её вера, вся её надежда, вся её любовь, вся её душа, которая была открыта перед Богом и не боялась испытаний:

- Я знаю, дочка, я знаю, я верю в это, я верю всем сердцем, всей душой, всей своей жизнью. Но материнское сердце всегда болит, даже когда вера говорит, что всё будет хорошо, даже когда Бог обещает защиту, даже когда молитва поднимается к небу и достигает Его престола, даже когда мы знаем, что Он не оставляет нас.

Они стояли вместе, глядя на ночной Петербург, на его тёмные, безмолвные улицы, на те огни, которые зажигались в окнах, как свечи надежды, и за окнами начинался дождь, и капли, крупные и холодные, стучали по стеклу, как слёзы небес, как те слёзы, которые проливают матери о своих сыновьях, уходящих на войну, как та молитва, которая поднимается к небу и просит о защите.

Осень тысяча восемьсот пятого года. Армия подходила к границе, и её движение, неуклонное и тяжёлое, с той медленной, неотвратимой силой, которая бывает у судьбы, которая не знает пощады, было как движение самой судьбы, как тот рок, который невозможно изменить. Егор стоял в карауле, и его глаза, усталые и воспалённые от бессонных ночей и постоянного напряжения, вглядывались в запад, где вдали виднелись огни - лагеря французов, их костры, которые мерцали, как злые глаза, как те хищные глаза, которые смотрят на свою жертву, которые ждут, когда она ослабеет и падёт. Ветер доносил запах дыма и сырости, и этот запах, чужой и тревожный, напоминал о том, что враг близко, что он уже здесь, что он ждёт их, что он готовится к битве.

Он снял с шеи крест, старый и потёртый, с выщербленными краями, который носил его прадед Емельян, который был свидетелем всех их побед и поражений, и его губы коснулись холодного металла, и он прошептал, и его голос был тих, но в нём слышалась вся его вера, вся его надежда, вся его любовь к жизни и вся его готовность к смерти, вся его душа, которая была открыта перед Богом и не боялась Его:

- Господи, если я погибну в этой войне, если я не вернусь домой, если я не увижу больше своей семьи, не обниму свою мать, не услышу голос отца - прими мою душу, прости мне мои грехи, дай мне покой и свет вечный, дай мне ту радость, которую я искал всю свою жизнь. Если я выживу, если я останусь жив - я вернусь к берёзе, к той берёзе, которую посадил мой дед, и посажу новую, в честь Твоей милости, в благодарность за моё спасение, в память о тех, кто не вернулся, и о тех, кто вернулся. Дай мне силы защитить веру и Отечество, дай мне мужества не отступить, не сдаться, не предать, не потерять веру, даже когда всё будет против меня.

Рядом с ним встал Петро, и его голос был тих, но в нём слышалась та же вера, что и у Егора, та же надежда и та же готовность идти до конца, та же любовь к жизни и та же готовность к смерти:

- Егор, ты молишься? Ты просишь Бога о помощи, о защите, о том, чтобы Он не оставил нас в этот трудный час?

- Молюсь, - ответил Егор, и его голос был твёрд, как сталь, закалённая в огне, как тот клинок, который он носил на поясе и который никогда не подводил его в бою, - я молюсь, как молились мои предки, как молился мой прадед Емельян перед каждой битвой, как молился мой дед, как молится мой отец. Без Бога мы - ничто, пустота, пыль на ветру, тени, которые проходят и исчезают, не оставляя следа. Одна пуля, один шаг, один удар - и нас нет, и наша жизнь кончается, и всё, что мы делали, теряет смысл. А вера - она даёт смысл, она даёт нам надежду, она даёт нам силы идти дальше, даже когда кажется, что всё потеряно, даже когда смерть смотрит нам в глаза.

Петро перекрестился, и его рука, поднимаясь ко лбу, груди и плечам, была тверда и уверена, и его голос был тих, но в нём слышалась та же вера, что и у Егора, та же надежда и та же готовность идти до конца:

- Тогда молись, брат, молись и я буду молиться, молись и я буду с тобой, молись и я не оставлю тебя. Вместе мы сильнее, вместе мы не отступим, вместе мы выстоим, что бы ни случилось, какие бы испытания ни ждали нас впереди, какие бы бури ни проходили над нашей головой.

Они стояли рядом, два казака, два воина, два брата по вере, глядя в темноту, на те огни, которые мерцали вдали, как злые глаза врага, как те глаза, которые ждут их гибели. Впереди их ждала война, и её тень, тёмная и зловещая, уже ложилась на их путь, на их судьбы, на их жизни, на их веру. Но в их душах жила та глубокая, непоколебимая вера, что Россия выстоит, что они, Берёзовы, не предадут свою веру и свою землю, и что они дойдут до конца, чего бы это ни стоило, ибо за ними правда, за ними Бог, за ними их предки, которые ждут от них подвига, которые верят в них и молятся за них.

Ночь над границей была тёмной.

Егор сменился с караула и пошёл в сторону леса. Не к костру, не к товарищам - туда, где за деревьями, на небольшой поляне, стояла одинокая берёза. Её ствол, белый и гладкий, был виден даже в темноте.

Он дошёл до неё, остановился.

Ветви, ещё голые, без листьев, тянулись вверх, к звёздам. Но небо было затянуто облаками, и звёзд почти не было - только серое, низкое небо, которое давило на землю, как крышка старого сундука.

Егор снял шапку.

Ветер, холодный и сырой, коснулся его лица, шевельнул волосы. Он стоял так долго - может, минуту, может, десять. Только ветер гудел в голых ветвях, и где-то далеко, за рекой, слышался глухой, едва различимый гул - французский лагерь просыпался.

Егор опустил руку, достал крест.

Отцовский. Старый, потёртый, с выщербленными краями. Он держал его в ладони, чувствуя холод металла. Потом поднёс к губам, поцеловал.

И спрятал обратно, под рубаху.

Он повернулся, чтобы уйти. Но на мгновение задержался - положил ладонь на ствол берёзы, ощутил под пальцами кору, шершавую и прохладную, как будто дерево хранило ночной холод, чтобы отдать его земле на рассвете.

Он убрал руку. Надел шапку.

И пошёл к лагерю, не оглядываясь.

Ветер стих. Берёза стояла молча.

Глава 2. Тильзитский обман

Тысяча восемьсот седьмой год пришёл в Европу с той особенной, тревожной тишиной, которая бывает перед бурей, когда всё замирает в ожидании, и только ветер, пронизывающий и холодный, доносит отдалённые раскаты грома, предвещая скорую, неизбежную катастрофу, которая должна была изменить судьбы всех народов, которая должна была перекроить карту мира и оставить после себя только пепел и руины. Тильзит - маленький, ничем не примечательный городок на берегу Немана, который ещё вчера был лишь точкой на карте, которую никто не замечал, а сегодня стал центром всеобщего внимания, свидетелем великого обмана, изменившего судьбы Европы и положившего начало новой, ещё более страшной главе в её истории, той главе, которая должна была привести к великой войне и великим страданиям. На плоту, сооружённом посреди реки из свежих, ещё пахнущих смолой досок, которые только что были срублены в ближайшем лесу, встретились два императора - Александр I, молодой и мечтательный, с глазами, в которых ещё теплилась надежда на справедливый мир, на ту справедливость, которая была так нужна уставшей Европе, и Наполеон Бонапарт, тот самый корсиканец, который уже успел покорить пол-Европы и теперь стоял на пороге новых завоеваний, который уже считал себя повелителем мира и не терпел никаких возражений.

Вода вокруг плота была тёмной и холодной, с лёгкой рябью, которая поднималась от ветра, и этот ветер, пронизывающий и сырой, с тем особенным, осенним холодом, который проникает до костей и заставляет человека сжиматься и кутаться в плащ, заставлял флаги на мачтах трепетать, как предчувствие недоброго, как те тени, что уже ложились на судьбы народов, как те тени прошлого, которые всегда возвращаются, чтобы напомнить о себе. Наполеон стоял в своей знаменитой треуголке, его лицо было бледным, с той мертвенной бледностью, которая бывает у людей, не знающих жалости, у людей, которые привыкли повелевать и не привыкли считаться с чужими чувствами, но на губах играла та насмешливая, уверенная улыбка, которая, казалось, принадлежала только ему, улыбка хищника, который знает, что добыча уже в его руках, который уже предвкушает свою победу и не сомневается в ней ни на мгновение. Он протянул руку Александру, и его голос, когда он заговорил, звучал мягко, почти по-дружески, с той приторной сладостью, которая бывает у льстецов и обманщиков, которые знают, как обольстить и обмануть, но в нём слышался тот металл, тот холодный, стальной звук, который выдавал его истинную природу, его истинные намерения, его жажду власти и его презрение к тем, кто стоял перед ним, его готовность предать любого, кто встанет на его пути:

- Мы можем быть друзьями, Ваше Величество, мы можем быть союзниками, мы можем разделить мир между собой, как делят наследство между братьями, как делят добычу между победителями. Вы сильны, я силён, и вместе мы сможем править миром, и никто не посмеет бросить нам вызов, никто не посмеет встать на нашем пути, ибо мы будем непобедимы, ибо мы будем править железной рукой, ибо мы будем теми, кто диктует законы другим.

Александр колебался, и его душа была полна той внутренней борьбы, которая бывает у человека, когда он стоит перед трудным выбором, когда он должен решить, кому верить, а кому нет, когда он должен выбрать между доверием и подозрением, между миром и войной. Он знал, что Наполеон - лгун и захватчик, что его слово ничего не стоит, что он готов предать любого ради своей выгоды, что он не остановится ни перед чем, чтобы достичь своей цели, но Россия была истощена войнами, которые длились уже несколько лет, и он надеялся, что этот мир спасёт страну, даст ей ту передышку, которая была так нужна для восстановления сил, для того, чтобы её народ мог отдохнуть от бесконечных походов и сражений. Он протянул руку и пожал ладонь французского императора, чувствуя, как холодная сталь его перстней впивается в его пальцы, оставляя на них невидимые следы, и в этом рукопожатии было что-то зловещее, как в подписанном договоре с дьяволом, когда ты отдаёшь свою душу, даже не осознавая этого, когда ты соглашаешься на то, что потом будешь проклинать всю свою жизнь.

В Петербурге, в храме Спаса на Крови, где стены помнили молитвы многих поколений, где каждый камень был пропитан верой и надеждой, отец Александр Берёзов стоял на коленях перед иконой Спасителя, и его душа была полна той тихой, горестной тревоги, которая не давала ему покоя ни днём, ни ночью, которая грызла его изнутри, как червь грызёт дерево, как та боль, которая не находит выхода и не даёт человеку дышать. Он молился о России, о мире, о своём сыне Егоре, который был в армии, который нёс службу на границе, и о тех, кто уходит на войну, о тех, кто оставляет свои дома и семьи ради защиты веры и Отечества, о тех, кто не знает, вернётся ли он обратно. Ему принесли весть о Тильзитском мире, и его сердце сжалось от предчувствия, от той глухой, ноющей боли, которая бывает у людей, когда они видят, что их надежды обмануты, когда они чувствуют, что их предали, когда они понимают, что их вера была поставлена под сомнение.

Он поднял голову, и его глаза, усталые и мудрые, с той глубокой, проницательной мудростью, которая приходит с годами служения, встретились с глазами прихожан, которые собрались вокруг него, и он перекрестился широко, размашисто, и его голос, когда он заговорил, был полон той тревоги, которая не находила слов, которая не могла быть выражена никакими звуками, которая жила в его душе и требовала выхода:

- Это обман, братья и сёстры, это ложь, прикрытая словами мира и дружбы, это тот самый обман, о котором предупреждал нас Господь, о котором говорили пророки и святые. Наполеон не успокоится, он не остановится, он не удовлетворится этим миром, он не сдержит своих обещаний, ибо его слово ничего не стоит. Он ждёт, чтобы напасть на нас, когда мы ослабнем, когда мы поверим в его ложь, когда мы расслабимся и снимем доспехи, когда мы перестанем бояться и начнём надеяться. Молитесь, чтобы Господь вразумил императора, чтобы он не верил этому корсиканцу, чтобы он видел его истинное лицо, его истинные намерения, его истинную сущность, чтобы он не поддался на его обман и не погубил Россию.

Прихожане крестились, и в их душах была та же тревога, что и у священника, та же глубокая, ноющая боль, которая бывает у людей, когда они чувствуют, что их обманывают, когда они чувствуют, что их вера и их надежда подвергаются испытанию. Они знали - мир с Наполеоном не будет долгим, и его тень уже ложится на их землю, и никакие дипломатические договоры не смогут остановить его, ибо он не признаёт никаких законов, кроме своих собственных, и не подчиняется никому, кроме своей воли.

Тысяча восемьсот седьмой год. Егор Берёзов служил в казачьем полку, стоявшем на границе, в том самом полку, который должен был стать первым щитом России на её западных рубежах, и его дни были наполнены ожиданием и тревогой, той постоянной, ноющей тревогой, которая бывает у солдат, когда они знают, что враг где-то рядом, но не знают, когда он нанесёт удар, когда он переступит ту черту, за которой начинается война. Он слышал о Тильзитском мире от своих товарищей, когда они сидели у костра на привале, и их лица были освещены жёлтым, трепетным светом огня, который отбрасывал причудливые тени на их лица, делая их похожими на тех древних воинов, которые когда-то стояли на страже этой земли, которые охраняли её от врагов и не давали им переступить её границы.

Молодой казак Петро, весёлый и говорливый, с той вечной улыбкой, которая не сходила с его лица, усмехнулся, услышав новости, и в его голосе звучала та горькая, недоверчивая насмешка, которая бывает у людей, видевших много обмана, у людей, которые знают цену словам и обещаниям, которые не верят никому, кроме самих себя и своей веры:

- Мир с Наполеоном? Он же лгун, он обманщик, он предатель, он тот, кто готов продать собственную мать ради власти! Он раздавит нас, как только отдохнёт и соберётся с силами, как только его армия восстановит свои ряды и наберётся новых сил. Я этому корсиканцу не верю ни на грош, ни на копейку, ни на одно его слово, ни на один его жест. Он же не христианин, он - зверь, волк в человечьей шкуре, который только и ждёт, чтобы вцепиться нам в горло, чтобы уничтожить нас и нашу веру.

Егор перекрестился, и его рука, поднимаясь ко лбу, груди и плечам, была тверда и уверена, и он ответил спокойно, но твёрдо, глядя на огонь, на те языки пламени, которые танцевали в темноте, сжигая сухие ветки и траву, и его голос был тих, но в нём слышалась та стальная уверенность, которая рождается только из веры, из той веры, которая не нуждается в доказательствах и не боится никаких испытаний: