ДРЕВО И КОРСИКАНЕЦ

- Я освобожу вас от русского ига, я верну вам вашу свободу, я дам вам то, чего вы так долго ждали, то, о чём вы мечтали поколениями. Вы будете иметь свою страну, свои законы, свою веру, свою культуру, свою армию, и никто не посмеет угнетать вас, никто не посмеет попирать ваши права, никто не посмеет отнять у вас то, что принадлежит вам по праву. Но вы должны помочь мне, вы должны поддержать меня в борьбе с Россией, ибо только тогда вы сможете обрести то, чего так долго ждали, только тогда вы сможете стать свободными, только тогда вы сможете вернуть себе то, что было у вас отнято.

Поляки пали на колени, и их руки, дрожащие и благодарные, коснулись его руки, и они целовали её, как святыню, как ту реликвию, которая может спасти их, как тот крест, который даёт надежду на спасение. Их лица были полны того восторга, который бывает у людей, когда они видят исполнение своих самых сокровенных мечтаний, когда они верят, что наконец наступил тот день, которого они так долго ждали, тот день, когда они смогут стать свободными и независимыми. Наполеон смеялся, но в его глазах был тот холод, который видели только его маршалы, тот холод, который говорил о том, что он не верит ни в их мечты, ни в их веру, ни в их свободу, что он использует их как пешки в своей великой игре, как пушечное мясо для своей армии.

Он повернулся к ним, и его голос, когда он заговорил, стал резче, как у человека, который не терпит возражений, который привык, что его приказы выполняются безоговорочно, который не признаёт никаких законов, кроме своих собственных:

- Россия - варварская страна, они молятся иконам, они суеверны, они верят в своего Бога, но их Бог слаб, и их вера - это лишь предрассудок, лишь темнота, которая мешает им видеть свет, который я несу им. Мы принесём им просвещение, мы дадим им свободу от их тиранов, мы освободим их от их предрассудков, мы покажем им, что такое настоящая цивилизация и настоящая свобода. Готовьте армию, готовьтесь к походу, готовьте провиант и боеприпасы, готовьтесь к великому походу, который изменит судьбу мира. Через два года я буду в Москве, и тогда мир увидит, кто действительно правит Европой, кто решает судьбы народов, кто является истинным повелителем мира.

Он поднялся с трона и вышел из зала, оставляя поляков в том восторге, который был так похож на опьянение, на ту эйфорию, которая бывает у людей, когда они получают то, чего так долго ждали, но не понимают, что это лишь иллюзия, лишь мираж, который исчезнет, как только они протянут к нему руку. Но маршалы, стоявшие рядом, с их суровыми, обветренными лицами, знали - этот восторг иллюзорен, он нереален, и что впереди их ждёт не триумф, а кровь, не слава, а смерть, не победа, а поражение, и что они идут в ту пропасть, из которой нет возврата, в ту бездну, которая поглотит их всех.

Петербург, храм Спаса на Крови, стоял в той особенной, вечерней тишине, которая бывает перед большими праздниками, когда город затихает и только ветер гуляет по пустым улицам, и голоса молящихся, тихие и смиренные, поднимаются к сводам, смешиваясь с запахом ладана и воска, создавая ту особую, торжественную атмосферу, которая бывает в храмах перед великими событиями. Вечерняя служба была тихой и печальной, и этот печальный свет, струящийся от лампад и свечей, проникал в души всех, кто стоял под сводами храма, наполняя их той тихой, спокойной болью, которая бывает у людей, когда они чувствуют, что над ними нависла опасность, когда они не знают, что ждёт их впереди.

Отец Александр Берёзов стоял у алтаря, и его голос, когда он возносил молитву, был тих, но в нём слышалась та сила, которая рождается из веры, та твердая, непоколебимая уверенность, которая не нуждается в доказательствах, которая не боится никаких испытаний, и его слова, простые и искренние, поднимались к небу, как тот дым ладана, который смешивается с молитвами верующих и доходит до самого Бога:

- Господи, защити Россию от врага, защити нашу землю от нашествия, защити наши семьи и наши дома, защити наши храмы и наши святыни! Сохрани Церковь нашу от поругания, не дай врагу попрать веру нашу и святыни наши, не дай ему осквернить то, что мы считаем святым, не дай ему разрушить то, что создавалось веками, и не дай ему убить веру в сердцах наших!

Прихожане крестились, и их лица, бледные и испуганные, с той глубокой, щемящей тревогой, которая бывает у людей перед лицом великой опасности, были освещены светом свечей, который делал их черты мягче и теплее, и в этом свете, в этих слезах, была вся их вера и вся их надежда. Слышен был плач - женщины плакали, и их слёзы падали на холодный каменный пол, оставляя тёмные пятна, и их голоса, тихие и жалобные, смешивались с голосами молящихся, создавая тот единый, скорбный хор, который поднимался к небу.

К отцу Александру подошёл молодой офицер, его лицо было бледным, как полотно, и руки его дрожали, когда он заговорил, и в его голосе слышалась та растерянность, которая бывает у людей, когда они не знают, что делать, когда они теряют надежду и не видят выхода:

- Батюшка, говорят, Наполеон уже собрал полмиллиона солдат, говорят, он идёт на нас со всей своей армией, со всей своей мощью, со всем тем оружием, которое он накопил за годы войн. Что нам делать? Как нам быть? Что мы можем сделать против такой силы, против такой армии, которая не знает поражений?

Отец Александр положил свою руку на плечо офицера, и его рука, сухая и тёплая, с той доброй, отеческой нежностью, которая бывает у старых священников, которые знают, как утешить страждущую душу, сжала его плечо, и его голос был тих, но в нём слышалась та глубокая, утешительная мудрость, которая бывает только у пастырей, у тех, кто видит в каждом человеке душу, а не тело:

- Молиться, сын мой, молиться и верить, верить всем сердцем, что Господь не оставит нас, что Он защитит нас от этого врага, как защищал от многих других, как защищал наших предков от всех врагов, которые приходили на нашу землю. Даже если враг силён, мы сильнее духом, и наша вера - наше оружие, наша защита, наш щит, который не может пробить никакая сила, никакая армия, никакой враг.

Он благословил офицера, и его рука, поднимаясь в крестном знамении, была тверда и уверена, с той силой, которая передаётся только через веру, которая не знает сомнений. Офицер перекрестился, и его лицо, мгновение назад испуганное и растерянное, осветилось той тихой, спокойной надеждой, которая рождается из веры, из той веры, которая не нуждается в доказательствах, которая не боится никаких испытаний.

Лондон, резиденция премьер-министра, тот же год, стоял в той сырой, туманной осени, которая бывает только на берегах Темзы, когда воздух, наполненный влагой и дымом, окутывает город серой, непроницаемой пеленой, делая его похожим на призрак, на ту тень, которая блуждает между прошлым и будущим, между реальностью и сном. В кабинете, где пахло табаком и сыростью, стояла та особая, деловая атмосфера, которая бывает в местах, где решаются судьбы народов, где вершится история, где деньги и власть сплетаются в один тугой узел, где всё подчинено одной цели - выгоде и могуществу.

Премьер-министр Ливерпуль сидел за массивным дубовым столом, и его глаза, холодные и расчётливые, с тем прагматичным, деловым блеском, который был свойственен английским политикам, которые привыкли считать чужие жизни и видеть в людях только ресурсы и инструменты, были устремлены на карту Европы, развернутую перед ним, на ту карту, которая была исчерчена линиями границ и названиями городов, которые он мог перекроить одним росчерком пера. Его голос, когда он заговорил, был спокоен и деловит, как у человека, который привык считать чужие жизни, который привык видеть в людях только ресурсы и инструменты, которые можно использовать для достижения своих целей:

- Русские должны остановить Наполеона, они должны стать тем щитом, который защитит нас от его амбиций, от его ненасытной жажды власти, от его бесконечного стремления к завоеваниям. Мы дадим им золото, оружие, субсидии, всё, что им нужно, всё, что они попросят, всё, что потребуется, чтобы они могли воевать. Пусть воюют, пока мы торгуем, пусть проливают свою кровь за нашу выгоду, пусть умирают за наши интересы, пусть сдерживают этого корсиканца, пока мы укрепляем свои позиции и собираем плоды их жертв.

Он подписал документы о субсидиях России, и его перо, быстрое и уверенное, с той деловой, бюрократической точностью, которая была свойственна людям его профессии, оставляло чёткие следы на бумаге, как те следы, которые оставляет время на лице человека, несущего непосильный груз. Но в его душе не было той веры, которая двигала русскими солдатами, той веры, которая заставляла их идти на смерть с молитвой на устах, с крестом в руках и с верой в сердцах, - только холодный расчёт, только голый прагматизм, только та бездушная логика, которая не знает ни сострадания, ни любви, ни милосердия.

Для него Россия была пушечным мясом, которое должно сдержать Наполеона, пока Англия укрепляет свои позиции и собирает плоды чужой жертвы, пока она накапливает богатства и расширяет свою империю. Он не знал, что вера Берёзовых, их любовь к Родине была сильнее любого золота, и что эта вера не продавалась и не покупалась, и что никакие деньги не могли заменить ту силу, которая жила в их сердцах, ту силу, которая заставляла их идти на смерть с улыбкой на устах, зная, что они умирают за правое дело.

Петербург, дом при храме, стоял в той вечерней, уютной тишине, которая бывает только в семьях, где любят друг друга, когда за окнами уже сгущается тьма, а в комнатах горит мягкий, тёплый свет свечей, и все собираются вместе, чтобы разделить ужин и поговорить о том, что их волнует, чтобы поддержать друг друга и найти утешение в вере. Вечер опустился на город, и за окнами, в тёмном небе, зажглись первые звёзды, холодные и далёкие, как те огни, которые зажигаются в чужих домах, когда ты уходишь в неизвестность, когда ты не знаешь, вернёшься ли ты обратно.

Семья Берёзовых сидела за ужином, и их лица были освещены мягким, жёлтым светом свечей, которые горели на столе, создавая ту особую, уютную атмосферу, которая бывает только в домах, где живут вера и любовь, где каждый вечер превращается в маленький праздник, где каждый разговор становится молитвой. Отец Александр читал послание императора о грядущей войне, и его голос был тихим и печальным, и каждое слово его падало в души его близких, как камень в воду, оставляя за собой круги боли и тревоги, круги той боли, которая не находит выхода и не даёт человеку покоя.

Надежда плакала, и её слёзы, тихие и горькие, падали на скатерть, оставляя тёмные пятна, которые были как свидетельство её боли, и её голос дрожал от той любви и той тревоги, которая живёт в сердце каждой матери, провожающей своего сына на войну. Катерина крестилась, и её рука, поднимаясь ко лбу, груди и плечам, была тверда и уверена, с той решимостью, которая рождается из веры, из той веры, которая не знает сомнений. Егор уже ушёл на фронт, и дом опустел, и в этой пустоте чувствовалась та тревога, которая живёт в сердцах людей, провожающих своих близких на войну, та боль, которая не находит слов, которая не может быть выражена никакими звуками.

- Батюшка, - спросила Катерина, и её голос был тих, но в нём слышалась та искренняя, детская тревога, которая бывает у людей, когда они боятся за тех, кого любят, когда они не знают, что ждёт их впереди, когда они не могут защитить своих близких, - а Егор вернётся? Он вернётся живым, он вернётся домой, он вернётся к нам, к своей семье, к своей берёзе, к своей вере?

Отец Александр посмотрел на икону Богородицы, висевшую в углу, на её милосердный лик, который казался живым и светящимся в свете свечей, и его глаза, усталые и мудрые, с той глубокой, внутренней верой, которая была его опорой, наполнились той тихой, светлой верой, которая была его опорой, и его голос, когда он заговорил, был полон той уверенности, которая рождается из веры, из той веры, которая не нуждается в доказательствах, которая не боится никаких испытаний:

- Я верю, что вернётся, дочка, я верю всем сердцем, что Господь сохранит его и приведёт его обратно к нам, к нашему дому, к нашей семье, к нашей вере. Мы - Берёзовы, и мы всегда возвращаемся, как возвращались наши предки, как возвращался мой отец, как возвращался его отец, как возвращались все те, кто носил это имя. Но мы должны молиться за него каждый день, каждую минуту, каждое мгновение, ибо вера - наша сила, наша опора, наш путь, наш свет в темноте.

Он взял молитвослов, старый и потёртый, с пожелтевшими страницами, который передавался в их роду от прадеда Емельяна, и семья встала на колени, и их голоса, тихие и сливающиеся, поднимались к небу, как одна общая молитва, как обещание, которое они давали друг другу и Богу, как тот свет, который должен был осветить их путь в темноте, как та надежда, которая не давала им упасть.

Той же ночью, когда город уже погрузился в сон, и только ветер гулял по пустым улицам, завывая в щелях и заставляя фонари раскачиваться, и только редкие прохожие спешили домой, укрываясь от холода, отец Александр пошёл в храм. Он был один, только лампады горели перед иконами, и их жёлтый, трепетный свет освещал потемневшие лики святых, делая их живыми и почти осязаемыми, как будто они смотрели на него с той же любовью и той же печалью, что и он на них. Он опустился на колени перед образом Казанской Божией Матери, и его голос, когда он молился, был полон той боли и надежды, которые не находят других слов, той боли, которая живёт в сердце каждого отца, провожающего своего сына на войну, той надежды, которая живёт в душе каждого верующего:

- Матерь Божия, заступница рода нашего, защитница земли русской, сохрани Россию, сохрани её от врага, от того безбожника, который идёт на нас с мечом, который хочет уничтожить нашу веру и наши святыни. Сохрани моего сына Егора, дай ему сил и веры, не дай ему погибнуть, не дай ему сломаться, не дай ему потерять надежду. Сохрани всех, кто идёт в бой за веру и Отечество, дай им мужества и терпения, дай им той стойкости, которая не сломится ни перед чем, дай им той веры, которая не угаснет даже в самый тёмный час.

Он молился долго, чувствуя, как его душа, уставшая и тревожная, наполняется тем тихим, спокойным покоем, который даётся только верой, той верой, которая не нуждается в доказательствах, той верой, которая сильнее любого страха, сильнее любой боли, сильнее самой смерти. Затем он встал, перекрестился и вышел на паперть, где холодный ночной ветер коснулся его лица, принося с собой запах мороза и снега, запах той зимы, которая уже вступала в свои права.

Над Петербургом сияло звёздное небо, и на западе, там, где уже начиналась война, он видел те тревожные огни, которые, казалось, мерцали в ночи, как предзнаменование близкой беды, как те далёкие зарницы, которые предвещают грозу, как те тени, которые уже ложились на судьбы народов. Он прошептал, и его голос был тих, но в нём слышалась вся его вера, вся его надежда, вся его любовь, вся его душа, которая была открыта перед Богом и не боялась Его:

- Господи, Ты видишь всё, Ты знаешь всё, Ты знаешь, что в сердцах людей, и Ты знаешь, что мы не ищем зла, мы защищаем своё, мы защищаем то, что Ты дал нам, то, что мы любим и за что готовы умереть. Да будет воля Твоя, да будет Твоя защита над нами, да будет Твоя милость с нами в этот трудный час, да будет Твой свет с нами в этой тёмной ночи.

Он повернулся и пошёл домой, чувствуя, что вера, та глубокая, непоколебимая вера, которая была его опорой, даёт ему силы идти дальше, не смотря на все испытания, которые ждали его впереди, не смотря на все страхи и сомнения, которые могли бы овладеть его душой, не смотря на ту тьму, которая сгущалась над миром. Он шёл по пустынным, заснеженным улицам, и его шаги были твёрды и уверены, как у человека, который знает, что его путь освящён верой, и что он не один, что за ним стоит Бог, который никогда не оставляет своих, который всегда идёт рядом, даже когда кажется, что он далеко.

Глава 4. Барклай и Багратион

Петербург, тысяча восемьсот одиннадцатый год, стоял в той холодной, прозрачной зиме, когда мороз, схвативший Неву толстым, крепким льдом, который звенел под ногами и переливался на солнце, как драгоценный хрусталь, делал воздух таким звенящим и чистым, что каждый звук, каждый шорох, каждый скрип полозьев по мостовой слышен был за версту, и город, окутанный белым, пушистым снегом, который лежал на крышах и карнизах, на шпилях церквей и памятниках, казался сказочным, застывшим царством, где время, казалось, остановилось в ожидании тех великих событий, которые должны были изменить его судьбу, перевернуть его историю и навсегда оставить свой след в памяти народов. Зимний дворец, этот величественный и холодный символ имперской власти, стоял в морозной дымке, и его высокие окна, освещённые изнутри теплым, жёлтым светом сотен свечей, горевших в хрустальных люстрах и серебряных канделябрах, казались глазами, устремлёнными в ночь, глазами того самого огромного, живого существа, которое следило за судьбами миллионов людей, за их жизнями и смертями, за их надеждами и страхами, за их верой и отчаянием.

В зале военного совета, где решались судьбы армии и страны, где принимались те самые решения, от которых зависела судьба России, от которых зависело, будет ли она существовать как независимое государство или станет частью наполеоновской империи, было душно, как в натопленной бане, - свечи горели, и их жёлтый, трепетный свет отбрасывал причудливые тени на лица собравшихся, но их света едва хватало, чтобы разогнать те глубокие, густые тени, которые, казалось, залегли в каждом углу, в каждой складке тяжёлых, бархатных портьер, в каждой морщине на лицах генералов и министров, в каждом их взгляде, в каждом их движении. Император Александр I сидел во главе длинного, массивного стола, покрытого зелёным сукном, и его лицо, бледное и напряжённое, с той глубокой, внутренней тревогой, которая бывает у людей, несущих на своих плечах тяжесть государственных забот, носило следы бессонных ночей и мучительных размышлений, которые не давали ему покоя ни днём, ни ночью, которые грызли его изнутри, как червь грызёт дерево, не давая ему ни минуты покоя.

Рядом с ним стоял военный министр Михаил Богданович Барклай-де-Толли - худой, сухой, почти аскетичный человек с острыми, точно выточенными чертами лица, с высоким, гладким лбом и глубоко посаженными, холодными глазами, в которых читалась та ледяная, стальная расчётливость, которая была его главным оружием, его главным инструментом в этой сложной игре, в которой ставкой была судьба России. Он был немцем по происхождению, и это, как тень, как невидимое пятно, как то клеймо, которое невозможно смыть, вызывало недоверие у многих, у тех, кто не мог понять, как иностранец может служить России верой и правдой, как человек, родившийся за пределами её границ, может любить её так же сильно, как те, кто родился на её земле, но он служил ей верой и правдой, и его ум, холодный и аналитический, был острее, чем у многих русских генералов, и его преданность была выше их подозрений, и его вера в Россию была глубже, чем они могли себе представить.

Барклай разложил на столе карты, те самые карты, на которых были нанесены все дороги, реки, города и укрепления западных границ, и его пальцы, тонкие и нервные, с длинными, ухоженными ногтями, скользили по линиям рек, городов и границ, отмечая те точки, где враг мог нанести удар, и его голос, когда он заговорил, был ровен и спокоен, как у человека, который привык к тому, что его слова решают судьбы, который знает, что от его слов зависят тысячи и тысячи жизней, который не имеет права на ошибку и не может позволить себе слабость:

- Ваше Величество, Наполеон соберёт огромную армию - не менее полумиллиона человек, если не больше, возможно, даже шестьсот тысяч, и это будет самая большая армия, которую когда-либо видела Европа, самая большая армия, которую когда-либо собирал один человек для одной войны. Мы не сможем сдержать его лобовой атакой на границе, ибо наши силы значительно уступают его силам, и мы не сможем противостоять его натиску, его мощи, его стремительности. Нам нужно отступать, заманивать врага вглубь страны, изматывать его, лишать снабжения, уничтожать его коммуникации, заставлять его страдать от голода и холода, от болезней и потерь. Зима, голод и пространство сделают своё дело, и мы сможем переломить ход войны, мы сможем нанести удар в тот момент, когда он будет наиболее уязвим, когда его армия будет истощена и деморализована, когда он сам будет готов к поражению.

Генералы, стоявшие вокруг стола, с их суровыми, обветренными лицами, на которых были запечатлены годы военных походов, переглядывались, и их лица выражали недовольство, ту глухую, сдерживаемую тревогу, которая бывает у военных, когда они слышат о необходимости отступления, когда они чувствуют, что их честь и их мужество ставятся под сомнение. Гул голосов, сначала тихий, как шёпот, затем всё более громкий, как нарастающий гул приближающейся бури, пронёсся по залу, нарушая ту тяжёлую, напряжённую тишину, которая царила до этого, нарушая тот хрупкий покой, который держался на волоске.

Багратион, горячий, порывистый грузинский князь, с тёмными, горящими глазами, в которых горел тот внутренний огонь, который был его главной движущей силой, который не знал ни страха, ни сомнений, с гордой, царственной осанкой, которая выдавала в нём потомка древних царей, вскочил с места, и его голос, звонкий и страстный, как боевой клич, как тот трубный глас, который возвещает о начале сражения, прогремел под высокими, сводчатыми потолками, заставляя стены дрожать, заставляя свечи вздрагивать и отбрасывать причудливые тени на лица собравшихся:

- Отступать? Отдавать врагу русскую землю без боя, без единого выстрела, без единой капли крови, без единого стона, без единой жертвы? Мы - русские, мы - воины, мы - защитники своей земли, мы не имеем права отступать, мы не имеем права отдавать то, что принадлежит нам, то, что завещали нам наши предки, то, что мы должны защищать до последней капли крови! Мы должны бить врага, а не бежать от него, мы должны стоять на границе и умирать, но не отступать, мы должны показать ему, что русская земля не сдаётся без боя! Как я скажу своим солдатам, что мы отдаём землю без боя, что мы сдаём её врагу, как трусы, как те, кто боится смерти? Это позор, это бесчестие, это то, что мы будем смывать веками, и никогда не сможем смыть до конца!

Барклай спокойно ответил, и его голос, хотя и был тих, звучал твёрдо, как сталь, закалённая в огне, как тот клинок, который не гнётся и не ломается, и в нём не было ни капли сомнения, ни капли колебания, ни тени неуверенности, только та ледяная, стальная решимость, которая была его главной силой:

- У нас нет выбора, князь, у нас нет другого пути, который мог бы спасти Россию, который мог бы сохранить её как независимое государство. Если мы дадим бой на границе и потеряем армию, мы потеряем и Россию, мы потеряем всё, что мы защищаем, всё, что мы любим, всё, что для нас свято. Без армии мы не сможем защитить ни Москву, ни веру нашу, ни наши святыни, ни наши семьи, ни наши дома, ни нашу землю. Нужно отступать, чтобы сохранить силы, чтобы нанести удар в тот момент, когда враг будет ослаблен, когда он будет измотан и истощён, когда он будет готов к поражению, когда его армия будет на грани краха.

Александр колебался, и его душа, уставшая и встревоженная, с той глубокой, внутренней борьбой, которая происходила в ней, была полна сомнений, и он не знал, кому верить, кому доверять, ибо он видел правду и в словах Барклая, и в страсти Багратиона, и в той горячей, искренней вере, которая двигала каждым из них. Но затем он кивнул, и его голос, хотя и был тих, звучал твёрдо, с той решимостью, которая рождается из веры, из той веры, которая не нуждается в доказательствах, которая не боится никаких испытаний, и его слова, простые и твёрдые, падали в тишину, как капли воды, оставляя за собой круги решимости:

- Мы будем отступать, сохраняя армию, сохраняя ту силу, которая может спасти Россию, сохраняя ту веру, которая является нашей опорой. Но молитесь, чтобы Господь дал нам силы, чтобы мы не потеряли веру в этой войне, чтобы мы выстояли, несмотря на все испытания, которые только могут выпасть на нашу долю, чтобы мы не сломались под тяжестью этих испытаний, чтобы мы сохранили свою честь и своё достоинство.

В зале повисла та глубокая, тяжёлая тишина, которая бывает после принятия важных решений, когда слова уже сказаны, и пути назад нет, когда судьба определена, и остаётся только идти вперёд, несмотря ни на что. Генералы перекрестились, и их руки, поднимаясь ко лбу, груди и плечам, были едины в этом жесте, едины в той вере, которая была их общей опорой, едины в той надежде, которая была их общей силой.

Москва, Успенский собор, стоял в той особенной, вечерней тишине, которая бывает перед большими праздниками, когда город затихает и только ветер гуляет по пустым улицам, и голоса молящихся, тихие и смиренные, поднимаются к сводам, смешиваясь с запахом ладана и старого, тёплого дерева, создавая ту особую, торжественную атмосферу, которая бывает в храмах перед великими событиями. Багратион приехал в древнюю столицу, чтобы подготовить Вторую армию к предстоящей войне, и его душа, мятежная и горячая, с той внутренней бурей, которая бушевала в ней, искала покоя, искала того тихого, спокойного убежища, где он мог бы обрести силы, где он мог бы найти ту внутреннюю опору, которая была так нужна ему перед лицом тех великих испытаний, которые ждали его впереди.