Дума. Заступник 3.0

Предисловие к третьей книги

Эта книга - третья часть записок Александра Александровича Зарецкого, присяжного поверенного, а ныне гласного Грандалинской городской думы. Впрочем, название это обманчиво. «Дума» - не о думе. Она о том, что происходит с человеком, который, будучи привыкшим к победам в суде, вдруг оказывается перед системой, где суд - лишь ширма, закон - резиновый инструмент, а правда - товар неходовой.

Когда я начинал работать с черновиками Зарецкого, перебирая его потрёпанные тетради, пожелтевшие протоколы и письма, в которых отчаяние соседствует с надеждой, я и сам не ожидал, что эта история выйдет за пределы адвокатской конторы. Мне казалось, что читателю будет интереснее наблюдать за хитросплетениями дел в зале суда, за тем, как опытный защитник ловко разбивает доводы обвинения, как факт сильнее жалости, как чернила побеждают слёзы. Но Зарецкий, ещё при жизни получивший прозвище «грандалинский заступник», рассудил иначе. Он не просто защищал - он хотел менять порядки. И для этого ему потребовалось место в думе.

Для нас, живущих в иное время, в иной стране, эта наивность - идти во власть, чтобы быть честным, - вызывает сперва усмешку, потом недоумение, а затем - глухую, саднящую тоску. Потому что мы знаем, как обычно заканчиваются такие истории. Но книга Зарецкого - не учебник политической борьбы. Это учебник человеческого достоинства.

Почему эта книга вообще существует?

Строго говоря, Зарецкий не собирался публиковать свои записи. Тетради, которые он вёл с первого дня ученичества у знаменитого московского адвоката Фёдора Никифоровича Плевако, были для него чем-то вроде духовного дневника. Туда он заносил не столько факты, сколько выстраданные принципы: «Ищи чернила, а не слёзы», «Факт сильнее жалости», «Усталость - главный враг адвоката». Туда же он записывал свои поражения, чтобы помнить их и не повторять ошибок. И только спустя много лет, когда слава о нём разнеслась далеко за пределы Грандалинска, когда бывшие клиенты стали приходить с детьми и внуками, он согласился передать свои бумаги для публикации. С условием: ничего не выдумывать, не приукрашивать, не делать из него героя.

Я попытался следовать этому условию. Насколько это возможно для того, кто восхищается своим героем.

Первые две книги познакомили читателя с тем, как провинциальный адвокат в одиночку бросал вызов несправедливости, выигрывал дела, которые считались безнадёжными, и зарабатывал себе имя. Но именно третья книга - самая важная. Потому что в ней Зарецкий впервые терпит поражение. Не процессуальное, не мелкое - экзистенциальное. Он решает баллотироваться в городскую думу, чтобы влиять на законы, а не только лечить их последствия. И проигрывает.

Впрочем, слово «проигрывает» здесь не совсем точное. Счётная комиссия объявила победу Тетерина - человека, двадцать лет правившего городом с помощью взяток и страха. Но Зарецкий не считает себя побеждённым. Он считает, что правда осталась за ним. И в этом - главное отличие адвоката от политика. Политик мыслит категориями «выиграл - проиграл». Адвокат - категориями «правда - ложь». Даже когда ложь подкреплена печатями, подписями и вердиктами.

Честный человек во власти: миссия невыполнима?

Читатель, привыкший к современным политическим баталиям, может улыбнуться: какой наивный, какой архаичный взгляд на вещи. Деньги, связи, административный ресурс - разве можно победить их одной правдой? Зарецкий и сам это понимал. Понял он и другое: если ждать, пока система станет честной, то ждать придётся бесконечно. Справедливость не даётся сверху - она выковывается снизу, по одному человеку, по одному дому, по одному мосту на Северной окраине, который вот-вот рухнет под санями с дровами.

В этом смысле «Дума» - книга очень современная. Не потому, что в ней есть полицейские обыски, подкуп свидетелей и фальсификация выборов (увы, это вечные сюжеты). А потому, что она ставит перед читателем вопрос: что делать, когда легальные способы борьбы исчерпаны? Идти на сделку с «тенью»? Смириться? Уехать? Или остаться и работать каждый день, помогая тем, кто не может помочь себе сам, не надеясь на скорый результат, не требуя благодарности и не страшась новых поражений?

Зарецкий выбрал последнее. И тем - для меня лично - является настоящим героем. Не тем, который в одиночку свергает тиранов, а тем, который каждое утро садится за стол, обмакивает перо и пишет очередную жалобу, зная, что её, скорее всего, отклонят. Но пишет. Потому что это его работа.

Особенности этой книги

В отличие от предыдущих частей, где действие почти целиком разворачивалось в зале суда или в конторе, «Дума» выводит героя на новую сцену - городскую площадь, избирательные участки, залы заседаний, коридоры власти. Здесь меньше цитирования законов и больше живых разговоров. Здесь Зарецкий не столько доказывает вину или невиновность подзащитного, сколько убеждает живых людей - напуганных, уставших, разуверившихся. И это, пожалуй, самое трудное.

Читатель найдёт здесь и привычные элементы адвокатского детектива: поиск свидетелей, работа с документами, неожиданные повороты. Но на первый план выходит другое - психологическая драма человека, который оказался между двумя мирами. Миром адвокатов, где всё решают факты и закон, и миром политиков, где всё решают деньги и страх.

Я много размышлял о том, почему Зарецкий не остановился после первого поражения. Почему не уехал в Москву, где его ждали тёплое место и благодарные клиенты. И пришёл к выводу: он не мог уехать, потому что оставлял за спиной не просто город, а людей, которые в него поверили. Вдову Пуговкину, чей дом спасли от сноса. Мельника Степанова, отстоявшего свой ручей. Солдатку Марфу, добившуюся пенсии через суд. И тех, кому он не смог помочь, - Пелагею Васильевну, чей дом всё-таки снесли. Он не мог их бросить. И в этом была его сила и его слабость.

О языке и стиле

Публикуя черновики Зарецкого, я постарался максимально сохранить его стиль - живой, немного старомодный, с оборотами речи, которые сегодня редко встретишь в юридических документах. Он не был литератором. Он был адвокатом. Поэтому в его текстах так много канцеляризмов, таких любимых им «протоколов», «показаний», «выписок из кадастра». Но сквозь эту казёнщину всегда пробивается живая интонация - горячая, ироничная, иногда отчаянная. Зарецкий не умел говорить о чувствах, он умел их проживать.

Особенно хорошо ему удаются диалоги. Я не раз ловил себя на том, что слышу голоса его собеседников - Фомы с его философскими вздохами, Елены с её тихой мудростью, Тетерина - с тяжёлым, почти уважительным цинизмом. Эти голоса не выдуманы. Они списаны с жизни, с людей, которых Зарецкий встречал на своём пути. И в этом - ценность записок. Это не беллетристика. Это документ.

Вместо введения

Третья книга - самая драматичная. В ней Зарецкий теряет друзей (свидетели исчезают или умирают), подвергается травле (слухи о том, что он берёт деньги с бедных), получает угрозы в адрес близких. В ней он впервые близко сталкивается с «тенью» - людьми, которые не имеют имени, но имеют власть. Он отказывается от их помощи, хотя знает: без неё ему не выиграть. И проигрывает. Но проигрывает так, что его поражение становится убедительнее многих побед.

Я не буду пересказывать сюжет. Скажу лишь, что финал этой книги, на первый взгляд, парадоксален. Зарецкий добивается пересчёта голосов, выигрывает суд в Сенате, входит в думу, отстаивает дом Насти с Северной улицы, ремонтирует мосты. А Тетерин, его главный враг, уходит в отставку и уезжает к дочери в Петербург - нянчить внуков. Нет ни громкого разоблачения, ни тюремного срока, ни всенародного покаяния. Тетерин просто уходит, потому что устал и потому что понял: вера людей потеряна, а без неё власть не держится.

И в этом - главная правда книги. Зло редко бывает побеждено в финальной битве. Оно просто стареет, теряет энергию и уступает место тем, кто готов работать каждый день. Зарецкий не победил Тетерина в юридическом смысле. Он пережил его. И это - единственная победа, которую может одержать честный человек в нечестной системе.

Перед вами - история этой победы. Без пафоса, без фанфар, без хэппи-энда в голливудском смысле. Но с главным, что есть в жизни - с надеждой.

Надеюсь, ты, читатель найдёшь в этой книге то, что искал. И не разочаруешься.

Анатолий Шигапов

Глава 1. Выборы

Зарецкий не спал вторую ночь подряд.

Он сидел в конторе при двух свечах - третью было жалко жечь, керосин тоже стоил денег, а после поездки в Москву бюджет был почти пуст. На столе перед ним лежали списки избирателей, карта участков, черновики речей, которые он так и не произнёс. Выборы должны были начаться завтра в восемь утра, и он всё ещё не знал, готов ли. Не как кандидат - как человек.

Две недели агитации вымотали его до предела. Каждый день - с утра до ночи: обходы, встречи, разговоры, уговоры, листовки, которые пачкали руки типографской краской. Он обошёл больше трёхсот домов на Восточном околотке. Говорил с рабочими, с лавочниками, с мастеровыми, с вдовами, с солдатками. Каждый раз одно и то же: «Я ваш адвокат. Вы меня знаете. Я помогал вам бесплатно. Теперь я хочу помогать вам в думе. Не обещаю чудес - обещаю, что не буду молчать».

Люди слушали. Кто-то верил, кто-то сомневался, кто-то отворачивался, боясь даже смотреть в сторону того, кто осмелился идти против Тетерина. Но всё больше верящих. Фома приносил новости: на Западном околотке, где Тетерин всегда имел большинство, теперь появились сомневающиеся. На Северном - открыто заявляли, что голосуют за Зарецкого. Даже в центре, среди купцов, которые раньше боялись произносить его имя, теперь шептались: «А что, может, и правда пора менять?»

Тетерин чувствовал это. Зарецкий знал - у него везде свои люди. Они доносили, что атмосфера в городе меняется. Что люди, которые раньше молчали, теперь говорят. Что страх, которым он держал Грандалинск двадцать лет, начинает давать трещину.

И поэтому Тетерин готовил ответный удар.

Фома предупреждал: «Барин, они что-то затевают. Я слышал, к нему приезжали люди из Петербурга. Советовались. Что-то готовят». Зарецкий не знал, что именно. Но знал - будет плохо.

Ночь перед выборами была тёплой, почти душной. За окном, в саду вдовы Травиной, стрекотали кузнечики. Где-то лаяла собака. Где-то, в соседнем доме, плакал ребёнок. Всё как всегда. Но Зарецкий чувствовал - что-то должно случиться. Что-то, что изменит всё.

И оно случилось.

Стук в дверь раздался в первом часу ночи.

Зарецкий вздрогнул, поднял голову. Свечи уже догорали, оплывали, нагар падал на бумаги. Он встал, подошёл к двери, отодвинул засов.

На пороге стояли двое.

Первый был невысоким, коренастым, в дорогом сюртуке и шляпе. Лица его Зарецкий не разглядел - шляпа была низко надвинута на лоб, воротник поднят. Второй - высокий, худой, с длинными, как у пианиста, пальцами. Он держал в руках трость - серебряную, с набалдашником в виде львиной головы. Оба были явно не из Грандалинска - одежда дорогая, лица холёные, руки ухоженные.

- Господин Зарецкий? - спросил первый. Голос у него был низкий, вкрадчивый, с лёгким петербургским акцентом.

- Я, - ответил Зарецкий, не отступая. - Кто вы?

- Доброжелатели, - сказал второй, усмехнувшись. - Можно войти?

- Зачем?

- Поговорить. Не на улице же.

Зарецкий помедлил. Потом отступил, пропуская их.

- Проходите. Только недолго. У меня мало времени.

- Мы знаем, - сказал первый, проходя в контору. - Завтра выборы. Мы как раз по этому поводу.

Они сели на стулья - уселись свободно, по-хозяйски, как будто были здесь хозяевами. Зарецкий остался стоять, скрестив руки на груди.

- Говорите, - сказал он.

Первый - коренастый - достал портсигар, предложил Зарецкому. Тот отказался. Закурил сам. Дым от папиросы был тонким, ароматным - дорогой табак, не тот, что продавали в Грандалинске.

- Александр Александрович, - начал он, выпуская клуб дыма в потолок. - Мы представляем влиятельных людей. Людей, которые следят за положением дел в губернии. И мы обеспокоены.

- Чем? - спросил Зарецкий.

- Вами, - сказал второй, худой. - Вашей кандидатурой. Вы - человек молодой, горячий. Вы хотите изменить город. Это похвально. Но вы не понимаете, на что идёте.

- Я понимаю, - ответил Зарецкий.

- Нет, не понимаете. - Коренастый затушил папиросу о подошву сапога, спрятал окурок в карман - следов не оставлял. - Тетерин - это не просто человек. Это система. Двадцать лет он строил свою машину. И в этой машине всё работает, как часы. Если вы попытаетесь её сломать, вы сломаетесь сами. И не только вы - те, кто за вами стоит. Ваша сестра. Ваша мать. Ваши люди.

Зарецкий похолодел.

- Вы угрожаете?

- Предупреждаем, - поправил худой. - Разница есть. Угрожают бандиты. А мы - доброжелатели. Мы хотим, чтобы вы остались живы и здоровы. И ваши близкие - тоже.

- И что вы предлагаете?

- Снять кандидатуру, - прямо сказал коренастый. - Завтра утром. До открытия участков. Написать заявление, что вы отказываетесь от участия в выборах по личным причинам. Мы позаботимся, чтобы это выглядело прилично.

- А если я откажусь?

Худой пожал плечами.

- Тогда нам будет жаль. Очень жаль. Но мы ничего не сможем сделать. Тетерин не прощает. Вы уже должны были это понять.

Зарецкий смотрел на них. На их дорогие сюртуки, на холёные лица, на трость с серебряным набалдашником. Они не были похожи на бандитов. Они были похожи на чиновников. На тех, кто привык решать дела не грубой силой, а давлением - тихим, незаметным, но неотвратимым.

- Передайте Тетерину, - сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, - что я не сниму кандидатуру. Я буду баллотироваться. И я выиграю.

Коренастый и худой переглянулись.

- Вы уверены? - спросил худой.

- Абсолютно.

- Зря, - сказал коренастый, поднимаясь. - Очень зря. Вы умный человек, Зарецкий. Но вы не знаете, с кем связались. Тетерин - это не Кривошеин и не Комаров. Это уровень выше. Вы не готовы.

- Я готов, - ответил Зарецкий. - А теперь - уходите. Мне нужно готовиться к завтрашнему дню.

Они ушли. Так же тихо, как пришли. Зарецкий запер за ними дверь, вернулся к столу. Руки дрожали - он не мог их унять.

- Фома! - крикнул он.

Фома уже был на ногах - наверное, слышал разговор.

- Я здесь, барин.

- Ты слышал?

- Слышал.

- Что скажешь?

- Скажу, что они не шутят, - Фома тяжело вздохнул. - Такие люди не приходят просто так. Если они сказали - значит, сделают. Или попытаются.

- Я не сниму кандидатуру, - сказал Зарецкий. - Я буду бороться.

- Знаю, барин. - Фома помолчал. - Я завтра с вами. И Крутицкий. И Елена. И все, кто верит.

- Спасибо, Фома.

- Не за что. - Фома перекрестился на икону. - Дай Бог нам силы.

Зарецкий остался один. Свечи догорели. Он сидел в темноте, смотрел в одну точку, и думал.

Они пришли. Тетерин нанёс удар. Не через суд, не через полицию - через страх. Страх за семью, за близких, за тех, кто дорог. Удар ниже пояса. Самый подлый, самый опасный.

«Я не отступлю, - подумал он. - Если я отступлю сейчас - всё, что было, потеряет смысл. Пелагея Васильевна, её дом, двенадцать семей с Кирпичной улицы, Самсонов, Копылов - все они будут забыты. А Тетерин будет править вечно».

Он встал, подошёл к окну. Ночь была тёмной, безлунной. Звёзды мерцали - мелкие, далёкие, равнодушные.

«Я не отступлю, - повторил он. - Я буду бороться. Даже если это будет стоить мне жизни».

Он лёг на койку, закрыл глаза. Сон не шёл - мысли лезли в голову, путались, перебивали друг друга. Но он заставил себя не думать. Отключился. Как учил Плевако: «Если не можешь решить проблему сейчас - отложи её на завтра. Завтра будет новый день. Может быть, с новыми силами».

Он уснул под утро. И приснился ему Тетерин - грузный, в дорогой шубе, с тростью. Тетерин смотрел на него и усмехался.

- Мальчишка, - сказал он во сне. - Думаешь, победишь?

- Думаю, - ответил Зарецкий.

- Зря, - сказал Тетерин. - Зря.

И исчез.

Зарецкий проснулся в холодном поту.

Солнце уже встало, заливало комнату жёлтым светом. За окном пели птицы, лаяли собаки, шумел город.

Начинался день выборов.

Зарецкий пришёл на избирательный участок № 18 Восточного околотка в половине восьмого, за полчаса до открытия. Фома и Крутицкий были с ним - Фома нёс список наблюдателей, Крутицкий - папку с документами.

Участок размещался в здании приходского училища - старой, облупившейся школе с высокими окнами и покосившимся крыльцом. Над дверью висел флаг - бело-сине-красный, цвета государственные, но выцветший, с дырой посередине. У входа толпились люди - избиратели, наблюдатели, просто зеваки.

- Фома, - сказал Зарецкий. - Наши наблюдатели на местах?

- На местах, барин. Все пять человек. На каждом участке - по одному.

- Инструкции помнят?

- Помнят: смотреть, записывать, не спорить. Если увидят нарушения - сразу ко мне.

- Хорошо.

Они вошли внутрь.

Училище внутри оказалось просторным, с высокими потолками и скрипучими деревянными полами. В главном зале стояли столы для голосования - накрытые зелёным сукном, с урнами для бюллетеней. У стен - скамейки для наблюдателей. В углу - портрет государя, перед которым теплилась лампада.

Председатель участковой избирательной комиссии - пожилой мужчина с бакенбардами и золотыми очками - встретил Зарецкого холодным взглядом.

- Господин Зарецкий? - спросил он.

- Да, - ответил Зарецкий. - Я кандидат. Имею право присутствовать при голосовании.

- Знаю, - сухо сказал председатель. - Ваше место - вон там. - Он указал на скамейку у стены. - Сидите и не мешайте.

Зарецкий сел. Фома и Крутицкий - рядом.

Ровно в восемь утра председатель ударил колокольчиком.

- Выборы открыты! - объявил он. - Прошу избирателей приступать к голосованию.

Первый избиратель подошёл к столу, предъявил паспорт. Член комиссии проверил документы, сверил со списком, выдал бюллетень. Избиратель зашёл за ширму, через минуту вышел и опустил бюллетень в урну.

Всё как положено. Всё чин-чинарём.

Зарецкий смотрел, запоминал, анализировал. Всё было правильно. Подозрительно правильно.

Через час пришёл первый наблюдатель от Зарецкого - молодой парень, студент, которого Крутицкий нанял за три рубля.

- Александр Александрович, - сказал он, наклоняясь к уху Зарецкого. - На участке № 10 - нарушения. Председатель не допустил нашего наблюдателя к урне. Сказал, что он «не имеет права».

- Как это - не имеет права? - Зарецкий встал. - Закон разрешает.

- А они говорят, что у них свои правила.

- Фома, - сказал Зарецкий. - Оставайся здесь. Крутицкий, поехали.

Они вышли, сели на извозчика - Крутицкий нашёл его за углом, - и поехали на участок № 10.

Там было то же самое. Председатель - молодая женщина с острым лицом и колючими глазами - заявила, что «наблюдатели не нужны, у нас всё честно».

- У вас есть право не пускать наблюдателей? - спросил Зарецкий.

- Это наше право, - ответила она. - Участок - наша территория.

- Закон говорит иначе, - сказал Зарецкий. - Я буду жаловаться.

- Жалуйтесь, - усмехнулась она. - На здоровье.

Зарецкий вышел. В коридоре он остановился, достал тетрадь, записал: «Участок № 10, председатель - Петрова, наблюдателя не пустили, ссылаются на «внутренние правила». Нарушение статьи 45 закона о выборах».

- Крутицкий, - сказал он. - Запомни это. Потом пригодится.

Они поехали на участок № 3.

Там было хуже.

У входа стояли двое - в штатском, но с полицейскими лицами. Они преградили Зарецкому дорогу.

- Вы к кому?

- Я кандидат. Имею право присутствовать.

- Сегодня - никого. Только избиратели.

- Закон...

- Закон мы знаем, - перебил один, коренастый, с короткой шеей. - Идите, откуда пришли. Не создавайте проблем.

Зарецкий хотел возразить, но Крутицкий тронул его за локоть.

- Александр Александрович, не надо. Они же полицейские. Арестуют - вы не сможете голосовать.

Зарецкий стиснул зубы.

- Записывай, - сказал он. - Участок № 3, наблюдателя не пустили, кандидата не пустили. Нарушение.

Они вернулись на участок № 18. Там всё было тихо - подозрительно тихо. Фома сидел на скамейке, смотрел в одну точку.

- Ну что, барин? - спросил он, когда Зарецкий сел рядом.

- Плохо, - ответил Зарецкий. - На двух участках нас не пустили. На третьем - полиция.

- Значит, готовятся к вбросам, - сказал Фома. - Без свидетелей они могут делать что хотят.

- Знаю. - Зарецкий помолчал. - Но жаловаться некому. Участковые комиссии - Тетерина. Вышестоящая комиссия - тоже Тетерина. Суд - Тетерин.

- И что делать?

- Ждать, - сказал Зарецкий. - Ждать и надеяться, что честных избирателей будет больше, чем вбросов.

Они ждали.

К трем часам дня явка была низкой - чуть больше тридцати процентов. На Восточном околотке, где Зарецкого знали и любили, народу было немного. Люди боялись. Те, кто обещал голосовать, не приходили.

- Фома, - сказал Зарецкий. - В чём дело?

- Запугали, барин. - Фома покачал головой. - Тетерин подослал своих людей. Ходят по домам, говорят: «Если проголосуете за Зарецкого - уволят. Выселят. Арестуют». Люди боятся.

- Проклятье, - выругался Зарецкий. - Проклятье.

К пяти часам вечера явка поднялась до сорока процентов. К шести - до пятидесяти. Зарецкий не верил в чудо - он знал, что это Тетерин подвозит своих избирателей. На лошадях, на извозчиках. Люди из других районов, которые никогда не жили на Восточном околотке, приходили и голосовали за «своего» кандидата.

- Это незаконно, - сказал Крутицкий.

- Незаконно, - согласился Зарецкий. - Но доказать невозможно. Они привозят людей с паспортами. Паспорта настоящие. Прописки - поддельные. Но кто это проверит?

- Комиссия, - сказал Крутицкий.

- Комиссия - на их стороне. - Зарецкий встал. - Всё. Я больше не могу сидеть. Пойду, пройдусь.

Он вышел на улицу.

Вечерело. Солнце клонилось к закату, золотило крыши домов, стёкла окон, штыки городовых. На площади было людно - избиратели шли и шли, толпились у входа, спорили, ругались. Зарецкий смотрел на них и чувствовал бессилие.

«Я проигрываю, - подумал он. - Я проигрываю, ещё до того, как объявлены результаты. Потому что у меня нет денег, нет связей, нет власти. Только правда. А правда на выборах - товар неходовой».

Он вернулся в участок, сел на скамейку. Ждать.

В восемь вечера участки закрылись. Председатель ударил колокольчиком.

- Голосование окончено! - объявил он. - Прошу всех покинуть помещение. Мы начинаем подсчёт голосов.

Зарецкий встал.

- Я имею право присутствовать при подсчёте, - сказал он.

- Имеете, - ответил председатель. - Сидите там, где сидели. И не мешайте.

Началось вскрытие урн.

Зарецкий смотрел, как члены комиссии достают бюллетени, раскладывают их по стопкам, считают. Всё было правильно - формально, по закону. Но он видел, как одна стопка росла быстрее другой. Как бюллетени за Тетерина появлялись пачками, а за него - по одному, по два.

- У вас есть протокол? - спросил он.

- Будет, - ответил председатель. - После подсчёта.

- Я имею право на копию.

- Имеете. Получите.

Через два часа подсчёт закончился.

- На участке № 18, - объявил председатель, - проголосовало 847 избирателей. Из них: за кандидата Зарецкого - 312, за кандидата Тетерина - 527. Недействительных бюллетеней - 8.

Зарецкий записал цифры.

- Это окончательные данные? - спросил он.

- Окончательные.

- Я требую пересчёта.

- На каком основании? - председатель поднял бровь.

- На основании того, что я видел нарушения. Бюллетени за Тетерина были упакованы в пачки. Это не может быть случайностью.

- Вы обвиняете комиссию в подлоге? - спросил председатель ледяным тоном.

- Я требую пересчёта, - повторил Зарецкий.

Председатель посмотрел на членов комиссии. Те молчали.

- Пересчёт будет завтра, - сказал он. - Приходите. Но вряд ли это изменит результат.

Он встал, взял протокол, подписал. Члены комиссии подписали следом.

Зарецкий вышел на улицу. Ночь была тёмной, прохладной. Звёзды мерцали - мелкие, далёкие, равнодушные.

Фома и Крутицкий ждали его у крыльца.

- Ну что, барин? - спросил Фома.

- Плохо, - ответил Зарецкий. - 527 против 312. Проигрыш.

- А на других участках?

- Не знаю ещё. Завтра узнаем.

Они пошли домой - пешком, потому что извозчиков уже не было. Шли молча. Каждый думал о своём.

Зарецкий думал о том, что он проиграл. Не потому, что люди не хотели за него голосовать - потому что Тетерин украл у них этот выбор. Украл бюллетени, украл голоса, украл надежду.