Дума Заступник 3.0

«Я не сдамся, - подумал он. - Я буду жаловаться. Буду требовать пересчёта. Буду бороться до конца».

На следующий день Зарецкий подал жалобу в вышестоящую избирательную комиссию.

Он написал её сам - долго, тщательно, подбирая каждое слово. Ссылался на статьи закона, на прецеденты, на очевидные нарушения. Приложил показания наблюдателей, записи, сделанные на участках. Требовал пересчёта голосов на трёх участках, где были замечены нарушения.

- Отправляй, - сказал он Фоме, запечатывая конверт. - Сегодня же.

- Сделаю, барин.

Фома ушёл. Зарецкий остался один. Елена сидела за своим столиком, переписывала бумаги - дела адвокатские, которые не ждали, пока он будет бороться за своё место в думе.

- Саша, - сказала она. - Ты не боишься?

- Чего? - спросил он.

- Что они не примут жалобу. Что затянут. Что ничего не сделают.

- Боюсь, - ответил он. - Но я должен попытаться. Если я не попытаюсь - я проиграл уже сейчас.

- А если откажут?

- Тогда пойду в суд. А если суд откажет - в Сенат. А если Сенат - в газеты. Я не остановлюсь.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула.

- Верю, - сказала она. - Верю.

Через три дня пришёл ответ.

Комиссия отказала в пересчёте, «не найдя оснований для сомнений в честности голосования».

Зарецкий прочитал бумагу, положил на стол. Фома и Елена ждали, глядя на него.

- Что там, барин? - спросил Фома.

- Отказали, - ответил Зарецкий. - Как и ожидалось.

- Что теперь?

- Теперь - суд. Я подаю иск о признании выборов недействительными.

Он взял чистый лист, обмакнул перо.

«В Московский окружной суд. Исковое заявление о признании выборов гласных Грандалинской городской думы недействительными...»

Он писал долго. Всю ночь. А когда закончил, посмотрел на результат и подумал: «Это только начало. Самое трудное - впереди».

Тетерин, наверное, уже знал. Усмехался в усы. Думал, что мальчишка сдастся, уедет, забудет.

«Не сдамся, - подумал Зарецкий. - Не уеду. Не забуду».

Он запечатал конверт, написал адрес.

- Фома, - позвал он. - Отправь. Ценной бандеролью.

- Сделаю, барин.

Фома вышел. Зарецкий остался один.

За окном вставало солнце - жёлтое, яркое, почти летнее. Грандалинск просыпался, шумел, жил своей жизнью.

«Я ещё вернусь, - подумал Зарецкий. - Я ещё стану гласным. Обещаю».

Он взял тетрадь и записал:

«3 июня 1888 года. Выборы проиграны. Жалоба отклонена. Подаю в суд.

Тетерин думает, что победил. Он ошибается. Это только первый бой.

Я не сдамся. Я буду бороться. Я докажу, что прав».

Он закрыл тетрадь, спрятал в ящик, запер.

Глава 2. Тень сомнения

Прошла неделя с тех пор, как Зарецкий подал иск в Московский окружной суд. Ответа не было. Тишина тянулась, как резиновая - тяжёлая, душная, почти осязаемая. Зарецкий каждый день заходил на почту, спрашивал, нет ли заказного письма из Москвы. Почтальон, молодой парень с прыщавым лицом, пожимал плечами: «Нет, барин. Ничего нет».

Зарецкий понимал: тянут. Тетерин через своих людей в судебной палате затягивает рассмотрение. Чем дольше они будут ждать, тем меньше шансов, что иск удовлетворят. Люди привыкнут к тому, что Зарецкий проиграл. А привычка - она хуже любого закона.

Он сидел в конторе, перебирал бумаги, и думал. Адвокатские дела не ждали - за эту неделю пришло пятеро новых клиентов. Мельник, у которого сосед снова перекрыл воду. Вдова, у которой отбирали дом. Солдатка, которой задержали пенсию. Зарецкий работал, но мысли были не здесь. Они были там - в здании суда, в кабинетах чиновников, в головах тех, кто решал его судьбу.

- Фома, - сказал он однажды утром. - Я больше не могу ждать. Нужно действовать.

- Что вы задумали, барин? - спросил Фома, откладывая метлу - он как раз подметал пол в приёмной.

- Расследование. Самостоятельное. Если суд не хочет искать правду - найду её сам.

- Опасно, барин. Тетерин...

- Знаю. - Зарецкий встал, подошёл к окну. - Но если я не попробую - я проиграл уже сейчас.

Он повернулся к Фоме.

- Список свидетелей, которые видели нарушения на участках. Ты их собирал?

- Собирал, барин. - Фома полез в карман, вытащил сложенный вчетверо лист. - Вот. Семь человек. Все согласны говорить. Пятеро боятся, но согласны. Двое - не боятся совсем.

- Кто?

- Учительница, Анна Петровна Соколова. И сторож, Егор Кузьмич. Старый, больной, ему терять нечего.

Зарецкий взял список, пробежал глазами. Учительница - молодая женщина, тридцати лет, работала в приходской школе на Западном околотке. Сторож - отставной солдат, инвалид, жил в богадельне. Остальные - мастеровые, лавочники, один мелкий чиновник.

- Начнём с учительницы, - сказал Зарецкий. - Она наиболее грамотная. Её показания будут весомее.

- Она согласна, барин. Я уже говорил с ней. Сказала: «Приходите, расскажу».

- Тогда сегодня же.

Школа находилась на Западном околотке, в двухэтажном деревянном здании с облупившейся краской и покосившимся крыльцом. Внутри пахло мелом, старыми книгами и казёнными чернилами. Зарецкий поднялся на второй этаж, нашёл класс, где преподавала Анна Петровна. Дверь была открыта.

Учительница сидела за столом, проверяла тетради. Это была молодая женщина с тёмными волосами, собранными в пучок, в простом, но опрятном платье. Лицо её было бледным, под глазами - тени. Видно, не спала.

- Анна Петровна? - спросил Зарецкий, останавливаясь на пороге.

- Да, - она подняла голову. - А вы?..

- Зарецкий. Адвокат. Мы договаривались.

- Ах да, - она встала, протянула руку. - Проходите, садитесь. Извините за беспорядок.

Зарецкий сел на стул для учеников - маленький, неудобный. Анна Петровна села напротив, сложила руки на столе.

- Вы по поводу выборов? - спросила она.

- Да, - ответил Зарецкий. - Фома сказал, вы видели нарушения на участке № 3.

- Видела. - Она помолчала, подбирая слова. - Я была наблюдателем от вашей кампании. Точнее, пыталась быть. Меня не пустили к урне - сказали, что «наблюдатели не нужны». Но я всё равно видела.

- Что вы видели?

- Бюллетени. Пачки. - Она понизила голос, хотя в классе никого не было. - Перед закрытием участка к столу подошёл человек в штатском. Он передал председателю большой конверт. Председатель открыл конверт, вытащил пачку бюллетеней - они были уже заполнены - и опустил их в урну. Все сразу.

- Вы узнали этого человека?

- Нет. Он был в шляпе, низко надвинутой. Но я запомнила его руки. Он был левшой. И на правой руке - кольцо. Перстень. С красным камнем.

Зарецкий записывал. Слово за словом. Деталь за деталью.

- Вы можете повторить это под присягой? - спросил он.

Анна Петровна побледнела.

- В суде?

- Да. В суде.

Она замолчала. Пальцы её дрожали, перебирая край платка.

- Я... - начала она и замолчала.

- Я понимаю, это страшно, - сказал Зарецкий. - Тетерин - человек влиятельный. Он может навредить вам. Вашей семье. Но без ваших показаний я не смогу доказать нарушения. И выборы останутся нечестными. Люди, которые голосовали за меня - за правду, - будут обмануты.

- А если я соглашусь - он не тронет меня?

- Не могу обещать, - честно ответил Зарецкий. - Но я сделаю всё, чтобы защитить вас. И вашу семью.

Она долго молчала. Смотрела в окно, за которым зеленел сад, цвели яблони, пели птицы. Потом перевела взгляд на него.

- Хорошо, - сказала она. - Я буду свидетельствовать.

- Спасибо, - сказал Зарецкий. - Вы - смелая женщина.

- Не смелая, - ответила она. - Просто устала бояться.

Он записал её показания, попросил подписать. Она подписала - дрожащей рукой.

- Завтра приедет следователь из Москвы, - сказал Зарецкий. - Он будет разговаривать с вами. Не бойтесь. Говорите правду. Только правду.

- Я буду, - ответила она. - Я буду.

Зарецкий вышел из школы, вдохнул свежий воздух. Весна цвела - пахло сиренью, молодой листвой, землёй. Где-то далеко, за городом, гремела гроза.

«Одна есть, - подумал он. - Ещё шестеро».

Он пошёл к сторожу Егору Кузьмичу.

Богадельня стояла на окраине, у самого леса. Это было мрачное двухэтажное здание с зарешеченными окнами и облупившейся штукатуркой. Внутри пахло щами, старостью и лекарствами. Зарецкий прошёл по длинному коридору, нашёл комнату сторожа.

Егор Кузьмич сидел на койке, чинил старый сапог. Это был старик лет семидесяти, сухой, как щепка, с жидкой седой бородой и добрыми, выцветшими глазами. Увидев Зарецкого, он отложил сапог, встал.

- Вы адвокат? - спросил он, опираясь на палку.

- Да. Зарецкий.

- Садитесь, - старик указал на табурет. - Фома говорил, что вы придёте. Я готов.

- Что вы видели на участке № 18? - спросил Зарецкий, доставая тетрадь.

Старик сел на койку, сложил руки на коленях.

- Я был там сторожем. Следил за порядком. Видел, как привезли ящик. Утром, ещё до открытия.

- Ящик? - Зарецкий насторожился. - Какой ящик?

- С бюллетенями, барин. - Старик понизил голос. - Их привезли на грузовике. Двое молодцов в штатском выгрузили, занесли в здание. Я спросил: «Что это?» Они сказали: «Не твоё дело, старик. Сиди и не высовывайся».

- И что было в ящике?

- Не знаю, барин. Но после того, как его занесли, председатель сказал своим: «Теперь можем не волноваться. У нас есть запас». Я понял: бюллетени. Уже заполненные. На случай, если явка будет низкой.

- Вы можете повторить это под присягой?

Старик помолчал.

- Могу, - сказал он. - Мне терять нечего. Детей нет, жены нет. Один на всём свете. За меня никто не заступится. Так чего мне бояться?

- Спасибо, Егор Кузьмич, - сказал Зарецкий.

- Не за что, барин. - Старик перекрестился. - Хоть перед смертью правду скажу.

Зарецкий записал показания, попросил подписать. Старик расписался - коряво, с трудом выводя буквы.

- Когда ехать? - спросил он.

- Завтра. За вами заедет Фома.

- Приеду, - сказал старик. - Приеду.

Зарецкий вышел на улицу. Дождь уже начинался - мелкий, колючий, весенний. Он поднял воротник, пошёл к следующему свидетелю.

День он провёл в разъездах. Третий свидетель - мастеровой с фабрики - видел, как в участок № 10 завозили пачки бюллетеней. Четвёртый - лавочник - слышал, как председатель комиссии говорил кому-то по телефону: «Не волнуйтесь, всё сделаем». Пятый - мелкий чиновник - сам участвовал в вбросах и теперь готов был рассказать всё, в обмен на защиту от Тетерина.

К вечеру у Зарецкого было пять показаний. Пять свидетелей, готовых говорить правду.

Он вернулся в контору усталый, промокший, но довольный. Елена подала чай, укутала в плед.

- Саша, - сказала она. - Это опасно. Ты собираешь свидетелей против Тетерина. Он этого не простит.

- Знаю, - ответил он. - Но иного выхода нет.

- Ты подумал о них? Об учительнице, о старике, об этих людях? Ты подумал, что с ними будет, если Тетерин узнает?

- Я их защищу.

- Чем? - Елена повысила голос. - У тебя нет ни денег, ни связей, ни полиции. Ты сам беззащитен. Как ты можешь защищать других?

Зарецкий молчал. Она была права. Он не мог защитить их. Он мог только попытаться.

- Я буду с ними до конца, - сказал он. - Что бы ни случилось.

Елена покачала головой, но ничего не сказала. Ушла в свою комнату.

Зарецкий остался один. Он пил чай, смотрел на огонь свечи и думал. О свидетелях, о Тетерине, о том, что будет завтра.

«Я не имею права их подвести, - подумал он. - Они поверили мне. Они рискуют собой. Я должен сделать всё, чтобы их показания не пропали даром».

Он достал тетрадь, записал:

«Июнь 1888 года. Собрано пять свидетельских показаний. Все подтверждают вбросы на избирательных участках. Завтра приезжает следователь из Москвы. Надеюсь, он будет честным.

Но боюсь, что Тетерин уже позаботился и о нём».

Он закрыл тетрадь, задул свечу и лёг.

Утром следующего дня Зарецкий поехал к учительнице - хотел ещё раз поговорить с ней, уточнить детали. Дорога до школы заняла полчаса - извозчик попался медленный, лошадь еле тащилась.

Он поднялся на второй этаж, постучал в класс. Дверь была закрыта. Он постучал ещё раз - никто не ответил.

- Анна Петровна! - позвал он.

Тишина.

Он прошёл к соседнему классу, где, наверное, был кто-то из учителей. Дверь открыла пожилая женщина в очках.

- Вам кого?

- Анну Петровну.

- Ах, Анну Петровну, - женщина вздохнула. - А её нет. Уехала.

- Как - уехала? - Зарецкий похолодел.

- А так. Вчера вечером собрала вещи и уехала. Сказала, что к родственникам в другой город. Надолго ли - не знаю. Может, и насовсем.

- Куда именно?

- Не сказала, барин. Сказала, что ей нужно отдохнуть, что она устала.

Зарецкий вышел на улицу. Ноги дрожали. Он сел на крыльцо, закрыл лицо руками.

«Исчезла, - подумал он. - Самый главный свидетель исчезла».

Он знал, кто это сделал. Тетерин. Он успел. Добрался до неё раньше, чем Зарецкий успел защитить.

- Фома, - позвал он.

Фома ждал внизу.

- Слушаю, барин.

- Анны Петровны нет. Уехала. Вчера вечером.

Фома побледнел.

- Как же так, барин? Мы же её предупреждали...

- Предупреждали. Но Тетерин оказался быстрее. - Зарецкий встал. - У нас ещё есть свидетель. Старик. Сторож. Нужно ехать к нему, пока не поздно.

Они поехали в богадельню.

Но было поздно.

Егор Кузьмич лежал на койке, накрытый простынёй. Сосед по комнате - такой же старый, такой же больной - рассказал, что ночью к нему приходили двое. Поговорили. И старик «внезапно» умер. Врач сказал - сердце.

- Сердце, - повторил Зарецкий, глядя на неподвижное тело. - Сердце.

Он вышел на улицу, вдохнул свежий воздух. В голове гудело.

- Барин... - начал Фома.

- Не надо, - перебил Зарецкий. - Я знаю. Тетерин. Он добрался и до него.

- Что будем делать?

- Поедем к следующему.

Третий свидетель - мастеровой - тоже исчез. Уволился с фабрики, уехал в деревню. Четвёртый - лавочник - отказался от показаний. Сказал Фоме: «Передумал. Не хочу связываться».

Пятый - мелкий чиновник - и вовсе сбежал из города, оставив жену и детей.

К вечеру у Зарецкого не осталось ни одного свидетеля.

Он сидел в конторе, смотрел на пустые листы бумаги. Фома стоял у двери, Елена - у окна.

- Мы проиграли, барин? - спросил Фома.

- Нет, - ответил Зарецкий. - Мы не проиграли. Но они выиграли раунд. Не больше.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом темнел вечер, зажигались фонари, шумел город.

«Они думают, что сломали меня, - подумал он. - Думают, что без свидетелей я ничего не смогу. Они ошибаются».

Он повернулся к Фоме.

- У нас есть ещё кое-что, - сказал он.

- Что?

- Документы. Протоколы участковых комиссий. В них есть нестыковки. Номера бюллетеней не сходятся. Подписи разные. Я сам проверю.

- А свидетельские показания? - спросила Елена.

- Обойдёмся без них, - ответил Зарецкий. - Суд должен верить документам больше, чем словам. А если не поверит - мы будем бороться дальше.

Он сел за стол, зажёг свечу, взял папку с протоколами. И начал работать.

Он работал три дня.

Пересматривал протоколы, сравнивал цифры, искал нестыковки. И находил. На участке № 10 количество выданных бюллетеней не совпадало с количеством опущенных в урну. На участке № 3 подписи членов комиссии были подозрительно одинаковыми - будто их ставил один человек. На участке № 18 был завышен процент явки - 95 процентов, хотя в соседних кварталах - едва 50.

- Это доказательства, - сказал он Фоме, показывая выкладки. - Слабые, косвенные, но доказательства.

- А суд их примет? - спросил Фома.

- Должен. - Зарецкий помолчал. - Если, конечно, судья честный.

- А если нет?

- Тогда будем жаловаться дальше. В Сенат, к государю, в газеты. Я не остановлюсь.

Фома покачал головой, но ничего не сказал.

Вечером, когда Елена ушла спать, а Фома дремал в приёмной, Зарецкий сидел в конторе и перечитывал свои старые записи. Тетрадь, которую он вёл с первого дня ученичества у Плевако, была почти исписана. «Ищи чернила, а не слёзы». «Факт сильнее жалости». «Даже если человек плачет - проверяй». «Усталость - главный враг».

Он улыбнулся. Как давно это было. Как давно он был молодым, горячим, наивным. Теперь он был другим. Усталым, но не сломленным. Опытным, но не циничным.

- Учитель был прав, - сказал он тихо. - Закон - это не победа. Закон - это правда. И я добьюсь этой правды.

Он закрыл тетрадь, спрятал в ящик, запер.

За окном вставало солнце.

Начинался новый день.

Глава 3. Пересчёт

Три недели ожидания показались Зарецкому длиннее, чем вся его предыдущая жизнь.

Он сидел в конторе, перебирал бумаги, принимал клиентов, но мысли были далеко - в Москве, в здании окружного суда, где решалась его судьба. Каждое утро он посылал Фому на почту узнать, нет ли письма. Фома возвращался, разводил руками - пусто. Зарецкий кивал, стараясь не показывать разочарования, и снова садился за стол.

Елена старалась не мешать. Она приносила чай, ставила перед ним, молча выходила. Иногда, когда он засиживался до полуночи, она входила в контору, молча забирала у него перо и говорила: «Иди спать. Завтра тоже будет день». Он слушался. Ей он слушался всегда.

Фома, наоборот, старался отвлечь. Рассказывал новости - кто умер, кто женился, кто разорился. Сплетничал о купцах, о чиновниках, о полиции. Иногда - осторожно, вполголоса - о Тетерине. Говорил, что в городе неспокойно: Тетерин что-то затевает, скупает землю на Северной окраине, где живут бедные, готовит новый снос. Люди боятся, не знают, куда податься. Некоторые уже продали дома за бесценок, другие готовятся к худшему.

- Если бы вы были в думе, барин, - вздыхал Фома, - вы бы им не дали. Вы бы заступились.

- Буду, - отвечал Зарецкий. - Буду в думе. Скоро.

Он говорил это с уверенностью, которой не чувствовал. Внутри сомнения грызли его, как мыши - тихо, незаметно, но настойчиво. А что, если суд откажет? А что, если Тетерин и там имеет своих людей? А что, если всё - конец?

Он отгонял эти мысли, но они возвращались, возвращались, возвращались.

И вот, в начале августа, когда жара стояла такая, что даже мухи падали замертво, в контору вбежал запыхавшийся Фома. В руках он держал синий бланк телеграммы, лицо его раскраснелось, глаза горели.

- Барин! Барин! Из суда! Из Москвы!

Зарецкий выхватил телеграмму, развернул дрожащими руками. На бланке было напечатано всего несколько строк:

«Московский окружной суд. Уведомление. Ваше ходатайство о пересчёте голосов удовлетворено. Создана комиссия. Прибыть в суд 25 августа. Секретарь Корнеев».

Зарецкий перечитал телеграмму трижды. Четырежды. Пять раз. Слова не менялись, но он всё боялся, что ему показалось, что он ослышался, что Фома принёс не ту телеграмму.

- Что там, барин? - не выдержал Фома. - Говорите!

- Пересчёт будет, - сказал Зарецкий, и голос его дрогнул. - Суд назначил пересчёт. 25 августа. На трёх участках.

- Ура! - закричал Фома, подпрыгнув так высоко, как не прыгал, наверное, последние двадцать лет. - Ура, барин! Слышите? Ура!

Он заплясал по комнате, размахивая картузом, натыкаясь на стулья и столы, не замечая ни боли в ногах, ни одышки. Зарецкий смотрел на него и впервые за долгое время улыбался - не дежурно, не сквозь зубы, а по-настоящему, широко, по-мальчишески.

- Тише, Фома, - сказал он, когда старик начал задыхаться. - Тише. Ещё не всё.

- Не всё, но уже что-то! - ответил Фома, переводя дух. - Уже что-то, барин!

Из своей комнаты выбежала Елена - заслышала шум, испугалась, думала, случилось что-то плохое. Увидела улыбающегося брата, запыхавшегося Фому, синий бланк на столе.

- Что случилось? - спросила она, переводя взгляд с одного на другого.

- Пересчёт будет, - сказал Зарецкий. - 25 августа. В Москве.

Елена закрыла лицо руками. Зарецкий не сразу понял, плачет она или смеётся. Потом увидел, что плечи её вздрагивают, и понял - плачет. Но это были хорошие слёзы.

- Я знала, - сказала она сквозь всхлипы. - Я знала, что правда восторжествует.

- Ещё не восторжествовала, - ответил Зарецкий, обнимая её. - Но мы близко.

Он посадил её на стул, сам сел за стол, взял перо. Начал писать план подготовки к поездке.

- Фома, завтра едем в Москву. Нужно встретиться с секретарём суда, уточнить детали. Кто входит в комиссию, как будет проходить пересчёт, кто может присутствовать.

- Сделаю, барин. Билеты взять?

- Взять. Два билета. Ты поедешь со мной.

- А Елена? - спросил Фома, кивнув в сторону сестры.

- Елена останется. Нужно, чтобы контора работала. Клиенты не должны страдать из-за моей борьбы.

Елена подняла голову, вытерла слёзы.

- Я справлюсь, - сказала она. - Не волнуйся.

- Знаю, - ответил Зарецкий. - Ты сильная.

Он работал до глубокой ночи. Перечитывал все документы - старые жалобы, протоколы участковых комиссий, свидетельские показания, которые удалось собрать. Многое из того, что было собрано два года назад, уже не имело силы - свидетели исчезли, отказались от слов, попросту забыли. Но документы остались. Бумаги не врут, не боятся, не исчезают.

«Главное - протоколы, - писал он в тетради. - Цифры. Нестыковки. Если я смогу доказать, что на участках были нарушения, - комиссия обязана пересчитать голоса. А если пересчитает - может быть, правда восторжествует».

Он закрыл тетрадь, спрятал в саквояж, чтобы не забыть утром. Лёг спать, но сон не шёл. В голове крутились цифры, даты, фамилии. Он представлял, как зайдёт в здание суда, как разложит бумаги на столе, как начнёт говорить. Что скажет? С чего начнёт? Чем закончит?

«Господа члены комиссии, - мысленно произносил он. - Я не прошу вас верить мне на слово. Я прошу вас посмотреть на цифры. Вот они. Вот протокол участка № 10. Вот протокол участка № 3. Вот подписи, вот печати. Сравните. Найдите отличия. И вы увидите, что выборы были нечестными» .

Он проговорил эту речь в голове раз десять, пока наконец не провалился в сон. Снились ему Плевако, старые дела, московские улицы. И цифры. Много цифр. Они плыли перед глазами, складывались в столбцы, расходились, сходились. И никак не хотели сходиться.

Утром, на вокзале, их провожала Елена. Она стояла на перроне, маленькая, худенькая, в своём выцветшем пальто, и смотрела на брата с такой надеждой, что у него сжалось сердце.

- Вернёшься? - спросила она.

- Вернусь, - ответил он.

- С победой?

- Постараюсь.

Она кивнула, перекрестила его. Фома уже сидел в вагоне, высунувшись из окна.

- Барин, едем! - крикнул он. - Сейчас поезд тронется!

Зарецкий обнял сестру, поцеловал в макушку и поднялся в вагон. Поезд дёрнулся, колёса заскрежетали по рельсам. Елена долго стояла на перроне, глядя вслед, пока состав не скрылся за поворотом.

- Справится, - сказал Фома, угадав его мысли. - Она у вас крепкая.

- Знаю, - ответил Зарецкий. - Но всё равно волнуюсь.

Дорога до Москвы заняла почти сутки. Поезд тащился медленно, останавливался на каждом полустанке. В вагоне было душно, пахло махоркой и потом. Зарецкий сидел у окна, смотрел на проплывающие поля, перелески, деревеньки и думал.

Он вспоминал свой первый приезд в Москву - тогда, четыре года назад, он был учеником, стоял у Иверских ворот, сжимал диплом и не знал, куда идти. Плевако взял его, научил, сделал адвокатом. Теперь он возвращался в Москву не учеником - равным. Не за учёбой - за правдой.

«Многое изменилось, - думал он. - Я изменился. Но цель осталась та же: защищать тех, кто не может защитить себя. Только теперь я защищаю не одного человека - я защищаю целый город» .

Поезд прибыл в Москву рано утром. Зарецкий вышел на перрон Курского вокзала, вдохнул знакомый воздух - пахло углём, мазутом и свежей выпечкой из буфета. Фома тащился сзади, нёс саквояж, покряхтывал, но не жаловался.

- Сначала - в гостиницу, барин? - спросил он.

- Сначала - в суд, - ответил Зарецкий. - Нужно встретиться с секретарём, уточнить детали. Гостиница подождёт.

Фома вздохнул, но не спорил.

Здание Московского окружного суда встретило его привычным запахом - табак, сургуч, старые бумаги. Зарецкий поднялся по широкой лестнице, прошёл по коридору, где когда-то сидел на скамейке, поджидая клиентов. Всё было как прежде - те же стены, тот же паркет, те же портреты государей на стенах. Только он был другим.

Секретарь суда, пожилой мужчина с бакенбардами и золотыми очками, встретил его холодно, по-казённому.

- Господин Зарецкий? - спросил он, глядя поверх очков.

- Да, - ответил Зарецкий.

- Ваше ходатайство о пересчёте голосов удовлетворено. Комиссия будет заседать в пятницу, 25 августа, в десять утра. Войдёт в следующих членов...