САД ПЕРВЫЙ ВЗДОХ

ТОМ 1: «ПЕРВЫЙ ВЗДОХ»

Она думала, что попала в рай

Предисловие

Я хочу рассказать вам одну историю.

Она началась в маленьком доме у реки, где половицы пели под ногами, а мамины руки пахли мылом и речной водой. Она началась с тёплого хлеба по утрам и колыбельных по ночам. Она началась с наивной веры в то, что мир - это безопасное место, где тебя всегда защитят и никогда не предадут.

Она закончилась в один миг, когда дверь распахнулась, и в дом ворвались люди в чёрном.

Всё, что было до - стало «раньше». Всё, что было после - стало жизнью.

Эта книга - о девочке, которая в пять лет не знала, что такое смерть, но увидела её. Которая в шесть лет не знала, что такое одиночество, но почувствовала его. Которая в девять лет не знала, что такое свобода, но вырвалась за ней. Которая в десять лет не знала, что такое рай, но поверила, что нашла его.

Она ошиблась.

Но она не перестала искать.

Я написала эту книгу не для того, чтобы рассказать о магии, артефактах, тайных орденах и древних силах. Всё это есть в тексте, но это не главное. Главное - внутри главной героини. Главное - то, как она меняется, когда мир раз за разом доказывает ей, что он жесток. Главное - как она учится доверять и как ей разбивают сердце. Главное - как она теряет надежду и находит её снова, вопреки всему.

Потому что эта книга - о выживании. Не в смысле «найти еду и укрытие», хотя и об этом тоже. А в смысле «сохранить себя, когда всё вокруг пытается тебя уничтожить». Сохранить способность чувствовать, когда боль становится единственным, что ты знаешь. Сохранить способность любить, когда кажется, что любовь - это слабость. Сохранить способность надеяться, когда надежда приносит только разочарование.

Лира - не героиня. Она не выбирала свой путь. Она не рвалась к приключениям и не мечтала о великих свершениях. В пять лет она мечтала, чтобы мама улыбнулась. В шесть лет она мечтала, чтобы её перестали бить. В девять лет она мечтала найти кусок хлеба. В десять лет она мечтала просто дожить до следующего утра. Она никогда не была героиней в привычном смысле этого слова. Она была девочкой, которая просто хотела жить. Которая просто хотела, чтобы кто - то обнял её и сказал, что всё будет хорошо. Которая просто хотела, чтобы мама была рядом.

Но мир был жесток к ней. И она стала жестокой в ответ - не потому, что хотела, а потому, что это был единственный способ выжить.

Она научилась не плакать, когда больно. Не говорить, когда хочется кричать. Не доверять, когда хочется верить. Она научилась быть тенью, быть никем, быть пустотой. Потому что быть никем - безопасно. Потому что если ты никто, тебя не трогают. Тебя не бьют. Тебя не предают. Ты просто существуешь, и этого достаточно.

Но внутри неё, где - то глубоко, под слоями холода и отчаяния, всегда теплилась искра. Та самая искра, которую она носила в себе с детства, которую передал ей отец, которую не могли погасить ни голод, ни побои, ни годы одиночества. Искра, которая ждала своего часа. Искра, которая в нужный момент разгорится в пламя.

Я не знаю, кто вы, читатель. Может быть, вы взрослый, который помнит, как это - быть маленьким и беззащитным. Может быть, вы подросток, который ищет в книгах ответы на вопросы, которые не решается задать вслух. Может быть, вы такой же ребёнок, как Лира, - потерянный, напуганный, но всё ещё надеющийся.

Кем бы вы ни были, я хочу, чтобы вы знали: вы не одни. История Лиры - это история о том, что даже в самой глубокой тьме можно найти свет. Что даже когда мир рушится, можно отыскать в обломках то, что стоит сохранить. Что даже когда ты совсем один, можно найти кого - то, кто станет твоей семьёй.

И что иногда - всего лишь иногда - одного маленького тёплого камня на шее достаточно, чтобы не погаснуть окончательно.

Эта книга - первая в серии. Она о самом начале. О том, как маленькая девочка, ничего не понимая, делает первые шаги в мир, который готов её уничтожить. Она ещё не знает, что ждёт её впереди. Она ещё не знает, что белый замок на скале - не рай, а золотая клетка. Она ещё не знает, что люди, которые улыбаются ей, - не друзья. Она ещё не знает, что её дар - не проклятие, а благословение. Или наоборот.

Она узнает всё это позже. А пока она просто идёт вперёд, шаг за шагом, оставляя позади обломки своего детства. И всё, что у неё есть - это камень на шее, который пульсирует, как второе сердце, и вера в то, что когда - нибудь всё будет хорошо.

Надеюсь, вы будете рядом с ней. Что вы будете болеть за неё, когда ей больно. Что вы будете радоваться, когда она находит крошечный лучик света в бесконечной тьме. Что вы будете надеяться вместе с ней, когда она почти перестаёт верить.

Потому что эта книга - о надежде. О том, что даже когда кажется, что всё потеряно, можно найти в себе силы идти дальше. О том, что даже когда мир рушится, можно отыскать в обломках то, что стоит сохранить. О том, что даже когда ты совсем один, можно найти кого - то, кто станет твоей семьёй.

Приятного чтения,

Анатолий Шигапов

ГЛАВА 1: Дом у реки

Река была единственным, что не менялось в этом мире. Она текла мимо дома Лиры - медленно, лениво, словно огромная змея, которая грелась на солнце после долгой охоты. Её воды, мутные и зелёные от густых водорослей, пахли летом рыбой и тиной, а зимой - сырым холодом и дымом от соседних труб. Этот запах был особенным: в нём смешивались влажный ил, нагретая солнцем древесина старых мостков и едва уловимая горечь от сжигаемых по вечерам веток. Лира любила этот запах, даже не зная почему. Он был запахом дома. Запахом матери. Запахом её маленькой, хрупкой вселенной, за стенами которой начинался большой, непонятный и пугающий мир. Иногда, когда ветер дул с противоположного берега, доносились иные ароматы - сладкие, чужие, пахнущие цветами и дорогими духами, - и тогда девочка на мгновение замирала, чувствуя, что за рекой есть что - то, чего она никогда не видела, но что манит её, как далёкий огонёк в ночи.

Дом у реки был старым. Очень старым. Его деревянные стены, выкрашенные когда - то в бледно - голубой цвет, выцвели до серого, а кое - где почернели от влаги, оставив на досках причудливые узоры, похожие на карты неизведанных земель. Доски крыльца прогнулись под тяжестью бесчисленных шагов, и каждая из них хранила свою историю: одна пела высоким тонким скрипом, если наступать на самый её край, другая издавала глухой стон, а третья вообще молчала, но в дождь под ней скапливалась вода, и Лира любила прыгать по лужицам, возникающим в этих углублениях. Оконные рамы перекосились, так что в щели постоянно задувал ветер, заставляя шторы колыхаться даже в безветренную погоду, и по ночам девочка часто просыпалась от того, как тонкие полоски света танцуют на потолке, а вместе с ними дрожит и тень старого клёна за окном.

Мать называла этот дом «нашей крепостью», и для Лиры он действительно был ею - каждым углом, каждой трещиной на потолке, знакомыми до мельчайших подробностей. Под третьей половицей в коридоре жил маленький паучок: каждое утро он плёл новую паутину, а к вечеру та рвалась от сквозняка, но паучок не унывал и начинал сначала. Она знала, где половица скрипнет громче всего - чтобы обойти её, если хотелось прокрасться на кухню за яблоком; а где, наоборот, ухала глубоким басом, если наступить с пятки, - тогда Лире казалось, что дом сердится на неё, но по - доброму, как старый ворчливый дедушка. Зазубринки на дверной ручке, пятнышки на обоях, которые мать пыталась заклеивать газетами, - всё это жило в её памяти; даже трещина на печной трубе, через которую зимой пробивался тонкий лучик света, была старым другом.

Полы в доме были её главными собеседниками. Они скрипели, стонали и вздыхали под ногами матери, когда та проходила из комнаты в комнату с корзиной белья, - и эти звуки складывались в особую мелодию: быструю, если мать спешила; тягучую и усталую, если день выдался особенно трудным. Этот скрип стал ритмом всей жизни в доме. Утром, когда мать вставала первой и разжигала печь, половицы издавали короткое, деловое поскрипывание, словно дом подбадривал хозяйку; днём, пока она ходила взад - вперёд, развешивая мокрые простыни во дворе, скрип становился размеренным, как дыхание спящего великана; а вечером, когда она несла Лиру на руках в кровать, половицы под ними пели особенно, тихо и убаюкивающе, - и девочке казалось, что это сам дом поёт ей колыбельную. Лира часто закрывала глаза, пытаясь угадать, где сейчас мать, просто прислушиваясь к этим звукам: доносился скрип из кухни - значит, мать готовила ужин; с крыльца - развешивала бельё; из спальни - устала и прилегла отдохнуть.

Но были у Лиры и другие способы чувствовать мать - те, что не требовали звука. Каждое утро, когда мать ещё не бралась за стирку, а дом наполнялся запахом свежего хлеба и топлёного молока, они садились на крыльцо, и мать учила её слушать мир. «Слышишь? - говорила она, прикрывая глаза. - Это жаворонок. Он всегда поёт первым, ещё до рассвета. А вот это - дрозд. Он отвечает ему, когда солнце касается верхушек деревьев». Лира закрывала глаза и слушала, пытаясь запомнить каждый голос, каждую трель, каждое изменение в этой утренней симфонии. Она не знала, зачем это нужно, но чувствовала: мать даёт ей что - то важное, что - то, что останется с ней навсегда, даже когда голос матери замолкнет. Иногда мать брала её за руку и вела к реке, показывая, как вода меняет цвет в зависимости от времени суток - серебряная на рассвете, золотая в полдень, тёмная и таинственная на закате. «Запоминай, дочка, - говорила она. - В мире есть вещи, которые не меняются никогда. Река, небо, птицы. Они будут с тобой, даже когда меня не станет». Лира не понимала тогда этих слов, но запоминала их, как запоминают колыбельную - сердцем, а не умом.

Мать говорила, что запахи - это душа дома, и Лира, хоть и не понимала до конца значения этих слов, верила ей безоговорочно, верила во всём, и это было единственное, что девочка знала наверняка в свои пять лет: мать никогда не лжёт. Даже когда мать говорила, что у неё всё хорошо, хотя под глазами проступали тени, а щёки бледнели, Лира всё равно верила, потому что мамина улыбка была для неё таким же незыблемым законом, как восход солнца на востоке и вечное течение реки вниз. Эта вера стала её опорой, тихим якорем в мире, где многое оставалось загадкой, - и она держалась за неё, как утопающий за соломинку, даже не осознавая, что однажды этой соломинки не станет.

Мать работала прачкой - для богатых людей из города, что жили в высоких особняках на том берегу, где река сужалась и становилась прозрачной, почти стеклянной. Иногда Лира видела эти особняки издалека, и они казались ей замками из сказок - с белыми колоннами и острыми шпилями, устремлёнными в небо; ей представлялось, как там, внутри, ходят люди в шёлковых платьях и бархатных камзолах, а по мраморным лестницам бегают ручные павлины. Но мать никогда не водила её туда. «Не наше это, милая, - говорила она, качая головой. - Наше дело - стирать, а не разглядывать».

Руки у матери были красными, с глубокими трещинами от холодной воды и едкого мыла, которое она делала сама - из золы и жира, меся эту смесь часами, пока та не превращалась в серую, пахнущую дымом массу. Лире казалось, что мамины руки всегда болят; красные пятна на тряпках она видела, но мама улыбалась и говорила: «Ничего, доченька. Это просто вода». И Лира верила, потому что мама никогда не врала. Капли крови падали в таз с водой и расплывались алыми облачками, но мать делала вид, что ничего не случилось, и напевала свою любимую песню - старую, тягучую, о девушке, которая ждала моряка с далёких берегов. Гладила вороха белья, стоя на коленях у тазика, и спина болела так, что по ночам не находилось места в кровати, но на рассвете она опять вставала с улыбкой, разминая затёкшие руки. Улыбка была у неё особая - тёплая, как печка в холодный вечер, и всегда предназначалась только Лире.

Даже когда Лира просыпалась от ночных кошмаров, в которых за ней гнались чёрные тени без лиц, мать приходила к её кровати, поправляла одеяло и улыбалась ей в темноте. И Лире сразу становилось спокойно, будто эти тени были всего лишь игрой воображения, а реальный мир - это мамины руки, гладящие её по голове, и тихий шёпот, обещающий, что всё будет хорошо.

Они были бедны - и Лира знала это. Видела, как мать пересчитывает медяки на столе, раскладывая их по кучкам: одна - на хлеб, вторая - на дрова, третья - на соль и мыло. Видела, как откладывает хлеб «на чёрный день» - маленький, чёрствый кусок, который прятала в шкафчик и никогда не трогала, даже когда сама оставалась голодной. Видела, как штопает свои платья, пока они не становились похожими на лоскутные одеяла, и каждую новую дыру зашивала с такой тщательностью, будто это было не просто платье, а карта её жизни, где каждая заплатка означала прожитый день. Знало это и то, что нет игрушек, кроме самодельных кукол из тряпок и шерстяных ниток, а ботинки, купленные на базаре, уже продырявились на мысках, но мать набивала их травой и говорила, что так даже теплее. И всё же они были счастливы. По крайней мере, Лира была счастлива. Её мир состоял из маленьких радостей: тёплый хлеб с маслом по утрам, когда мать отламывала самый румяный край и намазывала его жёлтым, пахучим, тающим во рту маслом; брызги речной воды на лице в жаркий день, когда удавалось сесть на мостки и болтать ногами над самой поверхностью; песня матери, которую та напевала, стирая бельё, - мелодия, вплетавшаяся в шум воды и шелест ветра; и, конечно, та самая фотография в ящике комода, завернутая в чистую льняную тряпицу, чтобы не выцвела окончательно.

Отца Лира не помнила. Совсем. Ни голоса, ни запаха, ни того, как он держал её на руках. Но его лицо, застывшее на выцветшем снимке, было ей роднее всего на свете. На том фото он держал её на руках - совсем крошечную, в белом одеяльце, безмятежно уткнувшуюся носом в его плечо, и даже сквозь выцветшую бумагу было видно, как её пальчики сжимают край его рубашки, будто даже во сне не хотели отпускать. Запаха его, голоса, рук - всего этого не осталось в памяти. Остались только глаза на фотографии: усталые, но такие тёплые, с лучиками морщин в уголках, выдававшие в нём человека, умеющего улыбаться, даже когда жизнь была тяжела. Худое, слегка загорелое лицо, острые скулы, тонкие губы, а на шее - странный камень на тонком кожаном шнурке, тёмный, почти чёрный, с золотистыми прожилками, которые, как казалось Лире, переливались на фото нездешним, внутренним светом, словно внутри него горела маленькая звезда, видимая только в самые тёмные ночи. Она часто подолгу разглядывала снимок, водя пальцем по контуру его лица, по щетинистому подбородку, по этому волшебному камню, и каждый раз ей казалось, что он смотрит на неё с фотографии не как на постороннего человека, а как на самое дорогое, что у него было.

«Что это у него?» - как - то спросила она у матери, когда та в очередной раз вытирала пыль с комода.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и липкий, как утренний туман над рекой. Мать, разбиравшая выстиранное бельё в углу, замерла на мгновение, и её руки, до этого двигавшиеся ритмично и уверенно, остановились. Её лицо, всегда такое улыбчивое и открытое, вдруг стало чужим - замкнутым, каким - то каменным, как будто внутри неё захлопнулась дверь, которую Лира даже не замечала раньше. Глаза потемнели, а пальцы, сжимавшие мокрую простыню, побелели на костяшках, и девочка увидела, как по рукам матери пробежала дрожь - мелкая, едва заметная, но отчётливая. Потом она резко, почти грубо, выхватила фотографию из рук Лиры и убрала её обратно в ящик, захлопнув его с глухим стуком, который эхом разнёсся по комнате и на мгновение заглушил даже шелест реки за окном.

«Просто украшение, - сказала мать, не глядя на дочь, и голос её звучал глухо, будто она говорила сквозь плотную ткань. - Он любил его. Не трогай его больше, хорошо?»

Лира не поняла такого резкого тона. Мать никогда не говорила с ней так - никогда та разбивала чашку, никогда приносила в дом грязную глину с берега, ни даже когда однажды случайно обожгла мамину любимую скатерть. В голосе матери прозвучала нотка, которую Лира не могла объяснить: смесь страха и горечи, как будто она говорила о ране, которая всё ещё не зажила и кровоточит под повязкой, которую она старательно прячет от всех. И девочка вдруг почувствовала, что за этим ящиком, за этой фотографией и этим камнем скрывается что - то большое, тёмное и опасное, что мать не хочет ей показывать, как не показывает нож для резки мяса или старые письма, которые иногда достаёт из - под матраса и читает, когда думает, что Лира спит.

«Где он сейчас?» - спросила Лира, глядя на закрытый ящик, и её голос прозвучал тише, чем она хотела, потому что в груди вдруг стало тесно.

Мать замолчала. Тишина в комнате стала тягучей, густой, почти осязаемой - её можно было резать ножом, как холодный кисель. Внезапно Лира услышала, как мать вздохнула - долго, с дрожью, будто воздух в её лёгких превратился в ледяные иглы, - и та подошла к дочери, села на корточки. На лице матери боролись друг с другом разные чувства: боль, страх, нежность и что - то ещё, чему девочка не могла найти названия. Красные, обветренные руки легли на плечи Лиры - шершавые, как кора старого дуба, но тёплые, и привычное тепло разлилось по телу. На секунду лицо матери дрогнуло, будто она собиралась заплакать, и на ресницах блеснула крошечная слезинка, но мать сдержалась, сглотнула и улыбнулась. Улыбка эта была другой - как маска, которую мать надела, чтобы скрыть что - то внутри: тонкая, хрупкая, готовая треснуть от любого неосторожного слова.

«Он болел, Лира, - тихо произнесла она, и голос дрогнул на последнем слоге. - Лекарства не помогли. Ты была совсем маленькая, ты даже не помнишь его лица. Он ушёл, милая. Ушёл туда, откуда не возвращаются».

Что такое смерть, Лира не понимала. Для неё это было абстрактное слово, что - то такое же непонятное, как «бесконечность» или «вечность» - понятия, слышанные в церковных песнопениях по праздникам, но смысла которых нельзя было уловить. Отец просто ушёл - думалось ей. Ушёл далеко, может быть, в тот самый большой и богатый город, откуда мать приносила грязное бельё. В воображении рисовалось, как он идёт по широким каменным улицам, где дома выше самых высоких деревьев в их лесу, и улыбается прохожим, а те уступают ему дорогу, потому что он выглядит важным и сильным. Верилось, что однажды он вернётся, придёт в дом у реки - такой же, как на фотографии, только живой и настоящий, с тёплой улыбкой, с запахом табака и дождя, с тем самым загадочным камнем на шее. Он обнимет её, подбросит к потолку и засмеётся своим низким, раскатистым смехом, и всё станет хорошо, как в сказках, которые мать рассказывала ей перед сном. Этого она ждала. Ждала изо дня в день, прислушиваясь к шагам на дороге, что вела к их дому, и каждый раз, когда кто - то проходил мимо, сердце начинало биться быстрее - а вдруг это он?

Она была просто ребёнком, и мир её состоял из солнечных зайчиков на стене, прыгавших от маминого зеркальца, из запаха речной тины и свежевыстиранного белья, из маминой колыбельной, которую та пела по вечерам, сидя у кровати и поглаживая её по спине. Мир этот был маленьким, уютным и безопасным, как гнездо на высокой ветке, куда не могут добраться хищники, и она не подозревала, что это гнездо уже заметили те, кто умеет лазать по деревьям.

Часто дни проводились у самого берега. Любимым местом было там, где старые ивы склоняли ветви к воде, а корни выступали над поверхностью, образуя маленькие пещерки, в которых можно было сидеть и смотреть на проплывающие облака. Собирались гладкие речные камни, тёплые от солнца, перебирались пальцами, ощущая их гладкость и прохладу, и бросались в воду - круги расходились по мутной поверхности, сталкивались друг с другом и исчезали, словно их и не было. Любилось смотреть, как маленькое отражение разбивается на сотни осколков, искажаясь рябью, и каждый раз казалось, что это не она, а кто - то другой - таинственная незнакомка с тёмными волосами и серьёзными глазами - смотрит на неё из глубины. Это было маленькое волшебство, личный ритуал, который никто другой не понимал. Перебирались камешки, выбирались самые красивые - с белыми прожилками, похожими на молнии, или с прозрачными крапинками, будто внутри застыли маленькие капли дождя, - и складывались в кармашек поношенного платья, которое когда - то было синим, а теперь выцвело до бледно - голубого. Носились они с собой, пересыпались из одной руки в другую, шептались им секреты - пока мать случайно не находила их во время стирки и не выбрасывала, ворча на «грязные игрушки». Но Лира не обижалась: знала, что завтра найдёт новые, ещё более красивые, и всё начнётся сначала.

Но однажды произошло нечто странное. На берегу нашёлся прекрасный цветок - невесть как занесённый сюда с верхнего течения, может быть, ветром, может быть, водой, а может быть, птицами, потерявшими его по пути. Он рос прямо у воды, на крошечном клочке влажного песка, омываемый брызгами, и выглядел таким хрупким и нежным, что Лира боялась дышать рядом с ним. Большие белые лепестки, нежные, как мамина кожа, с едва заметными розовыми прожилками у основания; жёлтая сердцевина, пахнущая мёдом и чем - то ещё - сладким, тёплым, похожим на летнее утро. Никогда не видела Лира таких цветов, даже на картинках, которые иногда приносила мать из города вместе с выстиранным бельём. Казалось, он светится изнутри, как тот самый камень на отцовской фотографии, и рука сама потянулась, желая ощутить его бархатистость, прикоснуться к этой неземной красоте.

Но едва её пальчик прикоснулся к живому белому краю, как цветок начал увядать на глазах. Лепестки сначала побледнели, потеряв свою молочную белизну и став прозрачными, как льдинки, потом по краям поползла бурая плесень, они сморщились, скрутились в трубочки и начали опадать один за другим, оставляя после себя тонкий, горьковатый запах тления. За несколько мгновений от прекрасного цветка остался только сухой, сломанный стебель, торчащий из земли, как маленький чёрный памятник тому, что только что было живым.

Рука Лиры отдёрнулась, будто обожглась, и взгляд уставился на пальцы. Чистые, без каких - либо следов - ни пыльцы, ни сока, ни даже капли влаги. Взгляд переметнулся на сухой, мёртвый стебель, потом на другие цветы, росшие рядом, - те цвели по - прежнему, покачивая головками на ветру и не обращая внимания на то, что случилось с их собратом. Страха не было. Только мысль, что цветок был старым, просто засох прямо в тот момент, когда пальцы коснулись его, - такое иногда бывает с цветами, когда они отцветают, разве нет? Показалось, что это совпадение, случайность, которую не стоит принимать близко к сердцу. Значения этому не придалось, руки отряхнулись, и ноги сами понесли дальше собирать камни, оставив мёртвый стебель позади, как оставляют забытую игрушку.

В другой раз, когда рука гладила старого дворового пса по кличке Ветка - лохматого, рыжего, с одним висячим ухом и вечно мокрым носом, их единственного соседского друга, часто приходившего греться на крыльце, - тот внезапно заскулил высоким, жалобным звуком, отбежал на несколько шагов и прижался к земле, поджав хвост и косясь испуганными, влажными глазами. Попытка подойти ближе заставила его попятиться, зарычать - тихо, не угрожающе, а скорее умоляюще, - и, трусливо виляя хвостом, словно извиняясь, он убежал в кусты и долго не показывался. Лира удивилась, но решила: пёс просто устал от жары или его напугала какая - то птица.

Было и другое происшествие, о котором Лира никому не рассказала. В тот день она помогала матери развешивать бельё - держала край мокрой простыни, пока мать расправляла её на верёвке. Рука Лиры случайно коснулась стебля старого подсолнуха, росшего у забора. Тот был высоким, крепким, с большой жёлтой головой, повёрнутой к солнцу. Но в тот самый миг, когда пальцы девочки скользнули по его шершавому стеблю, он начал увядать. Листья сначала побледнели, потом скрутились в трубочки, лепестки потемнели и начали опадать один за другим, как будто их сдувал невидимый ветер. За несколько мгновений цветок превратился в сухую, ломкую тень, которая рассыпалась в пыль при малейшем прикосновении. Лира отдёрнула руку и уставилась на свои пальцы, но те были чистыми - ни следа, ни пыльцы, ни даже влаги. Она хотела позвать мать, но что - то остановило её. Странное, холодное чувство, которое шептало: «Ты не хочешь, чтобы она знала». Она просто стояла и смотрела на сухой стебель, торчащий из земли, как маленький чёрный памятник тому, что только что было живым. В тот вечер она долго не могла уснуть, глядя на свои руки при лунном свете. Они казались ей чужими, как будто принадлежали кому - то другому - кому - то, кого она не знала и не понимала. Она сжала их в кулаки и прошептала в темноту: «Я не хочу делать больно. Я не хочу, чтобы они умирали». Но руки молчали. Только камень на шее, который она уже начала носить, слегка пульсировал, как будто соглашался с ней.