СВЕТЛЫЙ МАЙК ИЛИ НЕ БУДИТЕ СПЯЩУЮ БАБУШКУ

– Капитан Арсений Коршунов, из личного дневника.

Капитан первого ранга Арсений Коршунов сидел в своем любимом командирском кресле на мостике крейсера «Ястреб» и с ленивым, хищным интересом разглядывал голографический экран, на котором во всех деталях медленно вращалась уродливая станция «Балтика-7». Маленькая, вонючая, ничтожная станция, населенная крысами, предателями и мелкими жуликами. Именно туда, по самым свежим данным его осведомителя Ветрова, направились эти никчемные Светловы.

– Ветров здесь? – спросил он, не оборачиваясь. Голос у него был тихий, вкрадчивый, но от него у подчиненных почему-то всегда холодело между лопаток.

– Так точно, господин капитан, – вытянулся в струнку адъютант. – Ожидает в коридоре, как вы приказали.

– Пусть войдет, – разрешил Коршунов, не меняя позы.

Вит Ветров вошел, стараясь изо всех сил держаться с достоинством и независимостью, как и подобает человеку, который делает важное дело. Но это у него получалось из рук вон плохо. Потому что перед Коршуновым вообще невозможно было держаться с достоинством. Только с животным ужасом. Или с лютой, бессильной ненавистью. Или с тем и другим сразу, что было самым распространенным вариантом.

– Капитан, – Ветров склонился в подобострастном поклоне. – Я сделал все в точности, как вы приказывали. Светловы сейчас здесь, на станции. Мои люди видели, как их корабль пристыковался к доку Д.

– Знаю, – коротко бросил Коршунов. – Мои люди уже блокируют все возможные выходы со станции. Вопрос в другом, Ветров: где конкретно находится камень?

– На их корабле, – уверенно, даже с апломбом, заявил Ветров. – Я своими глазами видел тот самый контейнер, когда загружал его пять лет назад. Светловы жадные, они не могли его выбросить. Такие люди ничего не выбрасывают, они копят.

– Жадность – это замечательное качество, – задумчиво протянул Коршунов, поигрывая дорогой ручкой в пальцах. – Жадность позволяет с высокой точностью предсказывать поведение человека. А предсказуемый враг, Ветров, – это практически уже мертвый враг. С ним легко и даже скучно.

Он встал с кресла и плавно, по-кошачьи, подошел к огромному, во всю стену, иллюминатору. За толстенным, пуленепробиваемым стеклом сияли бесконечные, холодные звезды. Равнодушные, вечные, безмолвные.

– Знаешь, Ветров, – сказал он вдруг, не оборачиваясь. – Я всегда искренне удивлялся людям твоего сорта. Вы готовы предать кого угодно и что угодно ради собственной жалкой шкуры. Друзей, семью, родину, даже собственные идеалы, если они у вас были. А потом, когда приходит время платить по счетам, вы искренне удивляетесь, почему вам никто не верит и почему все от вас отворачиваются.

– Я… я просто хотел жить, господин капитан, – пробормотал Ветров, чувствуя, как подкашиваются колени.

– Жить, – Коршунов усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что Ветрову захотелось провалиться сквозь палубу. – Ты называешь эту жалкую, трусливую возню жизнью? Бегать, прятаться по углам, дрожать при каждом шорохе и лизать задницы тем, кто сильнее? Нет, Ветров. Настоящая жизнь – это когда ты сам берешь то, что хочешь. Когда ты сжимаешь этот мир в своем кулаке и чувствуешь, как он трещит по швам, не в силах сопротивляться твоей воле. Вот это я называю жизнью.

Он резко повернулся и в упор посмотрел на Ветрова. Взгляд у него был такой, что у того окончательно подкосились ноги, и он схватился за стену, чтобы не упасть.

– Ты мне больше не нужен, – отрезал Коршунов. – Свободен. Проваливай с моих глаз.

– Но… камень, господин капитан? – опешил Ветров. – Я же помог вам, я сделал все, что вы просили…

– Ты помог себе, – ледяным тоном отрезал Коршунов. – Иди. И не попадайся мне больше на глаза. Иначе я с удовольствием припомню тебе все пять лет, что ты должен мне работать, и кучу потраченных на твое содержание нервов.

Ветров пулей выскочил за дверь, даже не попрощавшись. Коршунов проводил его долгим, брезгливым взглядом и покачал головой.

– Какие люди нынче пошли, – сказал он адъютанту, стоявшему в углу. – Ни чести, ни совести, ни гордости. Одна сплошная, липкая слизь. Смотреть противно.

– Прикажете установить за ним наблюдение? – спросил адъютант.

– Не нужно, – Коршунов махнул рукой. – Он сделает все сам. Предатель всегда предаст снова, это его суть. Вопрос лишь во времени и в том, кто станет следующей жертвой. А мне он больше не интересен.

Коршунов снова сел в командирское кресло и нажал кнопку экстренной связи с группой захвата.

– Всем группам захвата: приготовиться к активной фазе операции, – скомандовал он. – Как только эти Светловы выйдут из своего укрытия, брать их живыми любой ценой. Но особенное внимание уделите парню. Младшему. Что-то мне подсказывает, что именно он – ключ ко всей этой истории.

– Почему парень, господин капитан? – удивился адъютант. – Старики опытнее, у них больше информации.

– Потому что у стариков, мой друг, уже нет будущего, – терпеливо, как неспособному ученику, объяснил Коршунов. – А у этого парня будущее есть, и он будет за него отчаянно цепляться. А цепляющийся за жизнь человек совершает фатальные ошибки. И мы на них его поймаем.

Он удовлетворенно улыбнулся. Улыбка была красивая, холеная, но по-настоящему страшная, хищная, как у ястреба, который уже завидел беззащитную, трепыхающуюся добычу.

– Начинаем большую охоту, – сказал Коршунов, потирая руки. – И на этот раз, обещаю вам, добыча от меня не уйдет. Никуда.

На огромном экране уродливая станция «Балтика-7» продолжала медленно, равнодушно вращаться, даже не подозревая о том, что стала ареной для игры, в которой ставки неизмеримо выше, чем чьи-то жалкие жизни.

Гораздо выше.

Глава 6. Расстрел в упор, или Как мы чуть не стали космической пылью

«Знаете, что самое обидное в расстреле в упор? Даже помахать ручкой на прощание некогда. Бабах – и ты уже космическая пыль».

– Из последнего слова приговоренного.

Мы шли за Громовым по бесконечно длинному, узкому коридору, который, судя по устойчивому запаху плесени и застарелой крысиной мочи, не проветривали со времен Второй Галактической экспансии. Пахло так, что даже у меня, человека привычного, начало пощипывать в носу.

– Долго еще? – спросил отец, споткнувшись в темноте о какую-то трубу и едва не упав.

– Пришли почти, – отозвался Громов, останавливаясь перед массивной, покрытой слоем ржавчины гермодверью с огромным, как штурвал океанского лайнера, запорным колесом посередине.

Он уверенно нажал несколько кнопок на допотопной панели, которая, по идее, должна была рассыпаться в труху от одного прикосновения. К моему безграничному удивлению, панель вдруг засветилась мягким, приятным зеленым светом, и дверь с душераздирающим, многолетним скрежетом медленно поползла в сторону.

– Ни хрена себе, – выдохнул я восхищенно. – Это древнее старье до сих пор работает?

– Это работало всегда, – усмехнулся Громов, довольно поглядывая на дело рук своих. – Просто люди, Михаил, со временем разучились верить в то, что старые, надежные вещи могут быть гораздо лучше нового, пластикового дерьма. Привыкли к одноразовому.

За дверью открылся зал. Огромный, просто гигантский, с высоченным, теряющимся в темноте сводчатым потолком. Весь зал был заставлен невероятной, фантастической аппаратурой, какую я в жизни не видел даже на картинках. Мониторы размером с целую стену, пульты с сотнями кнопок, тумблеров и рычагов. В самом центре зала, подсвеченная снизу мягким голубым светом, медленно, величественно вращалась огромная голографическая карта звездного неба.

– Это… – начал я, не в силах подобрать слова.

– Командный центр сектора, – закончил за меня Громов с нескрываемой гордостью в голосе. – Секретный объект. Построен еще задолго до того, как нашу Старую Землю решили продать с молотка. Отсюда мы когда-то координировали тайные операции по всей галактике. Отсюда решались судьбы миров.

– Мы? – переспросил отец, с уважением оглядывая зал.

– Я и Зина, – Громов кивнул на бабушку, которая стояла чуть поодаль и смотрела на пульты с какой-то щемящей, ностальгической грустью. – И еще несколько таких же фанатиков, как мы. Большинство из них уже мертвы. Кто-то бесследно пропал при исполнении. Я, как видите, остался последним из могикан. Доживаю свой век.

– Почему ты здесь, Громов? – спросила бабушка тихо, не оборачиваясь. – Почему не ушел тогда, когда была возможность? Не эвакуировался со всеми?

– А куда мне, старому, идти? – Громов развел руками. – Здесь, Зина, вся моя жизнь. Здесь и смерть моя будет. И потом, – он хитро, по-стариковски, прищурился. – Кто-то же должен был присматривать за этим хозяйством все эти годы. Чую, пригодится еще. Не зря, выходит, сидел.

– Пригодилось, – согласилась бабушка, отворачиваясь от пультов. – Теперь нам нужно срочно спрятать этот проклятый камень в надежное место. Здесь есть такое?

– Есть, Зина, есть, не волнуйся, – кивнул Громов. – Но сперва я должен лично увидеть этот артефакт. Убедиться, что он настоящий, а не очередной муляж, которым нас пытаются кормить имперцы.

Он перевел острый, пронзительный взгляд на меня.

– Ну, показывай, парень. Не томи душу старика.

Я осторожно, двумя руками, достал из-за пазухи титановый контейнер. Набрал дрожащими пальцами код доступа. Крышка с тихим шипением поднялась.

Янтарный камень лежал внутри, переливаясь в призрачном свете голографической карты неземным, завораживающим светом. Жук, застывший внутри, смотрел на нас так же пристально, как и раньше. Мне снова показалось, что он изучает меня, оценивает, запоминает на будущее.