Велес. Две жизни, девять хвостов и мороженное

Вокруг мелькали деревья.

Я никогда не видел деревьев. Ну, то есть видел, конечно, но только в окно дома Гаррисона, и то мельком, когда он открывал шторы. А сейчас они были прямо передо мной, большие, зелёные, они проносились мимо с удивительной скоростью. Я провожал их глазами: ствол, ветки, листья – и всё исчезало, уступая место новому дереву, новому стволу, новым веткам.

Потом пошли дома. Не такие, как питомник, а высокие, разноцветные, с окнами, в которых мелькали тени. Потом снова деревья. Потом какие-то столбы с проводами, птицы на проводах, небо, которое меняло цвет от ярко-голубого до почти белого на горизонте.

Я вертел головой, пытаясь увидеть всё сразу, но успевал только ловить кусочки. Мир был огромен. Он не помещался в моей голове, не укладывался в те представления, которые я успел сформировать за девять недель жизни в питомнике. Там мир был маленьким – вольер, комната, дом Гаррисона, улица за окном. А здесь мир был бесконечным.

Я почувствовал, как Иван одной рукой держит руль, а другой придерживает меня через куртку. Его рука лежала на моей спине, тёплая, тяжёлая, и это прикосновение говорило: «Я здесь, я держу тебя, ты не упадёшь».

Я перестал вертеть головой. Я просто сидел, прижавшись к его груди, и смотрел вперёд, на дорогу, которая убегала из-под колёс. Деревья мелькали, дома мелькали, столбы мелькали, а я всё смотрел и смотрел, пока мои глаза не начали слипаться.

Тепло делало своё дело. Сердце Ивана стучало ровно и спокойно, как маятник. Машина покачивалась на поворотах, и это покачивание напоминало мне что-то давнее, почти забытое. Материнский бок. Дыхание братьев и сестёр, спящих рядом. Безопасность.

Я попытался бороться со сном. Я – аристократ, я должен быть начеку, я должен знать, куда меня везут. Но веки становились тяжелыми, как свинцовые. Свет сквозь них казался тёплым, оранжевым. Деревья превратились в зелёные пятна. Звуки стали далёкими, приглушёнными.

Последнее, что я помнил, – это как я уткнулся носом в воротник куртки Ивана и вдохнул его запах. Пот, стиральный порошок, кофе, и ещё что-то, чему у меня не было названия, но что я потом, много лет спустя, научился называть «домом». Запах человека, который меня взял.

Я уснул.

Глава 3. Улучшенка

Сон мой был глубоким и без сновидений. Впервые за последние часы – или дни? я потерял счёт времени – я не чувствовал ни тряски, ни страха, ни чужого запаха. Было только тепло. Глубокое, всепроникающее тепло, которое обволакивало меня со всех сторон, как мамин живот, но иначе. Это тепло пахло тканью, потом и тем особым запахом, который я уже начал узнавать – запахом Ивана.

Я спал, свернувшись клубком, уткнув нос в собственный хвост. Мои лапы подрагивали во сне – наверное, мне снилась дорога. Или погоня за игрушечной мышью в питомнике. Я уже не помнил. Помнил только, что было хорошо и спокойно, и что никакая сила не заставит меня открыть глаза.

Но сила нашлась. Это было солнце.

Оно пробилось сквозь мои веки, сначала розовым, потом оранжевым, потом ярко-белым светом, который невозможно было игнорировать. Я поморщился, попытался зарыться носом глубже в то, на чём лежал, но свет был везде. Он проникал сквозь шерсть, сквозь закрытые глаза, сквозь сам сон, настойчиво требуя моего внимания.

Я приоткрыл один глаз.

И сразу же зажмурился снова.

Свет был ослепительным. Он лился откуда-то сверху, сбоку, со всех сторон сразу. Я попробовал открыть глаза снова, но уже осторожнее, щурясь, как учила мать, когда мы впервые выходили из тёмного вольера в освещённую комнату.

То, что я увидел, не было похоже ни на питомник, ни на машину, ни даже на тот короткий миг, когда я смотрел на мир из куртки Ивана.

Я лежал на чём-то мягком. Очень мягком. Мягче, чем лежанка в вольере, мягче, чем мамин живот. Это была огромная, бескрайняя поверхность, покрытая тканью, которая пахла Иваном – его потом, его шампунем, его… всем. Я лежал на его кровати. Я понял это позже, а тогда просто утонул в этой мягкости, провалился в неё, как в сугроб, о котором тогда ещё не знал.

Я лежал на спине, раскинув лапы в разные стороны, как морская звезда, которую я тоже никогда не видел. Это была поза полного доверия и расслабления. Я никогда не спал так в питомнике – там всегда нужно было быть начеку, кто-то мог наступить на хвост, отобрать тёплое место, придавить во сне. Здесь не было никого. Только я и эта огромная, пахнущая Иваном кровать.

Я перевернулся на живот и попытался встать. Лапы разъезжались – одеяло было скользким, шелковистым, не таким, как ковёр, на который меня поставили вчера. Я напряг когти, выпустил их, вцепился в ткань и наконец-то поднялся. Моё тело качнулось, я сделал шаг, другой – и понял, что всё ещё немного пьян после дороги.

Где Иван?

Я огляделся. Комната была большой. Очень большой. Гораздо больше, чем комната с вольером в питомнике. Потолок высокий, белый, с каким-то странным светильником посередине, который сейчас не горел. Стены были светлыми, почти белыми, и на них висели какие-то штуки – картины, как я узнал позже. Окно было огромным, во всю стену, и через него лился тот самый солнечный свет, который разбудил меня. Шторы – тяжёлые, тёмные – были раздвинуты, и солнце врывалось в комнату без спроса, как незваный гость.

Я принюхался. Запах Ивана был здесь, но он был… старым. Свежего запаха не было. Значит, Иван ушёл. Ушёл давно. Или недавно? Я не умел тогда определять время по запахам. Я только чувствовал, что его нет, и это было странно. В питомнике кто-то всегда был рядом – мать, Гаррисон, братья, сёстры. Здесь я был один.

Я сделал шаг к краю кровати и заглянул вниз. Пол был далеко. Очень далеко. Для котёнка, который ещё не научился прыгать, это была пропасть. Я отступил назад, прошёлся по кровати туда-сюда, нашёл край поуже и осторожно спустил передние лапы. Ткань была скользкой, я повис, царапая когтями покрывало, и наконец рухнул вниз, приземлившись на что-то мягкое.

Это был ковёр. Тот самый, на который меня поставили вчера. Он был пушистым, тёплым и пах чем-то синтетическим, но не противным. Я отдышался, встряхнулся, отряхивая шерсть от пережитого унижения, и огляделся уже с пола.

Мир изменился. С высоты кровати он казался другим, более плоским, что ли. А теперь, с земли, всё стало огромным. Мебель возвышалась надо мной, как деревья в том парке, мимо которого мы проезжали. Ножки стола, стульев, тумбочек – всё это был лес, в котором я мог заблудиться.

Я сделал шаг. Потом другой. Ковёр пружинил под лапами, и это было приятно. Я пошёл вдоль стены, принюхиваясь к каждому сантиметру. Здесь пахло Иваном, но также пылью, солнцем и чем-то ещё, чему у меня не было названия. Воздух был неподвижным, тихим. Никто не бегал, не пищал, не дышал рядом. Тишина давила на уши.

Я вышел в коридор.

Коридор был длинным. Я остановился на пороге и посмотрел вдаль. В конце коридора я видел ещё одну дверь, а слева – ещё одну. Пол здесь был другим, не ковровым, а гладким, прохладным. Я сделал шаг – и свет зажёгся.

Я подпрыгнул, прижался к полу, зашипел. Свет зажёгся сам. Без Ивана, без Гаррисона, без кого-либо. Просто… зажёгся. Я замер, вглядываясь в потолок, откуда лился ровный белый свет. Никого. Ничего. Только лампочка, которая почему-то решила включиться именно сейчас.

Я осторожно шагнул назад, в комнату. Свет погас.

Я шагнул вперёд, в коридор. Свет зажёгся.

Я сделал это несколько раз, пока не понял: свет включается, когда я иду. Он слушается меня. Или, наоборот, следит за мной. Я не решил тогда, хорошо это или плохо. Но решил, что буду осторожен.

Коридор был моим первым открытием. Я прошёлся по нему от начала до конца, останавливаясь у каждой двери. Первая дверь была закрыта. Я поскрёб её лапой, но она не поддалась. Я принюхался – из-за неё пахло Иваном, но старым запахом, как на кровати. Наверное, там он хранил свои вещи.

Вторая дверь была приоткрыта. Я просунул голову и увидел маленькую комнату. В ней стоял какой-то большой предмет, покрытый тканью, и пахло здесь пылью и старыми вещами. Я не стал заходить – слишком много новых запахов сразу.

Третья дверь вела в комнату, которая оказалась самой интересной. Это была кухня.

Я понял это сразу, как только переступил порог. Запахи! Здесь пахло едой. Не той едой, которую я знал по питомнику – кормом, паштетом, молоком. Здесь пахло чем-то другим, более сложным. Холодильник гудел в углу, и из него тянуло холодом и чем-то вкусным. Я подошёл к нему, понюхал щель между дверцей и корпусом, но ничего не понял. Потом я нашёл миску.

Она стояла на полу, в углу, рядом с большой бутылкой воды, перевёрнутой вверх дном. В миске лежало что-то белое, мелко нарезанное. Я понюхал. Курица. Свежая, варёная, нарезанная маленькими кусочками. Запах был таким вкусным, что у меня потекли слюнки. Я съел один кусочек. Он был нежным, мягким, совсем не таким, как твёрдые шарики, которые иногда давал Гаррисон. Я съел ещё несколько. Потом напился из поилки – вода была свежей, прохладной, и это было хорошо.

Значит, Иван позаботился обо мне. Он оставил еду. Настоящую еду, не какую-то сухомятку. Я почему-то был уверен, что это он сам приготовил, сам нарезал, сам положил в миску. Эта мысль успокоила меня, но не до конца. Я всё ещё был один в огромной, незнакомой квартире, и каждый шорох заставлял мои уши вздрагивать.

Я вернулся в коридор и пошёл дальше. Там была ещё одна дверь, и она была открыта. Я заглянул внутрь и увидел комнату, полную белых предметов. Унитаз, раковина, ванна. Я зашёл, принюхался. Здесь пахло водой, мылом и ещё чем-то химическим, чистым. Я подошёл к раковине, встал на задние лапы, но достать до края не смог. Тогда я пошёл к ванне. Она была большой, белой и пустой. Я запрыгнул внутрь – это было легко, край был низким – и походил по гладкому, холодному дну. Ничего интересного.

Потом я нашёл лоток.

Он стоял в углу, рядом с унитазом. Это был пластиковый короб, наполненный какими-то мелкими серыми комочками. Я понюхал их. Запах был странным, но не пугающим. Я покопался в них лапой – они были лёгкими, сыпучими. Я понял, что это. В питомнике у нас был похожий короб, только наполненный опилками. Гаррисон называл это «туалет». Мы, котята, быстро научились им пользоваться. Мать показывала, как копать, как закапывать, и мы запоминали.

Я сел в лоток, сделал свои дела, старательно закопал и вышел. Я был доволен собой. Я – аристократ, я знаю правила приличия.

Я вернулся в коридор и вдруг услышал звук. Тихий, жужжащий, он шёл откуда-то из глубины квартиры. Я замер, прижал уши. Звук приближался. Я вжался в пол, готовясь к обороне.

Из-за угла выехало нечто.

Это была плоская, круглая штука, чёрная и блестящая. Она двигалась сама по себе, тихо жужжа, и время от времени стукалась о стены, разворачивалась и ехала дальше. Я смотрел на неё, и моё сердце колотилось где-то в горле. Что это? Живое? Неживое? Чудовище? Друг?

Штука подъехала ко мне, остановилась, будто рассматривая меня, и поехала дальше. Я выдохнул. Но расслабляться было рано. Штука развернулась и поехала обратно. Я отскочил. Она проехала мимо, ткнулась в стену, постояла и поехала в другую сторону.

Я последовал за ней. Осторожно, на расстоянии. Штука ездила по коридору, заезжала в комнаты, выезжала обратно, и всё это время она жужжала. Я понял, что она не опасна. Она просто… ездит. Может быть, это такая игрушка? В питомнике у нас были игрушки, которые двигались, но они были меньше и не такие умные.

Я набрался смелости и прыгнул на штуку. Она качнулась, но не остановилась. Я сидел на ней, как на боевой колеснице, и мы вместе поехали по коридору. Это было весело. Я даже замурлыкал. Потом штука подъехала к стене, ткнулась в неё, и я чуть не свалился. Я спрыгнул и посмотрел на неё с уважением.

– Ты странный, – сказал я ей. – Но, кажется, мы подружимся.

Штука не ответила. Она развернулась и поехала обратно в комнату, откуда выехала. Я последовал за ней и увидел, как она залезла на какую-то штуку, которая, судя по всему, была её домом. Там она остановилась, перестала жужжать и затихла.

Я посидел рядом, подождал, но она больше не двигалась. Тогда я лизнул её – на вкус она была пластмассовой и пыльной. Не очень вкусно. Я потерял к ней интерес и пошёл дальше.

Квартира была огромной. Я обошёл все комнаты, заглянул в каждый угол, понюхал каждую щель. В гостиной я нашёл диван – огромный, мягкий, пахнущий Иваном. Я запрыгнул на него (это было нелегко, но я справился) и прошёлся по подушкам. Здесь было хорошо. Мягко, тепло, и запах хозяина был сильнее, чем где-либо ещё.

Я лёг, свернулся клубком и закрыл глаза. Но уснуть не смог. Слишком много мыслей крутилось в моей голове. Где Иван? Когда он вернётся? Что это за место? Почему свет зажигается сам? Кто эта круглая штука? И почему здесь так тихо?

В питомнике всегда было шумно. Котята пищали, мать мурлыкала, Гаррисон ходил, говорил по телефону, включал телевизор. Здесь же тишина была такой густой, что я слышал собственное сердцебиение. И каждый новый звук – скрип трубы, шум лифта за стеной, шаги соседей сверху – заставлял меня вздрагивать.

Я пролежал на диване, наверное, час. Потом мне стало скучно. Я слез, прошёлся по гостиной, поиграл с какой-то веревочкой, которая валялась под столом. Потом пошёл на кухню, съел ещё несколько кусочков курицы, напился воды. Потом вернулся в коридор, посмотрел на закрытую дверь, за которой пахло Иваном, но не решился её открыть.

Потом я заметил окно.

Оно было в гостиной, огромное, во всю стену. Я подошёл к нему, встал на задние лапы, передними опёрся о подоконник и посмотрел наружу.

Мир за окном был огромен. Я видел дома – высокие, серые, с множеством окон. Видел деревья – они качались от ветра, и их листья шелестели. Видел небо – голубое, бесконечное, с белыми облаками, которые медленно плыли куда-то. Видел людей – они ходили внизу, маленькие, как муравьи, и я смотрел на них с высоты и чувствовал себя… выше.

Я просидел у окна долго. Я следил за птицами, которые садились на карниз и тут же улетали. Я следил за машинами, которые ездили по дороге, как те, в которой меня везли. Я следил за тенью, которая двигалась по стене, когда солнце меняло своё положение.

Солнце двигалось. Я заметил это случайно – свет, который падал на пол, медленно полз от одного края комнаты к другому. Я проследил за ним, и вдруг понял, что прошло уже много времени. Солнце уже не было там, где я проснулся. Оно переместилось. Значит, прошло несколько часов.

А Иван всё не возвращался.

Меня начало охватывать беспокойство. Что, если он не вернётся? Что, если он оставил меня здесь навсегда? Я вспомнил, как Гаррисон отдавал котят чужим людям. Я вспомнил, как мои братья и сёстры уходили в переносках и больше не возвращались. Что, если Иван – такой же? Что, если он взял меня, привёз сюда и ушёл навсегда?

Я забеспокоился. Я прошёлся по квартире, проверяя все углы, все комнаты. Я понюхал каждую дверь, каждый стул, каждую щель. Я заглянул под диван, за шторы, в ванну. Нигде не было Ивана.

Я сел в коридоре, поднял голову к двери и закричал.

Сначала это был жалобный писк, потом он перешёл в вой. Я звал Ивана. Я звал мать. Я звал кого угодно. Мой голос отражался от стен, возвращался ко мне, и я пугался этого эха, но не мог остановиться. Я орал, пока не охрип. Потом замолчал, прислушался.

Тишина.

Я забился в угол, свернулся клубком и заплакал. Я был маленьким, глупым котёнком, который не понимал, что происходит. Я хотел домой. Я хотел в питомник, к матери, к братьям и сёстрам. Я хотел, чтобы всё было как раньше.

Но раньше уже не вернуть.

Я не знаю, сколько я так просидел. Может, час. Может, два. Время в пустой квартире текло медленно, как патока. Я смотрел на дверь, на свет, который полз по полу, и ждал.

А потом я услышал шаги.

Сначала я не поверил. Подумал, что мне кажется. Но шаги были настоящими – они доносились с лестничной клетки, тяжёлые, уверенные. Ключ заскрежетал в замке.

Я вскочил. Сердце заколотилось. Я побежал к двери, скользя лапами по гладкому полу, и встал на пороге.

Дверь открылась.

Иван вошёл в квартиру, усталый, с портфелем в руке. Он снял ботинки, повесил куртку и вдруг заметил меня.

Я смотрел на него снизу вверх. Он смотрел на меня сверху вниз.

– Живой, – сказал он. – И уже на ногах.

Я не понял слов, но понял интонацию. Он был рад меня видеть.

Он прошёл на кухню, поставил портфель, достал из пакета какой-то свёрток. Из свёртка пахло чем-то вкусным. Я пошёл за ним, не отрываясь, и сел у его ног, глядя, как он разворачивает еду.

– Ну, смотри, – сказал он, выкладывая на тарелку кусок варёной курицы. – Это тебе. Будешь есть не сухомятку, не гадость всякую, не консервы. Будешь есть то, что ем я.

Он оторвал небольшой кусочек и протянул мне. Я осторожно взял его зубами. Это было вкусно. Очень вкусно. Гораздо вкуснее, чем курица, которую он оставил в миске утром – наверное, потому, что он давал её сам.

– Понял? – спросил он, глядя, как я жую. – Натуральная еда. Мясо, рыба, сметанка. Никаких этих… – он поморщился, – кормов. Гаррисон говорил, ты аристократ, значит, и питаться будешь как аристократ.

Я съел ещё кусочек. Потом ещё. Потом Иван сел за стол, и я запрыгнул к нему на колени. Он не прогнал меня. Он положил руку мне на спину и начал гладить. Его рука была тёплой, тяжёлой, и я чувствовал, как моё беспокойство уходит вместе с каждым поглаживанием.

– Ты, наверное, испугался, – сказал он. – Один в незнакомом месте. Я знаю, это тяжело. Но работа есть работа. Том-менеджер – это когда тебя дёргают в любую минуту.

Я замурлыкал. Я не мог сказать ему, что я действительно испугался, что я орал, что я плакал, что я думал, что он не вернётся. Но мурлыканье, кажется, было достаточным ответом.

– Ничего, привыкнешь, – сказал Иван. – Это теперь твой дом. А я – твой человек. Мы с тобой будем жить вместе. Долго. Я надеюсь.

Я поднял голову и посмотрел ему в глаза. Его глаза были усталыми, но в них было что-то тёплое, что я уже начинал узнавать.

Я лизнул его руку. Он усмехнулся.

– Аристократ, – сказал он. – А лижешься, как простая дворняга.

Я не знал, что такое «дворняга», но понял, что это не комплимент. Я обиженно отвернулся, но он погладил меня за ухом, и я снова замурлыкал.

Мы сидели так долго. Иван ел, я сидел у него на коленях и смотрел, как за окном темнеет. Жалюзи опустились сами, когда солнце село, и в комнате зажёгся мягкий, приглушённый свет.

– Умный дом, – сказал Иван, заметив, как я насторожился. – Всё само включается. Соседям покажешь, они обзавидуются.

Я не понял, что такое «умный дом», но понял, что это та самая штука, которая включает свет, когда я хожу. Значит, это не духи. Это просто… умный дом.

– Спать хочешь? – спросил Иван.

Я зевнул в ответ. День был долгим, полным новых впечатлений, страха, открытий и, наконец, облегчения. Мои глаза слипались, тело наливалось тяжестью.

Иван взял меня на руки, отнёс в спальню и положил на кровать. Я зарылся в одеяло, пахнущее им, и свернулся клубком.

– Спи, Велес, – сказал он. – Завтра будет новый день.

Он лёг рядом, и я почувствовал его тепло. Его рука снова легла на мою спину, и я слышал, как бьётся его сердце – ровно, спокойно, обещая, что всё будет хорошо.

Я закрыл глаза. Впервые за этот долгий день я чувствовал себя в безопасности. Не в переноске, не в куртке, а здесь, на этой кровати, рядом с этим человеком.

Мой человек. Мой дом.

Я уснул, и мне ничего не снилось.

Глава 4. Иван. Тот, кто приносит еду и показывает кулак

Первые дни в новой жизни были похожи на затянувшийся экзамен. Я, Велес, потомственный аристократ, сын Лорда Виндзора Блю и Герцогини Элинор фон Блю, должен был доказать этому двуногому существу по имени Иван, кто в доме главный. Иван, судя по всему, придерживался противоположного мнения. Так началась наша война – долгая, изнурительная, полная унижений с обеих сторон, но в итоге приведшая к тому самому странному состоянию, которое люди называют дружбой.

Сначала я наблюдал. Изучал. Составлял досье.

Иван оказался существом предсказуемым. Каждое утро, ровно в то время, когда за окном начинало светлеть, он начинал шевелиться в кровати. Я уже лежал рядом – за ночь я неизменно переползал с края кровати прямо к нему на грудь, потому что там было теплее всего. Иван кряхтел, открывал глаза, смотрел на меня мутным спросонья взглядом и говорил:

– Опять ты на мне. Тяжёлый, как гиря.

Я делал вид, что сплю. Иван осторожно перекладывал меня на подушку, вставал и шёл в ванную. Я приоткрывал один глаз, провожал его взглядом и ждал.

Через десять минут он выходил – умытый, но всё ещё сонный – и шёл на кухню. Там начиналось самое интересное. Иван открывал холодильник, доставал продукты, что-то резал, варил, жарил. Запахи стояли такие, что у меня текут слюнки даже сейчас, когда я вспоминаю. Он готовил всегда для двоих – для себя и для меня. Для меня отдельно, без соли, без специй, но из тех же продуктов, что и для себя.

– Ты будешь есть то, что ем я, – повторил он в один из первых дней, ставя передо мной миску с кусочками отварной курицы. – Никаких сухомяток, никаких консервов. Ты аристократ или кто?

Я, конечно, аристократ. И аристократы не едят из миски на полу. Но я был голоден, а курица пахла восхитительно. Я съел всё, а потом запрыгнул на стол, чтобы вылизать тарелку Ивана. Он не успел её убрать.

– Эй! – возмутился он. – Это моя тарелка!

Я посмотрел на него с высоты своего кошачьего величия и лизнул ещё раз. Иван вздохнул, убрал тарелку и сказал:

– Ладно, первый раз прощается.

Я понял, что это неписаное правило: первый раз прощается. Второй – тоже. А третий… третий он показывал кулак.

Но до кулака нужно было дожить.

Мой режим дня строился вокруг режима Ивана. Утром – кормёжка, потом Иван уходил. Он надевал строгую рубашку, брюки, туфли, брал портфель – и исчезал за дверью. Я оставался один.

Первые дни я орал после его ухода. Сидел в коридоре, смотрел на дверь и орал. Надеялся, что он вернётся. Он не возвращался. Потом я понял, что это бесполезно, и начал исследовать квартиру.

Квартира была огромной. Девяносто квадратных метров – я тогда не знал этих цифр, но чувствовал масштаб. Две комнаты, длинный коридор, раздельный санузел и ванная, кухня. Всё это было моим. Моим! В питомнике у меня был вольер, пусть и просторный, но это был общий вольер. Здесь же – целое королевство, и я – его единоличный правитель.

Я обошёл все углы. В спальне Ивана пахло им – потом, стиральным порошком, кофе и ещё чем-то, чему я не мог подобрать названия. Наверное, это был запах одиночества. Я не знал тогда, что Иван живёт один, что у него нет ни жены, ни девушки, ни даже кота, кроме меня. Я только чувствовал, что запах в его комнате был каким-то… неполным, что ли.

В гостиной стоял большой диван, который сразу стал моим любимым местом. С него открывался вид на окно, на улицу, на весь двор. Я мог часами сидеть на подоконнике (когда научился туда запрыгивать), наблюдать за птицами, за людьми, за машинами. Мир за окном был огромен, и я чувствовал себя его властелином, сидя на своём наблюдательном пункте.

На кухне, помимо еды, было много интересных штук. Холодильник, который гудел и внутри которого было холодно. Плита, на которой Иван что-то жарил, и она становилась горячей. Я быстро понял, что на плиту лучше не прыгать. И прочие металлические предметы, которые гремели, падали и вообще вели себя непредсказуемо.

В ванной я нашёл лоток. Сначала я отнёсся к нему с подозрением – наполнитель был не такой, как в питомнике. Но делать нечего, я начал им пользоваться. Иван, кстати, убирал за мной с завидной регулярностью. Это было приятно – значит, он служит мне.

В один из первых дней я решил проверить границы дозволенного. Я отошёл от лотка подальше – выбрал угол в гостиной, за креслом, и сделал свои дела там. Не потому, что забыл, куда ходить, а потому, что мне было интересно: как отреагирует Иван?

Он отреагировал грандиозно.

Вернувшись с работы, он сразу заметил лужу. Запах, наверное, был сильным. Я сидел на диване и смотрел, как он заходит в гостиную, останавливается, нюхает воздух. Лицо его изменилось.

– Что это? – спросил он у меня.

Я отвернулся. Делаю вид, что не понимаю.

Иван нашёл лужу. Он постоял над ней, потом повернулся ко мне. Я почувствовал неладное и попытался спрыгнуть с дивана, но он был быстрее. Он схватил меня за шкирку – точно так же, как когда-то делал Гаррисон, – и понёс к луже.

– Нельзя! – сказал он страшным голосом. – Нельзя!

Он ткнул меня носом прямо в лужу. Это было унизительно. Я зашипел, вырвался, отбежал в угол и оттуда смотрел на него с ненавистью. Иван вздохнул, взял тряпку, вытер лужу, потом подошёл ко мне, схватил снова, отнёс к лотку и несколько раз провёл моей лапой по наполнителю.