Книга извечных ценностей
- -
- 100%
- +
Мастер засмеялся, убирая раковину в жестяной ящик, где лежали другие такие же. Опустив закатанные рукава курты, он устало потянулся натруженными руками.
– Да вот, привык. – Алтаф улыбнулся и принялся оглядывать магазин.
– Аджкифармаиш? За чем пожаловал сегодня? – поинтересовался Рахим.
– У меня особый заказ – «Алифлейла» от одного приезжего из Багдада, нужно воссоздать точную копию вот этого, как можно точнее.
Положив кипу бумаг на стол, Алтаф вытащил из нее шуршащий лист из прессованных льняных волокон. Вернее, когда-то он был целым листом, а теперь представлял собой ветхий обрывок, истрепанный по краям, хотя каллиграфическую надпись еще можно было разобрать. По блеклому краю поля вился восхитительный цветочный орнамент в приглушенных красных тонах с вкраплениями синего и пыльно-золотистого.
Рахим бережно принял листок из рук Алтафа и поднес к свету.
– «Алифлейла»… «Тысяча и одна ночь». Машалла![47] Сколько же этому обрывку лет?!
– Приезжий утверждает, что в свое время рукопись принадлежала его деду: сказки из нее в их роду читали из поколения в поколение. Лист – единственное, что от рукописи осталось, и он хочет, чтобы я его воссоздал. Рахим-миян, я хотел бы подобрать для этой драгоценности достойную оправу. Покажи мне свою тончайшую кашемировую бумагу.
Рахим, ловко обходя высившееся стопками бумажное сырье, повел каллиграфа через весь магазин в дальний его конец, к пачке бумаги в теплых тонах. По пути он то и дело лавировал между сотрудниками: одни разрывали большие тканые полотнища на лоскуты поменьше, другие занимались формовкой из папье-маше, третьи усердно сшивали рукописные и книжные страницы, лишь изредка поднимая голову. Семейство Рахима было хранителем древнего искусства, они готовили бумажную массу в домашних условиях с добавлением травы каи и выделывали бумажные листы небольшими партиями на берегу Рави.
Алтаф подошел к кипе бумаги и тронул верхний лист, слегка проведя рукой по его поверхности. Это была превосходная лощеная бумага, часто ее называли шелковой. Он одобрительно кивнул и положил на кипу свой обрывок для сравнения качества бумаги. Взяв лист, подержал его на вытянутой руке, глядя, как солнце просвечивает сквозь него. Перехватив взгляд Рахима, Алтаф еще раз одобрительно кивнул. Потом, поднеся лист бумаги к носу, вдохнул, закрыв глаза.
Рахим наблюдал за ним.
Наконец он, устад-сахиб, знаток каллиграфии, мастер по росписи манускриптов, положил листок обратно к остальным и в задумчивости почесал нос.
На несколько мгновений воцарилась тишина.
– Гулаб, – тихо произнес Алтаф; воспоминание об аромате из мечети вызвало у него улыбку.
– Гулаб?
– Гулаб. Вард. Джаннат-е-вард, розовый рай. Я хочу, чтобы ты сделал для меня пачку именно такой бумаги. Только такая бумага достойна иттара розы.
– Что ж, у меня действительно есть ароматизированная бумага, однажды мне уже заказывали… с добавлением экстракта… где-то здесь должна быть…
И Рахим начал рыться повсюду, твердо вознамерившись перевернуть вверх дном хоть всю лавку. Однако Алтаф, прищелкнув языком, остановил его.
– Дай-ка я сам принесу тебе эфирное масло розы.
Рахим кивнул.
– Принеси. И мы добавим его в бумажную массу как раз перед тем, как сформируем листы. Иншалла[48], выйдет божественно, как ты и желаешь.
– Иншалла, Рахим-миян, даже не сомневаюсь. Кхуда хафиз[49].
С этими словами Алтаф собрал свои бумаги, поправил на голове топи и, прощаясь со старым другом, вышел.
До его дома было не так уж и далеко: сначала Кашмири Базар, потом Дабби Базар, а там пройти еще несколько улиц, и вот он, дом, выходящий окнами на великолепную Золотую мечеть. Алтаф шел не торопясь и в какой-то момент, глянув под ноги, заметил прямо перед собой темно-бордовый лист. Лист – изящной миндалевидной формы, редкого сочного оттенка – валялся на земле. Алтаф подобрал его и, смахнув пыль, положил в карман. Будет драгоценный подарок для самой драгоценной девочки.
Спустя пару минут он уже поднимался по лестнице домой, где в дверях его встречала Зейнаб. Они были женаты вот уже десять лет, но при одном взгляде на жену Алтафа по-прежнему бросало в жар. Всякий раз, когда их глаза – ее серого цвета и его зеленые – встречались, его сердце начинало биться чаще. И хотя возвращаться к обеду домой стало для него уже делом привычным, в глубине души он понимал: это лишь предлог для того, чтобы подольше побыть с любимой. Здесь был его оазис, приносивший отдохновение от многотрудных дел в течение дня.
– Салам, Хан-сахиб, – улыбнулась Зейнаб; она потянулась взять у него кипу бумаг. – Давай.
Зейнаб не любила называть его «устад», ей это обращение казалось слишком формальным. Для нее он был «Хан-сахиб», и в каждом произносимом ею слове слышалась ничем не скрываемая любовь.
– Салам, Зейнаб-джан, душа моя, – ответил он и вдруг, учуяв соблазнительные запахи, доносившиеся с кухни, потянул носом. – М-м-м… как вкусно!
Смеясь, она не спеша вошла обратно в дом:
– Еще пару минут.
Алтаф кивнул и спросил:
– А она уже пришла?
– У себя в комнате, занимается.
Алтаф снял обувь и прошел через весь дом к самой солнечной комнате с видом на Золотую мечеть, которую ничто не загораживало. Он встал в дверном проеме, прислонясь к косяку, и незаметно наблюдал за дочерью. Она была так увлечена делом, что даже не услышала, как он вошел. Алтаф с улыбкой вытащил из кармана лист и расправил его, чтобы не было заломов.
Дочери исполнилось уже все восемь лет, ее волосы были заплетены в две тугие косы. Закатав рукава курты до локтей и накинув на плечи плотную, из домотканой кхади, дупатту[50] для тепла, она сидела на полу перед низеньким деревянным рабочим столом возле окна. Отец смотрел, как ее бледные руки плавно двигались, переходя из солнца в тень и обратно: она ставила на стол чернильницу, раскладывала остро заточенные тростниковые палочки для письма и кисти, бережно разворачивала небольшой свиток сделанной вручную бумаги с контурами незаконченного, тонко выписанного орнамента по краю.
В такие моменты Алтаф любовался хрупкой красотой дочери, сравнивая ее про себя с тончайшим и легчайшим, искусно выделанным и подобным перышку листом бумаги из лавки Рахима.
Она взяла большую книгу в кожаном переплете и, раскрыв, достала хранившийся между страниц красный лист, разглаженный и высушенный до идеального состояния. Алтаф вспомнил, что как раз в тот день, когда дочь подобрала лист, прошел муссонный ливень, и он, блестящий, огненно-красный, лежал посреди моря обычных зеленых и желтых листьев. Она вела счет собственным временам года, она, его дочь, которой было хорошо и покойно с единственным листом, с камешком необычной формы, со всем тем, что вмещало в себя необъятный мир, помещаясь в то же время у нее на ладони. Цветы ее никогда не интересовали, только листья, и между страниц многих ее книг находили свой приют эти посланцы со всех уголков земли, бережно привозимые ей учеными людьми и знакомыми семьи Хан, прекрасно осведомленными о необычном для ребенка увлечении. Среди ее сокровищ чего только не было: округлый, травянисто-зеленый лист китайского финика с юга Персии; бархатистый, очертаниями напоминающий сердце кленовый лист из Баку; еловая веточка с острыми иголками и сосновая из Джалалабада; блестящие пурпурные листья иудиного дерева из Стамбула; тонкие и длинные, расположенные друг против друга листья оливы из приморского городка Айвалык… И сейчас в сложенных лодочкой ладонях Алтафа ее ждал сюрприз: новая находка.
Он смотрел, как маленькая дочь положила красный лист на страницу и своими детскими пальчиками провела по жилкам листа. Затем принялась его срисовывать: время от времени поглядывая на лист, она многократно повторяла его в тянувшемся гирляндой узоре; кусочек угля в ее руках при мягком нажиме оставлял размытую, словно отбрасывающую тень, черту. Несмотря на свой юный возраст, девочка обладала на удивление твердой рукой. Слегка высунув и прикусив кончик языка, склонившись к самой бумаге и чуть задерживая дыхание, ставшее неглубоким, она, глядя то на лист, то на рисунок, заканчивала часть будущего орнамента. Под конец слегка дунула на лист бумаги, смахивая угольную крошку. И вот уже Фирдаус Хан, ученица наккаши, возможно, самая юная во всем Лахоре, придирчиво изучает свое творение.
Должно быть, он стоял так, возвышаясь над ней, уже несколько минут; видя, что она наконец закончила, отец мягко закрыл рукой ей глаза. Девочка коснулась его руки, темной, в чернильных отметинах, чувствуя на ощупь вены, провела по ней бледными пальчиками.
– Абба-джан, – чуть слышно произнесла она, в то время как он отнял руку, – ас-салам-алейкум.
– Ва-алейкум-салам, бети, – ответил он и протянул ей бордовый лист.
У Фирдаус аж дух захватило:
– Какой красивый! Шукрия, Абба-джан!
Положив этот удивительный лист на бумагу, Фирдаус тут же заметила, до чего тот, красный, бледен в сравнении с этим. Она аккуратно поместила бордовый лист между страниц толстого томика поэзии, уверенная, что солидный вес книги и сухой декабрьский воздух как следует высушат лист.
Пока она была занята с листом, отец рассматривал ее рисунок. Когда Алтафу заказали работу над «Алифлейлой», дочь попросила его дозволения помогать. Он был талантливым каллиграфом, а ей лучше всего удавалась роспись. И он поручил ей изобразить орнамент по краю, который будет заполнен красками и сусальным золотом после того, как он, Алтаф, напишет текст. Поднеся рисунок ближе, Алтаф взял бамбуковую тростинку и, прикладывая ее как меру к разным элементам рисунка, стал выверять соразмерность и симметричность, внося поправки. Фирдаус, конечно же, талантлива, спору нет, но в столь юном возрасте она нуждается в обучении и наставлении.
Алтаф позаботился о том, чтобы его дочь получала такое воспитание, как если бы она была мальчиком, чтобы ее обучали чтению и письму, водили в школу и посвятили в искусство, которым испокон веку занималась семья. Правда, в их мохалле[51] многие, а в мечети почитай что и все считали его человеком чересчур свободных взглядов.
Порой Алтаф задавался вопросом: а не отнял ли он у Фирдаус беззаботное детство? Не вышло ли так, что, взявшись по его настоянию изучать это древнее, не лишенное академизма искусство, она стала взрослой не по годам? В то время как остальные девочки ее возраста ходили с матерями на рынок, учились вышивать, готовить или играли с куклами и глиняными игрушками, она предпочитала возиться с чернилами и бумагой. Днем она чаще всего бывала с отцом в мечети Вазир-Хана: устроившись в уголке худжры, упражнялась в искусстве рисования. Алтаф гордился тем, что у дочери есть внутренний стержень, гордился тем, что дал ей такое же воспитание, какое в свое время дал ему его отец. Однако в то же время часто мечтал о том, как хорошо было бы, если бы в доме раздавался детский смех и дочь наслаждалась обществом ровесников, а не стихами усопших поэтов. Но он никогда бы не признался в этом Зейнаб, разочарованно наблюдавшей за тем, как дочь все больше увлекается его миром. Алтаф вздохнул; в последний раз бросив взгляд на рисунок дочери, он обхватил ее личико ладонями и поцеловал свое драгоценное дитя в лоб.
Зейнаб из кухни позвала их обедать, и они вдвоем вышли из комнаты. На расстеленной скатерти-дастархане была собрана нехитрая снедь; поначалу вся семья ела молча. Потом заговорил Алтаф: он поделился с домашними своей идеей пропитать бумагу розовым ароматом. Ко всеобщему удивлению, у бегам[52] загорелись глаза.
– Знаешь, Хан-сахиб, а вот на рынке Анаркали есть парфюмерный магазин, довольно известный – все только о нем и говорят. Брат Салимы купил ей там флакон превосходного жасминового масла; флакон духов из иттар-дана, приданого Рухсаны, тоже оттуда. Представляешь, такая бархатная коробочка с шестью красивыми флаконами из граненого стекла, а в них – ароматы на разные времена года: жасмин и календула, сандал и густой-прегустой зверобой. Салима рассказывала, что аромат духов такой насыщенный, будто это не духи вовсе, а сами цветы. А называется магазин… «Видж» и что-то там… это двое братьев-индусов, иттар-саз, парфюмеров. Говорят, некоторые ароматы им привозят аж из-за границы, один из братьев воевал там.
Маленькая Фирдаус молча жевала рис и смотрела на мать.
Но Алтаф удивленно приподнял бровь: надо же, солдат! Тут он заинтересовался: его двоюродный брат Икбал в ту войну тоже воевал на чужбине. Да так и не вернулся с фронта, вместо него дорогу домой, к семье, нашел лишь медальон из бронзы, размером примерно с ладонь. Алтаф помнил, что на медальоне горделиво красовалось рельефно выбитое имя двоюродного брата, а еще были изображены величественная дама и два льва, символ Британской империи. Мемориальная табличка, вот что это было; семья тогда все недоумевала: что с ней делать? Они не получили ни тела, ни письма, ни личных вещей Икбала на память о нем. Одну лишь холодную металлическую табличку, не подверженную тлену, однако же и лишенную простого человеческого тепла.
«Что, если… – размышлял Алтаф, отрешенно глядя в никуда, – что, если этому самому парфюмеру доводилось встречаться на фронте с Икбалом?»
– Вообще-то, – прервала его размышления Зейнаб, поправляя дупатту, все норовившую соскользнуть с головы, – розовое масло, которое я добавляла в убтан[53] для Фирдаус, заканчивается, а без него бедная девочка совсем бледная. Иногда мне кажется, что этот самый Баркхат Али на Дабби Базаре торгует не духами, а разбавленной водичкой, у его духов никогда не бывает такого густого, насыщенного аромата, как у духов Салимы и Рухсаны. Что, если и нам съездить в этот магазин и купить у них что-нибудь на пробу?
Раньше она бы не отважилась и посмотреть в сторону знаменитого рынка Анаркали, где все такое современное, а сейчас ей подумалось, что самое время воспользоваться поводом и устроить вылазку всей семьей.
– На Анаркали?! – переспросил Алтаф, удивленный внезапным энтузиазмом жены и ее неожиданной осведомленностью о магазине, в котором она никогда не была.
Зейнаб помолчала, потом бросила на мужа игривый взгляд.
– Хан-сахиб, но ты же только что сам говорил, что тебе нужен самый лучший аромат для твоей рукописи. Душа розы.
Да уж, уговаривать она была мастерица.
7. Возвращенный рай
Наступил новый год, и Фирдаус исполнилось девять лет. Через несколько дней семья Хан наняла тангу и по январскому бодрящему холодку отправилась через весь Старый город к рынку Анаркали. Зейнаб сидела, облаченная в бурку с тонкой сеткой на уровне глаз, и перед ней один за другим наяву проплывали образы сумбурного, расцвеченного яркими красками мира, который она рисовала себе в воображении.
На перекрестке, образуемом Окружной дорогой и воротами Лохари, они повернули налево, въезжая на рынок; рынок встретил Зейнаб горами разноцветных фруктов и ярких плетеных корзин, выложенных на многочисленные прилавки под открытым небом. Они проехали мимо лавок, торгующих коврами и сундуками, традиционными сладостями митхаиг и фруктовыми соками. Всюду им встречались женщины, одетые по последней моде. С витрин магазинов смотрели изящно задрапированные шифоновые сари и жоржетовые костюмы сальвар-камиз[54]. Торговые марки вроде «Дуничанд и сыновья», «Дурга Дас и Ко», «Бомбейский Дом одежды», о которых она только слышала на местных рыночках возле Делийских ворот, демонстрировали великолепно вышитые платки и кофты. Английские сахибы попивали чай и кофе из изящных чашек, местные мужчины, собравшись группами, курили биди[55] или теснились возле небольших костров, согреваясь. Отовсюду неслись разнообразные звуки, слышалась разноязыкая речь, играла музыка, распевали песни, на прилавках, куда ни глянь, горы фруктов и овощей, тянуло обжаренными в тесте овощами и сладкими джалеби[56]. Жизнь на рынке Анаркали кипела и бурлила, ничего подобного она никогда раньше не видела. Скрытая темной буркой, никем не видимая, Зейнаб улыбнулась.
Они подъезжали к конечному пункту своего маршрута – ход повозки замедлился, и наконец она замерла. Зейнаб, выходя первой, осторожно спустилась; пока она поправляла бурку, Алтаф помог сойти Фирдаус и расплатился с возницей. Зейнаб сначала пробежала взглядом по вывеске: «Дом ароматов, Видж и сыновья, основан в 1921 г. в Лахоре», затем ее взгляд задержался на витрине: там лежали рядами высушенные цветы, листья и пряности. Взволнованная и заинтригованная, она вошла вслед за мужем. Маленькая Фирдаус молча последовала за матерью, держась за ее руку. Длинные черные волосы девочки были заплетены в тугую косу, худенькое тельце закутано в теплую курту и безрукавку поверх, дупатта укрывала голову и плечи.
Едва переступив порог магазина, Алтаф понял: он в том самом месте. Невидимая завеса, скрывавшая бессчетные сокровища магазина от внешнего мира, словно приподнялась, и атакованный со всех сторон всевозможными запахами Алтаф, не выдержав натиска, сдался.
– Салам, – донеслось из-за прилавка.
За кассовым аппаратом сидел мужчина лет сорока в голубой курте и теплом, из домотканой материи, жилете, под складками одежды у него уже обозначился небольшой живот.
– Салам, – ответил Алтаф; Зейнаб под покровом бурки слегка кивнула. – Мы ищем…
Не договорив, каллиграф принялся разглядывать магазин. Повсюду стояли разноцветные стеклянные флаконы, словно священные подношения от мира ароматов. Были там позолоченные бутылки и разрисованные плоские флакончики, подвесы и кулоны с твердыми духами, иттар-даны, бронзовые курильницы и пучки ароматических палочек. На полу стояли большие, зеленого стекла демиджоны[57] с металлическими воронками к ним – для слива или наполнения. То тут, то там до Алтафа доносились самые разные ароматы, наперебой приглашая подойти ближе и познакомиться. Алтаф, легко ориентировавшийся в знакомой ему области знаний, здесь лишь беспомощно хлопал глазами, растерявшись перед таким богатым выбором.
Он посмотрел на хозяина магазина. Мохан улыбнулся.
– Вы впервые у нас в магазине? Ап фикр на карейн, мой брат подскажет вам.
Он отвернулся и позвал:
– Вир-джи…
Стройный мужчина всего несколькими годами старше выглянул откуда-то из глубины магазина. Он был разодет как английский сахиб: туфли, элегантные, европейского кроя брюки, сорочка, подтяжки поверх и шерстяной кардиган на пуговицах… Алтаф, отметив про себя его манеру держаться прямо, подтянутую фигуру, гладко выбритое угловатое лицо, пришел к выводу, что он и есть бывший солдат.
– Ас-салам-алейкум, – тепло поздоровался Вивек с новым покупателем и представился.
Когда он подошел к Алтафу и увидел его лицо вблизи, ему показалось, что они уже встречались. «Глаза зеленые, словно фисташки, словно оазис посреди снегов». Эти глаза… Где-то он уже их видел. Но возможно ли? Те глаза, о которых он подумал, навечно закрылись вот уже много лет тому назад, на полях сражений далеко отсюда. Отогнав нахлынувшие воспоминания, Вивек продолжил:
– Джи батайе. Что вам показать? Может, аромат жасмина из тех, что послаще? Мускус? Уд? Мы почти все перегоняем сами, прямо здесь, наверху.
– Джаннат-е-вард, – сказал Алтаф, – аромат розы.
Из-под бурки донесся едва слышный шепот:
– Таиф, таифская роза[58].
У Вивека от удивления глаза округлились – нечасто услышишь от покупателя название такого редкого розового экстракта. Потянувшись, он снял с полки небольшой, затейливо украшенный плоский флакон. Откупорив его, протянул стеклянную пробку Алтафу.
– Со времен Османской империи ее называют арабской розой, она росла на полях возле Таифа, в прохладном климате. Экстракт этой розы нам доставляют прямиком оттуда. Урожай собирают в марте и апреле рано поутру: лепестки необходимо сорвать до восхода солнца, пока дневной жар не проникнет в бутон и не разрушит аромат этого легендарного цветка. На крошечный флакончик чистой таифской эссенции уходит около пятнадцати тысяч роз.
Алтаф потянулся к пробке со следами вязкой прозрачной жидкости и сделал долгий вдох. Мечеть Вазир-Хана, вот что вспомнилось ему, ежедневный ритуал окропления розовой водой. Свежей и сладкой, символом благочестия. Аромат знакомый, но это не та роза, которую он себе представлял, думая об «Алифлейле». Оказалось, в таифской розе чересчур сильна пудровая нота, и с каждым вдохом в ней будто слышится чайный оттенок, чего он совсем не ожидал. Алтаф взял пробку из рук Вивека и протянул Зейнаб: та, приподняв покрывало, осторожно поднесла пробку к носу и вдохнула.
– Легенда гласит, – продолжал Вивек, – что более двух веков тому назад лепестки этой розы из Таифа бережно собирали, плотно упаковывали и везли на верблюдах в Мекку. Там розовый экстракт перегоняли с сандаловым маслом, и получался цветочно-древесный аромат, действовавший умиротворяюще. Тот самый, который вы сейчас пробуете.
Вновь затыкая пробкой флакон, Вивек встряхнул его, чтобы содержимое попало на пробку. Потом вытащил пробку и провел ею по ладоням Алтафа, велев растереть их и нанести эфирное масло на другие открытые участки тела, а также на одежду: на разных поверхностях аромат чувствуется по-разному. Каллиграф так и сделал. Но и теперь, когда аромат буквально окутал его душистым коконом, он все еще сомневался. Наконец он решил поделиться с Вивеком своими ожиданиями: рассказал об истории, традиции, путешествиях, семье… словом, обо всем том, чем и сам Вивек так дорожил. Слушая Алтафа, Вивек быстро перебирал флаконы на полках, привычно ориентируясь в ассортименте.
– Так, розы, розы… сейчас покажу вам наши розы… Некоторые – чистые эссенции, другие – созданные нами композиции. – Он снимал с полок один пузырек за другим, и вскоре перед семейством Хан выстроились в ряд флаконы самых разных оттенков: от прозрачного, желтого, охристого до светло-розового. – Вообще-то можно придумать аромат специально для рукописи… – заговорил парфюмер, рассуждая вслух, – скажем, добавить к таифской розе эссенцию герани, у нас ее называют лал-джари. Герань растет в мягком климате с бальзамическим воздухом и обладает свойствами, сходными с розой, причем настолько, что порой одно принимают за другое. Но у герани не так выражена пудровая нота, она ближе к фруктовому или мятному оттенку.
Алтаф Хан, поднеся к носу флакон с чистой эссенцией герани, скривился. Нет, на розу, конечно, похоже, но аромат слишком травянистый, лимонный, густой и насыщенный, он будто заставляет тосковать о былом. В конце концов Алтаф согласился на предложение Вивека смешать оба компонента; о своем же намерении расспросить о войне и разузнать об Икбале он и думать забыл.
В тот самый момент, когда по магазину волна за волной начал распространяться розовый дух, Фирдаус отпустила руку матери и огляделась – вокруг все такое необычное. Вдруг ее внимание привлек высокий и скрипучий звук; она пошла на него и оказалась в задней части магазина перед небольшим шкафом-витриной. Сотни драгоценных стеклянных флакончиков внутри шкафа выстроились, образовав естественную преграду между Фирдаус и мальчиком по ту сторону шкафа. Мальчик сидел на полу, склонившись над пустыми флаконами, и вид у него был точь-в-точь как у нее, когда она читала книгу. Фирдаус невольно улыбнулась, заметив, что от усердия он высунул кончик языка – так делала и она, когда рисовала. Ей стало ужасно любопытно, она оперлась маленькими ладошками о стенку шкафчика и заглянула через стекло.
Все те полгода, что прошли с начала ученичества Самира, он сидел в глубине магазина в согнутой позе, заслоняемый стеклянным шкафом-витриной, и, окуная каждый флакон в миску с горячей водой, ногтями соскребал потертые этикетки со следами клея. В магазине на каждой бутылочке, будь то уже готовые духи или лишь один из их компонентов, была наклеена простая черно-белая этикетка; особой красотой она не отличалась, но была необходима. Самир едва разделался с половиной партии, когда вдруг остановился. Держа склянку в руке, он закрыл глаза и глубоко вдохнул – вокруг змеился струйками незнакомый запах. Вроде и ничего в нем необычного, а все же чем-то явно выделялся – Самир просто не мог не обратить на него внимание. Так вышло, что он почувствовал ее прежде, чем увидел.
Задрав голову и водя носом подальше от тех бутылочек, что мыл, он различил нотки розы и настоянные на молоке апельсиновые корки, смешанные с мыльной глиной и нутовой мукой. Это все ингредиенты для убтана, обычной маски, какую многие женщины наносят на лицо. Значит, кто-то с остатками маски на лице зашел к ним в магазин. Впрочем, было и кое-что еще, кое-что удивительное, что примешивалось к этому обычному запаху. Что-то терпкое, мягкое, теплое, успокаивающее… и сладкое… да, сладкое. Самиру тут же вспомнилась бутылочка с таким же содержимым с далекого острова Гаити – весьма ценный ингредиент под названием «ваниль»: дядя произносил «ванил», а его отец – «ванилла». Возможно ли это? Самир уронил флакон в воду и снова принюхался, все еще не открывая глаз. И расслышал привкус дымка. Что это может быть: кожа, перец? Ни то ни другое. Что-то простое, чуть приглушенное, более теплое, землистое, как карандаш для бровей. Этот сложный аромат невольно вызвал у него улыбку, на душе потеплело. Он еще раз глубоко вдохнул. Из всего букета запахов самым приятным был аромат розы. Он звучал так громко, что перекрывал все остальные: известно ведь, что розу ничем не перебьешь. И едва только Самир опустил голову, перестав принюхиваться, как столкнулся с парой фисташково-зеленых глаз: они уставились на него через ряды стеклянных флаконов.