Книга извечных ценностей

Стоя за прилавком магазина, он вырвал лист из книги заказов и, объясняя племяннику дорогу, набросал примерный маршрут. В самом верху листа он обозначил Лахор, ниже и чуть правее разместил Касур и, наконец, еще ниже, но левее – Паттоки. Самир свернул лист и положил его в карман.

Тут двери магазина распахнулись, и вошел тот самый каллиграф.

С первого дня, как каллиграф появился в магазине, Вивек взялся за работу над заказом. Он не один вечер колдовал над составом аромата, достойного легендарной «Алифлейлы», и теперь ему не терпелось узнать мнение его нового знакомого.

– Ас-салам-алейкум, устад-сахиб, – приветствовал его Вивек. – Прошу, входите.

– Ва-алейкум-салам, Видж-сахиб, Мохан-джи, как поживаете? – Алтаф положил свои бумаги на прилавок, снял шапку и тепло поприветствовал братьев.

Для всех троих вынесли табуреты, Самир же незаметно отошел вглубь магазина, где мать была занята с покупательницами – двумя сикхскими сестрами, приехавшими из Равалпинди. Они зашли выбрать подарок к свадьбе племянницы и уже отложили несколько упаковок с твердыми духами – для женщин из семьи жениха. И теперь, согласно обычаю, выбирали шесть флаконов для шкатулки в подарок самой невесте; эту шкатулку обыкновенно приобретал отец и наполнял ее принятыми в каждом сезоне цветочными духами. Однако в данном случае обе традиции подвергались серьезному испытанию: во-первых, невесту воспитывала овдовевшая мать и, во-вторых, тетушки, покупавшие невесте приданое, интересовались вовсе не стандартными духами.

– Что-нибудь неизбитое, уникальное, не надо всех этих тминов-жасминов да роз-мимоз. Что-нибудь эдакое, куч чангадикхао на, джи, – попросила та сестра, что повыше, очевидно, старшая; ее речь на пенджаби отличалась мелодичностью. Она принюхивалась к разным бутылочкам в магазине, ее коса при этом раскачивалась в такт движениям. Самир предложил им несколько сочетаний – из тех, что он недавно пробовал и которые ему понравились; мать отошла в сторону, предоставив ему свободу действий.

С разных полок магазина бережно сняли флакончики – духи внутри них представляли большую ценность. Каждые включали в себя несколько ингредиентов, или, иначе, нот, и образовывали совершенно новый аромат. Иногда смесь так и продавали – как начальную версию духов. Но бывало, ее дорабатывали, комбинируя с другими сочетаниями, и в конце концов рождались более дорогие, сложные по составу духи. Эти сочетания ароматов могли напоминать запах животный, фруктовый, цветочный, пряный, травяной или свежий, и дядя всякий раз долго размышлял, прежде чем дать духам название.

Из всех сокровищ, какие у них были, Самир выбрал жемчужину коллекции, «Гаухар», духи из эфирных масел мандарина, ципреола и алойного дерева. «Шафак», что означало «заря», были смесью апельсина, туберозы и ванили. Сочетание сирени и цитруса называлось «Сахил»; придумывая эти духи, Вивек вдохновлялся образами морского побережья, где ему довелось побывать. Игривые, очаровательные «Нарги» состояли из лимонного и розмаринового масел. «Парваз» включали в себя эссенции базилика, мяты и лаванды. И, наконец, впервые Самир предложил покупательницам ветивер и грейпфрут, композицию из своего сна про замшелый туннель; он назвал ее «Сапна». Составляя духи, Самир выбрал самую маленькую пипетку и аккуратно, стараясь не промахнуться, выдавил по капле каждого ингредиента. Вивек всегда внимательно следил за тем, чтобы его ученик не забывал делать при этом пометки: записывал ассоциации, какие вызывает тот или иной запах, вел список ингредиентов, отмечая напротив каждого нужный объем, потому как парфюмерия – искусство, требующее точности.

Мать оторвала от куска ваты комок и скатала его большим и указательным пальцами, ловко превратив в жгутик, при этом она позаботилась о том, чтобы вата оставалась абсолютно чистой, чтобы на нее не попала никакая жидкость. Потом взяла палочку лакри, проткнула ею ватный жгутик и макнула его в зеленоватую жидкость флакона «Сапна». И слегка коснулась им, смоченным в маслянистом иттаре, запястий обеих сестер; те поднесли запястья к носу и вдохнули.

– Аб йе хуи на бат! Это невероятно! – радостно воскликнула старшая сестра. – Прито, тенуйад хей, помнишь поля позади отцова дома? Там возле пруда еще росла высокая трава? Помнишь, как мы детьми играли в прятки в буйных зарослях кхаса? Этот аромат… мне будто бы снова семь лет!

«Вдохнув аромат, человек легко может перенестись в прошлое», – записал довольный Самир. Значит, вот в чем заключаются его, Самира, способности, вот в чем заключается его талант.

Тем временем Вивек поднялся в лабораторию и принес оттуда мешочек из темно-красного фетра, внутри которого находился стеклянный флакончик, такой маленький, что помещался в кулаке. Флакончик был заткнут красивой позолоченной пробкой; Вивек осторожно откупорил его и, взяв тонкую стеклянную палочку, провел по запястью Алтафа всего раз.

«Какая роскошь! – тут же подумал каллиграф. – Изумительно! Восхитительно!»

Ему вспомнилась самая известная из сказок «Тысячи и одной ночи». Царь, столкнувшись с неверностью своей первой супруги, женится снова и снова, казня очередную жену сразу же после брачной ночи, дабы избежать возможной неверности, пока ему не попадается та, что достаточно умна, чтобы сохранить себе жизнь. Она начинает рассказывать сказку, и сказка эта длится из ночи в ночь, отсрочивая казнь рассказчицы. Так продолжается тысячу и одну ночь; в конце концов царь меняется, становясь мудрым правителем.

Алтаф еще раз сделал глубокий вдох-выдох; чувства переполняли его.

Как в свое время он испытал восторг от сказок «Тысячи и одной ночи», так и сейчас пришел в восторг от этих духов: перед его мысленным взором пронеслись сюжеты из истории, легенды, мифы, волшебные сказки и поэтические образы, он тут же представил лист бумаги, по полю которого вьется богато украшенный орнамент в зеленом и золотистом, розовом и голубом тонах. Вынув из пачки принесенной бумаги выделанный вручную лист, Алтаф протянул его Вивеку, чтобы испытать аромат на практически готовом изделии. Капля сорвалась с пипетки и, упав, оставила темное, маслянистое пятно округлой формы на лощеной поверхности листа. Все трое понюхали лист: они его то сворачивали в рулон, то поднимали повыше, то слегка обмахивались им, точно веером. Потом они обсуждали, как именно стоит добавить этот ценный аромат в целлюлозу в процессе производства бумаги.

Затем настал черед Алтафа явить свое творение. На бумаге, плотностью напоминавшей пергаментную, был изображен овал из гирлянды пышной листвы, заключавший в себе три строки, выведенные изящным почерком:

Иттар-када

Видж и сыновья

Основано в 1921 году в Лахоре

Вивеку и Мохану понравилась идея дать название сразу на двух языках, урду и английском: ведь покупатели к ним заглядывали самые разные. Алтаф даже подумал о том, чтобы оставить свободное пространство внизу – для названия самих духов. Этикетку можно печатать разной: и маленькой, чтобы она поместилась на крошечном флакончике для продажи, и покрупнее, чтобы наклеить ее на большой сосуд с базовым эфирным маслом. Поднеся лист с этикеткой к свету, Мохан любовался тем, с каким усердием выписаны детали орнамента – усердие было отличительной чертой семейства Видж. Надпись на этикетке обращала на себя внимание, от нее веяло надежностью и местным колоритом.

– Это все моя дочь, Фирдаус, если кто и достоин похвалы, так это она. Фирдаус – моя ученица, обучается искусству наккаши, – не без гордости сказал Алтаф. – Собственно, она и была с нами в прошлый раз.

– Да-да, – вспомнил Вивек. – Надо же, а ведь на вид она не старше нашего Самира.

– Самир? – переспросил каллиграф; юное дарование тут же встало перед ним.

– Это мой сын, – представил Мохан мальчика. – Вернее, наш сын, – с улыбкой поправился он, когда Савитри, неся поднос со всем, что выбрали сикхские сестры, появилась из дальней части магазина; длинный конец ее сари колыхался позади. Она поздоровалась с каллиграфом и торопливо сделала знак мужу, чтобы он помог ей пробить чек и упаковать заказ. Мохан, извинившись, отлучился. За ним и его женой к прилавку прошли сестры.

Тем временем Вивек встал позади племянника, положив руки ему на плечи.

– Самир – мой ученик, он обучается искусству составления ароматов, – с гордостью объявил Вивек.

– Итак, Самир, – Алтаф наклонился к ребенку, сравнявшись с ним ростом, – сколько же тебе лет?

– Мне десять лет, устад-сахиб.

Завороженный Самир смотрел в глаза, как две капли воды похожие на ее глаза. Легкие золотисто-медовые вкрапления на фисташково-зеленом фоне, который ближе к краям радужной оболочки темнел, походя оттенком на зелень лесной чащи. От устада исходил все тот же запах ванили с ноткой дымка. Самиру подумалось: уж не семейное ли это у них? Ему становилось все любопытнее.

– Да, почти одногодки. Недавно, в январе, Фирдаус исполнилось девять.

«Фирдаус». Стоило Самиру только услышать это имя, как сердце снова заколотилось. Он невольно сделал вдох, как будто она стояла прямо перед ним, хотя это и было лишь воспоминание. Фирдаус и привкус дымка, Фирдаус и родинка, Фирдаус и фисташково-зеленые глаза, Фирдаус и едва слышный аромат ванили, Фирдаус и все перекрывающий запах розы.

Каллиграф выпрямился и оглядел магазин; взгляд его остановился на этикетках, наклеенных на каждую бутылочку. Рассматривая детские каракули на урду, он решил, что этикетки были отданы в ведение Самира.

– Видж-сахиб, у меня к вам предложение. Что, если вы будете отпускать своего племянника ко мне на занятия в худжре при мечети Вазир-Хана? Он мог бы ходить каждую неделю и несколько часов заниматься каллиграфией. Тогда и названия духов на ваших новых этикетках будут написаны красивым почерком. Да и в любом случае владение таким изящным искусством, как каллиграфия, – признак дисциплины и хорошего образования.

Самир прекрасно знал, что перебивать взрослых, тем более если это гость или покупатель, недопустимо. Но он почувствовал дрожь в пальцах и в носу защекотало, когда понял, что может снова увидеть Фирдаус, услышать ее запах. И у него невольно вырвалось:

– Джи, устад-сахиб, я бы очень хотел!

Вивек, скрестив руки на груди, удивленно повел бровью.

Итак, было решено, что он станет ходить на занятия раз в неделю.

Алтаф уже собирал свои бумаги, собираясь уходить, когда Вивек остановил его, положив руку на плечо. Он не мог объяснить, почему так сделал, но он чувствовал необычайное родство с этим каллиграфом. И хотя пытался придумать другие причины, поразительное сходство со знакомыми фисташковыми глазами там, на поле боя, упорно напоминало о себе.

– Одну минуту, устад-сахиб… – Вивек подвел его к круглому деревянному столу в центре зала с шестью стеклянными колоколами, под каждым из которых лежала завязанная в узел полоска бежевой ткани, смоченной в духах, пользовавшихся наибольшим спросом. Первые четыре скрывали внутри розу, жасмин, ветивер и шамаму, популярный в зимнее время аромат, вытяжку смеси трав и пряностей. Под пятым были самые первые духи Вивека, которые он придумал во Франции: смесь герани из Мадагаскара, лабданума, кожистой, похожей на янтарь смолы из Испании и ванили из Уганды. Он воссоздал духи, возродив их к жизни вдали от тех мест, где они появились на свет, где он овладел искусством парфюмера; мучимый тоской по прошлому, Вивек назвал аромат «Ибтида», что значит «начало».

Под последним колпаком находилось его недавнее творение. После долгих размышлений Вивек решил, что настала пора вывести незавершенный «Алиф» в свет: этим утром он капнул несколько капель на узел из льняной ткани и накрыл его колоколом.

Любопытствуя, Алтаф сделал долгий, неторопливый вдох. И улыбнулся: запах вызвал воспоминания о чем-то знакомом и личном, напряжение в плечах понемногу отпустило. Перед мысленным взором один за другим мелькали соблазнительные образы Зейнаб, настраивая на любовный лад: вот она развешивает влажное белье под ярким солнцем, смывает налипшие на пальцы семена помидора, вот утром подводит глаза, вот вплетает ленту в длинные волосы Фирдаус, поет что-то вполголоса, нашивая тесьму на курту, вот глубокой ночью лежит рядом с мужем, и ноги их касаются… Что бы там ни было в этих духах, оно навевало любовное настроение, заставляя думать о Зейнаб. Алтаф удовлетворенно вздохнул.

– Что это? – поинтересовался он.

– «Амрит», – Вивек впервые произнес название вслух. – Я назвал их «Амрит».

В конечном счете духи «Алиф» были переименованы в «Амрит». Оно созвучно амбретте, его музе, к тому же слово «амрит» значит «бессмертный».

Каллиграф, все еще находясь в плену наваждения, молчал. Он лишь глядел неотрывно на узел ткани, освобожденный из-под колокола и свободно отдававший аромат. Через некоторое время, мыслями все еще со своей бегам, он сиплым голосом произнес единственное:

– Дилкаш. Соблазнительно.

Вечером, когда магазин уже закрылся, драгоценные духи «Амрит» разлили по двум флаконам: один предназначался для Зейнаб, бегам каллиграфа, другой – для Савитри, хозяйки аромата, главной женщины дома.

В тот же день, после ужина, когда все разошлись по своим комнатам, Самир вытащил свернутый листок с маршрутом до Паттоки и внимательно изучил его. Ему стало интересно, долго ли ехать туда в сезон цветения роз, и он кубарем скатился по лестнице, ворвавшись в комнату дедушки: тот сидел у окна, откинувшись в плетеном кресле, и слушал радио.

– Балам айе, басо морей ман мейн, саван айя, тум на айе, – закрыв глаза, Сом Натх тихонько подпевал Кундану Лалу Сайгалу из популярного фильма «Девдас» 1936 года. Совсем недавно, в декабре, семья Видж побывала на выступлении Сайгала, Зохры Амбалевали и других артистов; они давали концерт на Всеиндийской выставке в парке Минто. Сайгал, уже хорошо известный певец, собрал толпы зрителей, ну а Сом Натх с тех пор сделался его верным почитателем.

– Даду? – прервал Самир забавную сценку.

– Входи, путтар. Послушай, как поет Сайгал-сахиб. – Сом Натх сделал радио погромче, подпевая: «Любовь моя, молю тебя, приди, в душе моей приют себе найди, муссон и тот уже принес дожди, а ты все так же на краю земли»[63].

– Джи, даду, здорово. Слушай, а вот скажи… – он приглушил радио и протянул деду схему маршрута. – Ты когда-нибудь слышал о Паттоки?

Сом Натх кивнул со знанием дела:

– А-а, вон оно что… Сезон цветения роз подходит.

Он медленно поднялся с кресла, подошел к полке с книгами и вытащил тяжелый том в коричневом переплете. На нем золотым тиснением было выведено: «Пенджабский правительственный бюллетень». Сом Натх открыл том на последней странице, где обнаружилась большая, сложенная в несколько раз вкладка с картой провинции Пенджаб. Развернув ее на кровати, Сом Натх указал на Паттоки. Самир пальцем прочертил по карте наиболее вероятный маршрут до места назначения, минуя населенные пункты, среди которых попадались названия воистину диковинные: Пул-Нагар, Цветочный город, Роза-Тибба, Багровые Дюны.

– Многие годы я ездил туда вместе с Вивеком: мы присматривали за сбором наших роз. Эта местность, Паттоки, не похожа ни на какую другую. Ты только представь: целая деревня превратилась в розовое море! Аромат розы чувствуешь задолго до того, как видишь ее. Понимаешь, Самир, все дело в компонентах, природных материалах – цветках, травах, листьях, пряностях, ветках… Вот с чем ты должен познакомиться. И пускай между вами завяжется крепкая дружба. А начать можно с розы. В мире существует более двух с половиной сотен разных видов роз, и среди них Rosa damascena, она же дамасская роза, или, как мы еще ее называем, дамас-гулаб, – самая лучшая, с ней ты и встретишься. Это королева цветов.

Пожалуй, в первый и последний раз Самир видел неподдельный интерес к миру запахов со стороны уже пожилого деда. Вот о тканях, о семье тот говорил с жаром и мог рассказывать всякие истории бесконечно. Но что до мира ароматов, то тут он умолкал, весь его энтузиазм ограничивался рамками долга и обязательств. Он не был счастливым человеком, его дед. Сколько Самир ни помнил деда, тот всегда казался ему хранителем времен давно миновавших. Порой его даже удивляла эта потребность деда жить прошлым. Но разве можно найти утешение в том, чего уже не существует, что нельзя увидеть, к чему нельзя прикоснуться? Правда, тут он вспоминал о запахе: как он с удовольствием вбирает всем своим существом проникающий в самую душу аромат, ощущая его какие-то мгновения, прежде чем он становится невидимым. И тогда неотступные мысли деда о прошлом уже не казались ему такими странными.

– А когда ты в последний раз ездил в Паттоки, даду? – вернул Самир деда к тому, о чем они говорили.

Сом Натх усмехнулся.

– Да как раз в 1927 году, в год твоего рождения.

Он поднялся и на этот раз прошел через всю комнату прямо к платяному шкафу. Какое-то время он возился в глубине шкафа с чем-то тяжелым – судя по шороху переворачиваемых страниц, это была книга или конторская тетрадь, – а на предложения внука помочь не обращал внимания, отмахиваясь: мол, сам справится. Наконец с трудом извлек из шкафа толстый журнал для записей и, держа его обеими руками, подошел к Самиру.

На обложке значилось: «Видж и сыновья. Основано в 1830 году в Лахоре». Самир догадался: этот журнал помнит те самые времена, когда семья еще занималась тканями. К каждой странице были прикреплены образцы тканей – шелка, атласа, тюля, парчи, муслина – с подписями внизу. Скрупулезно записанные номера партий, количество ткани в куске, даты, даже названия мест, где они были куплены, – все это здорово смахивало на памятный альбом с заметками о тех или иных местах, посещенных во время отпуска.

Дедова Книга Прошлого.

– Во бхикья дин тхе, – задумчиво произнес дед, нарочито неспешно переворачивая страницы, то и дело поглаживая старческой рукой образчики тканей. – Да… хорошее было время!

И тут он наткнулся на нее. В конце журнала между двух чистых листов лежала одна-единственная высохшая роза. Дамас-гулаб из Паттоки. Самир ахнул. Сом Натх аккуратно отделил от листа присохший цветок; на бумаге остался темно-желтый отпечаток. Оторвав цветок от его тени, он протянул его внуку. Цветок, когда-то ярко-розовый, выцвел до тусклого румянца, а некоторые лепестки и вовсе приобрели белесый оттенок. Буроватые прожилки, точно филигрань, пронизывали лепестки, края которых настолько высохли, что стали ломкими.

– Я тогда приехал в последний раз и сорвал ее в поле. Здесь, между страниц, она жила десять лет, – заметил дед; сам того не сознавая, он выступил в роли гербариста. – Вот, возьми. Теперь она твоя.

Самир бережно принял из его рук растение – цветок был его ровесником – и положил на ладонь, накрыв другой, сложенной лодочкой, ведь даже от легкого ветерка цветок мог рассыпаться в труху. Из любопытства он поднес цветок к носу: ничего похожего на розу, пахло бумагой. И еще чем-то старым, затхлым, слегка кислым и горечью напоминающим миндаль; к своему огромному удивлению, Самир вдруг разобрал в этом запахе ноту ванили. Как? Разве такое возможно? Тот самый запах, которым веяло от Фирдаус и ее отца, присутствовал и в этой розе! Самир отложил засушенный цветок в сторону и, взяв журнал, сунул нос прямо между раскрытых страниц. Вдохнул: точно, так и есть! Самир подумал, что, должно быть, есть что-то общее в составе сделанной вручную бумаги и ванили; он решил, что обдумает это позже.

Наступила глубокая, омываемая лунным светом ночь; кварталы вокруг Делийских ворот на другом конце Старого города, обнесенного древними стенами, постепенно затихали. Свет в домах потихоньку гас, разведенные в эту зимнюю пору костры для обогрева затухали, бродячие кошки сворачивались под лестницами в пушистые клубки. В этот час тишины каллиграф поднес своей сероглазой бегам в дар флакон драгоценных духов. Обрадованная, она подушилась, нанеся духи туда, где пульсировавшие жилки быстрее раскрывали аромат. Она слегка коснулась запястий, шеи, ложбинки между грудей, впадинок под коленями; каллиграф смотрел на нее с восхищением. В конце концов пара заснула, обнявшись.

Под этой же крышей, в комнате с видом на Золотую мечеть, все не ложилась юная художница, та самая, что рисовала орнаменты на рукописях. При свете одной лишь масляной лампы она держала угольный карандаш над чистым листом бумаги. Прошла не одна неделя, а он все стоял у нее перед глазами. Она не понимала почему, но то и дело задавалась вопросом: встретятся ли они еще раз? Она и мальчик из парфюмерного магазина.

Она никогда не была на «ты» с миром слов, всегда принадлежавшим отцу, хотя пройдут годы и ей придется с ним познакомиться. Ей, в отличие от ее ровесников, нравилась тишина, она выражала себя с помощью чернил и бумаги. Но этот мальчик тогда побудил ее совершить странный поступок, она не ожидала от самой себя такой смелости и решительности. Зажмурившись, она представила его: руки полноваты, не то что ее тонкие, которые она каждый день измазывала в чернилах и потом оттирала с мылом; волосы аккуратно зачесаны назад, лицо обсыпано светлыми родинками, большие уши смешно оттопыриваются. Оказалось, его образ прочно отпечатался у нее в памяти, однако удивительнее всего было то, как они смотрели друг на друга: прямо в глаза, не отводя взгляд.

Отбросив фантазии, Фирдаус вновь сосредоточилась на чистом листе бумаги, крепче зажав в руке угольный карандаш. Она начала с глаз, выписывая темные лучики, похожие на прожилки листа, затем – зрачки, ресницы. Стали возникать очертания лица: глаза, губы, линия подбородка, нос… тот самый нос.