Беспредельная Римская империя. Пик расцвета и захват мира

Северное вино

Спустя несколько дней пути под дождем мы прибываем в город Августа-Треверорум (Augusta Treverorum), современный Трир. Сегодня это живописный немецкий городок на границе с Люксембургом.

До сих пор этот город не перестает удивлять всякого: не ожидаешь найти столько римских памятников в Северной Европе. Весь город усеян термами, мостами, амфитеатрами, цирками для состязаний колесниц, здесь есть огромная базилика (где заседал сам император Константин). Должно быть, все это было удивительным и для того, кто после многодневного путешествия через леса и озера вдруг оказывался в большом, богатом «римском» городе так далеко к северу, в холодных землях.

Но есть «памятник», который мы еще не встречали и который сохранится дольше и лучше города и его построек, унаследованный нами в первозданном виде. Это культура виноделия.

Двое путников прибывают ближе к вечеру, измотанные дорогой. Они оставляют лошадей в конюшне, оплатив их «ночлег» несколькими монетами, среди которых наш сестерций. Он опять меняет хозяина. Мы больше не увидим двух путешественников, они затеряются в складках повседневной истории Римской империи.

Но и сестерций не слишком задержится в руках нового владельца. В ту же конюшню на следующее утро войдет хорошо одетый юноша.

Он ненадолго оставил здесь коня, чтобы перекусить в городе, – это прекрасный, могучий и резвый скакун, как в наши дни… спортивное авто. Поэтому юноша оставил его в надежно охраняемом «гараже». По возвращении он заплатил 1 денарий и получил сдачу из нескольких сестерциев, среди которых и наша монета.

Лошадь, богатая одежда и денарии – все это говорит о знатном положении юноши… И действительно, он сын владельца виноградников. И направляется как раз на семейную «фазенду». Нам повезло: сейчас отведаем мозельского вина…

Через час конь привозит нас в самый центр виноделия.

Дорога идет вдоль реки Мозель, широкими извивами стелющейся между холмами и лесистыми горами, подобно огромной сонной змее. Пейзаж редкой красоты и умиротворения. Но больше всего в нем впечатляют виноградники, раскинувшиеся на склонах холмов от самой реки и до горизонта, куда достает взгляд.

Так здесь и теперь. Возможностью до сих пор наслаждаться прославленными винами из этой местности мы обязаны именно римлянам, которым удалось понять природную силу этих холмов и дать невероятный толчок развитию виноделия.

Политика римлян в отношении вина действительно весьма любопытна. В течение нескольких столетий они удерживали абсолютную монополию на этот продукт. Вино нравилось в первую очередь кельтским народам Северной Европы (они познакомились с ним благодаря этрускам), которые вошли в римскую орбиту после завоеваний, начатых Юлием Цезарем. Нравилось настолько, что римским работорговцам удавалось покупать мужчин и женщин, предлагая взамен амфоры с вином.

Сами варвары ловили других варваров из соседних местностей, чтобы продать их работорговцам. Вино, можно сказать, следовало за легионами, подобно верному псу, и появлялось всюду, где возникали новые поселения римлян. Оно было своего рода «топливом» повседневной жизни.

И тогда, как сегодня, вино высоко ценилось и спрос на «нектар богов» со стороны колонистов или покоренных народов был весьма велик. Можете представить, как много амфор плыло из Италии на север на судах. На причалах портов, подобно солдатам, стояли ряды амфор, готовые к погрузке. Более того, самые красивые амфоры из тех, что сейчас находятся в музеях, обтекаемой формы, с удлиненным горлышком, относятся именно к этому времени завоеваний и экспансии. Видеть их – это словно посмотреть на «фото» того времени. Можно с уверенностью утверждать, что они относятся как раз к десятилетиям, предшествующим Рождеству Христову, что были изготовлены (исключительно) в гончарных мастерских Кампании и содержали вино с виноградников, в основном произраставших от юга Лациума до местности к северу от Неаполя. В этих амфорах везли и знаменитое фалернское, воспетое древними авторами. Они доставлялись повсюду в Средиземноморье, особенно в Галлию. Но не всем удавалось достичь места назначения. Большое количество остатков груженных амфорами римских торговых судов, покоящихся на дне северо-западной части Средиземного моря, относятся именно к данному периоду: эпохе колонизации севера.

Следовательно, нет ничего удивительного в том, что римские провинциальные чиновники осознавали прибыльность этого «бизнеса»: было официально запрещено возделывать виноградники на новых землях, что вынуждало тамошнее население импортировать вино за большие деньги.

В дальнейшем, с расширением империи, стали проводить политику «концессий», но в течение долгого времени единственными, кому разрешалось возделывать виноградники, были солдаты легионов. Их присутствие на границах (limites) привело к «делокализации» виноделия, поскольку они и сами были активными потребителями вина. Виноград часто возделывали ветераны, получавшие в тех пограничных местностях земельные наделы в качестве награды по окончании военной службы.

Наконец, виноделием было позволено заниматься и частным лицам, что привело к возникновению обширных винодельческих районов, как тот, который мы сейчас исследуем.

На обоих берегах реки виноградники покрывают каждый пригодный для возделывания квадратный метр на склонах холмов. Как же удается производить вино в такой северной части империи, какие методы при этом используются?

В этом смысле окрестности города Трир уникальны, потому что раскопки и археологические открытия позволили реконструировать этапы и методы местного виноделия, при этом не обошлось без сюрпризов.

Как римляне производят «нектар богов»

Юноша обгоняет деревянные четырехколесные повозки, запряженные волами и нагруженные корзинами с виноградом. В этих местах во многих хозяйствах производят вино.

Сейчас время сбора винограда, и вдоль шпалер видны колонны рабов, поднимающихся и спускающихся с полными плетеными коробами на спине. Спустя несколько поколений эти виноградники будут воспеты Децимом Магном Авсонием.

Удивительно, что шпалеры сильно отличаются от наших. Побеги лозы не тянутся на десятки метров по железной проволоке. Виноград на плантации растет деревцами, посаженными в одну линию, тянущуюся сверху вниз по склону холма. Деревца эти имеют любопытную форму: побеги лозы закручены, подобно проволоке, в восьмерку, высотой примерно в человеческий рост. Это хитроумное решение позволяет в ограниченном пространстве «завить» довольно длинный побег лозы. Грозди растут по двум сторонам этой восьмерки, некоторые из них – в великолепном обрамлении двух колец, составляющих ее.

Сын хозяина подъезжает к большой деревянной калитке. Его конь бьет копытом. Прекрасного белого скакуна, знак больших доходов семейства, увидели издалека. Раб спешит открыть калитку и почтительно приветствует всадника. Юноша проезжает мимо, не ответив на приветствие. Он пускает коня в галоп и направляется вверх по холму к низкому строению, где давят виноград. При его приближении группка рабов, двигавшихся цепочкой, останавливается и кладет на землю коробы, склонив голову в знак почтения. Они вспотели, их торсы обнажены, кожа стала липкой от смолы, вытекающей из срезанных гроздьев. Юноша сухо приказывает им не останавливаться и продолжать работу. Затем он заходит в здание, резко оттолкнув в сторону раба, замешкавшегося на пороге. Внутри – одно большое помещение. Можно сравнить всю эту конструкцию с промышленным ангаром. Рабы, выстроившись в очередь, опрокидывают в большую ванну содержимое тяжелых корзин, оттягивавших им плечи. За эти дни им придется перенести тонны виноградных гроздьев, непрерывно бросая их в эту ванну.

Другие рабы, calcatores, топчущие виноградины, совершенно обнажены, с них льется пот. Работа на износ, приходится часами «вышагивать», бесконечно давя виноградные ягоды, которых, кажется, не убывает, среди полчищ ос и криков надзирателей. Чтобы облегчить свой тяжкий труд, они поют песни родных краев и опираются на странные палки, похожие на костыли, чтобы не потерять равновесие. Естественно, не останавливаясь…

За происходящим бдительно наблюдают два божества, изображенные на стене и весьма почитаемые в здешних местах. Суцелл, бог галльского происхождения, патрон мозельских виноделов, часто изображаемый с виноградными гроздьями, бочками и прессами. И Бахус, божество средиземноморского происхождения, который, в свою очередь, покровительствовал любителям выпивки.

Виноградный сок вытекает обильными струями из нескольких отверстий в форме львиной головы, попадая в ванну меньших размеров, стоящую ниже. Жидкость пропускают через корзины из ивовых прутьев, которые фильтруют сок, задерживая кожуру и дохлых ос. Насекомых привлекает виноградный сахар, они тут повсюду, настоящее мучение для рабов.

Сок протекает через корзины и понемногу наполняет малую ванну. Его периодически аккуратно переливают в небольшие амфоры.

Как на бесконечном конвейере, рабы вставляют палки в ручки амфор и несут их на двор. Они выливают виноградный сок в большие терракотовые кувшины – долии (dolia), – размером со стиральную машину, вкопанные по горлышко в землю. Там-то сок и будет бродить и вызревать в вино. Долий – римское изобретение. А галлы нашли альтернативное решение, тоже весьма эффективное: они изобрели бочку!

Римляне немедленно восприняли новинку и распространили ее во многих частях империи. Бочки будут применять для брожения в течение веков, вплоть до наших дней.

Здесь же используют обе тары. Другие рабы выливают сок в выставленные в ряд большие бочки.

В таких хозяйствах, распространенных по всей империи, используются очень передовые методы для повышения «производительности труда». Прибыль увеличивают, выжимая до последней капли источник дохода… Иными словами, виноградную ягоду. Действительно, после первого отжима ягода может дать еще много сока. И римляне прекрасно это знают. Но как это сделать? С помощью огромного пресса, torculum. В центре постройки высится гигантский «щелкунчик». Это громадный брус, длиной 12 метров, из цельного дубового ствола. Сейчас мы увидим, как он работает. Несколько рабов уже заканчивают приготовления.

Мякоть и кожуру ягод, то есть выжимки, замачивают на несколько дней. Это делает их мягче, водянистее – так будет легче их давить.

Затем собирают и кладут под брус, в нечто вроде деревянной ванны с множеством отверстий, ровно посередине. Большой брус действует в качестве рычага, давя мякоть и кожуру.

На первый взгляд, уже сама тяжесть этого огромного бруса может выжать достаточно сока… Но этого мало. Римлянам удалось придать своему прессу невиданную во всей античности силу с помощью хитроумного решения.

Действительно, если одним концом брус прикреплен к стене, то на другом у него огромный деревянный винт, доходящий до земли и прикрепленный к массивному каменному блоку, весом в тонну. Вращая этот винт, придвигают брус к каменному блоку, сдавливая со страшной силой кожуру и мякоть.

Когда все готово, подается сигнал, и два крепких раба подходят к деревянным рычагам, крестообразно вставленным в винт, и начинают медленно его вращать.

Вся конструкция издает громкий скрип. С каждым оборотом винт входит в брус, который постепенно опускается и превращается в безжалостный пресс, давящий мякоть и кожуру, выжимая из них все до последней капли. Дерево издает впечатляющий стон, все присутствующие могут видеть жидкость, вытекающую из отверстий деревянного корыта и попадающую в резервуар для сбора сока.

Его тоже сольют в долии и бочки, как и сок первого отжима.

Сын хозяина с удовлетворением глядит на сахаристую «нефть», безостановочно текущую из-под пресса. Он не знает, но это изобретение – виноградный пресс – сохранится без изменений до XIX века, когда винт станет железным (сейчас используют гидравлические прессы).

Что произойдет дальше с виноградным соком? Его оставят бродить дней на десять (сусло начнет в буквальном смысле «кипеть»). Затем большие, вкопанные в землю кувшины запечатают терракотовыми крышками, и начнется вызревание вина, которое продлится месяцы или годы. В древности не было понятия «молодое вино», больше ценили вино, состаренное в течение нескольких лет. В некоторых случаях вино вызревало лет сорок…

Естественно, все это в теории, практика – в руках виноделов, которые стремятся во что бы то ни стало продать вино как можно раньше, чтобы получить прибыль, возможно, уже через год. В этом им помогает своей медлительностью римская система распределения товаров: складирование, перевозка по суше и по воде (причем навигация шесть месяцев в году закрыта из-за сильных штормов), – могут пройти месяцы и даже годы, прежде чем амфору раскупорят и вино подадут к столу…

Под прессом еще остается органическая масса, которую не выбрасывают: ее высушивают, формуют брикеты и используют для розжига огня в домах и на кухнях… Ничто не пропадает. Античная утилизация отходов.

Выйдем из помещения с прессом torculum, которое называют torcularium, и вновь окунемся в море виноградников. Какие сорта винограда возделывают римляне здесь, на Мозеле? Археологи узнали это, изучая виноградные семечки, найденные во время раскопок. Стало понятно, что речь идет о полуокультуренных сортах. Однако они прошли селекцию и могут произрастать и плодоносить в суровом климате Северной Европы. Вероятно, их распространение шло вдоль Роны, через хозяйства, расположенные в окрестностях Лиона. Оттуда они «мигрировали» к северу, вплоть до нашей местности.

Здесь, на берегах Мозеля, производят белое вино, но вот что любопытно: то тут, то там нам под ноги попадаются вишневые косточки. Что они делают в хозяйстве, где выращивают виноград?

Это не случайность. Их находят и археологи, вместе с плодами ежевики и бузины. Вишню добавляли, чтобы окрасить вино в красный цвет. Это не считалось фальсификацией…

Так же, как и добавление меда, чтобы при ферментации сахар повысил градус алкоголя в вине. Это имело два преимущества в глазах римлян: вино больше нравится, когда оно крепче, ибо больше пьянит, и не портится во время долгой перевозки в самые удаленные области империи (высокий процент спирта препятствует деятельности микроорганизмов, вызывающей разложение вина, – как, например, в винах с высоким содержанием алкоголя типа портвейна).

А вот то, что совершенно не нравится, – это… «копчение» вина, технология, изобретенная в Нарбонской Галлии. Этот способ позволяет ускорить процесс старения вина. Но в результате у вина появляется неприятное послевкусие «с дымком», как отмечает Марциал… Скажем так, в те времена вина сильно отличались от наших: часто имели консистенцию патоки, зимой их разбавляли кипятком, летом ледяной водой, не говоря уже о добавляемых специях…

Кроме того, виноград давят целыми кистями, не отделяя веточки от ягод, от этого вкус напитка получается горьковатый… Для придания вину более сладкого вкуса его выдерживают в больших свинцовых резервуарах, добавляют свинцовые брикеты или свинцовый порошок. Со временем на свинце образуется белесый налет, сладковатый на вкус. Естественно, римляне не знают о вредоносном воздействии свинца: отравление свинцом, сатурнизм, вызывает анемию, желтуху, конвульсии, отек мозга и смерть…

На этот счет стоит сделать небольшое отступление. Часто говорят о падении Римской империи из-за массового отравления свинцом, из которого были сделаны водопроводные трубы в городах. На самом деле эта история столь же распространенная, сколь недостоверная. Не следует исключать того, что свинец привел к человеческим потерям (что, впрочем, случается и сегодня). Но его воздействие было не столь массовым, чтобы ослабить и уничтожить целую империю, от правящих классов до армии и простых людей. Даже страшным эпидемиям, которые уносили жизни императоров (Марк Аврелий), это было не под силу…

Несмотря на все эти проблемы и различия с сегодняшним днем, вино любили. И даже очень, если судить по лодкам, доверху нагруженным бочками и снующим перед нашими глазами вверх и вниз по Мозелю. И на дорогах попадаются телеги, груженные бочками. Мозельское вино экспортируется во все части империи. В общем, эта местность – настоящее винное эльдорадо, приносящее богатство многим семействам.

Интересно, что археологи нашли много кувшинов и кубков, использовавшихся на пирах в окрестностях Мозеля. Они из дорогой темной керамики, со светлыми узорами и красноречивыми надписями. Речь идет о тостах, которые произносили на пирах: их вырезали на кубках, словно увековечивая таким способом голоса пирующих. Тосты посвящали виновнику торжества, возлюбленной, жизни… или хозяину таверны, чтобы он не слишком разбавлял вино водой (хотя как его обвинишь, ведь часто вино по градусам приближалось к крепким напиткам!).

Одна из таких фраз дожила до наших дней. Когда немец поднимает бокал и говорит «прозит», на самом деле он говорит по-латыни. Римлянин изучаемой нами эпохи понял бы его сразу. «Прозит» означает «пусть будет тебе на пользу», то есть «за твое здоровье». В этом пожелании и жесте заключен целый мир. Мир вина в римскую эпоху…

Когда с вами говорят покойники: «Spoon River»[31] империи

Молодой всадник возвращается в Трир. Как и во всех римских городах, в этом крупном центре на севере империи на подступах к городу расположены кладбища. Настоящий город мертвых встречает путешественника: справа и слева от дороги в траве виднеются погребальные стелы, каменные саркофаги, надгробные памятники, мавзолеи… Повсюду можно прочитать имена, увидеть бюсты и статуи, сурово взирающие на нас. Будто проходишь сквозь строй покойников. Наш взгляд неизбежно падает на надгробные надписи. Они – ценнейший источник информации.

Из них мы узнаем, что век римлянина недолог… Бо́льшая часть надгробий – на могилах людей, которых мы бы сегодня назвали молодыми. Много подростков, еще больше детей. Много взрослых, умерших еще до появления у них седых волос. Статистика безжалостна: в Римской империи мужчины в среднем живут сорок один год, а женщины – всего двадцать девять. Низкая продолжительность жизни объясняется в первую очередь высокой детской смертностью. Большая разница в средней продолжительности жизни мужчин и женщин возникала из-за того, что женщины начинали рожать в юном возрасте (до четырнадцати лет) и часто умирали во время или после родов.

Во всяком случае, следует уточнить, что речь идет о среднестатистических данных: как в том случае, когда говорят, что все съедают по полкурицы на воскресном обеде, а потом выясняется, что богач съедает целую, а бедняк – ни одной. Но статистика, как уже остроумно отмечал поэт Трилусса,[32] приписывает обоим по полкурицы…

Некоторые живут долго. Но их немного. Эти данные говорят нам, что в Римской империи на улицах преобладает молодежь, а старики попадаются редко. Именно такую картину мы имеем сегодня на Ближнем Востоке или в странах третьего мира…

Однако есть и исключения: на одном римском кладбище для бедняков, раскопанном в Ватикане, мне довелось видеть надпись, высеченную на камне, в честь усопшего по имени Абаскант, умершего в возрасте… девяноста лет! Он прожил вдвое больше среднего римлянина. Наверное, современники считали его бессмертным…

Поражает, что римляне с помощью надписей на могилах стараются завязать «диалог» с живыми. В то время как на наших могилах, в современную эпоху, мы почти всегда читаем посвящение, обращенное к покойному, у римлян имеет место противоположный подход: это покойник сообщает нам что-либо.

Именно расположение кладбищ порождает это желание общаться. В отличие от современности некрополи не отделены оградой от мира живых, а являются его составной частью: могилы окружают самые торные дороги на въезде в город. Естественно, поэтому неминуемо возникает диалог между мертвыми и живыми. И не между покойным и его родственниками, а между ним и теми, кто проходит мимо его могилы.

В некотором смысле мертвецы подобны тем старичкам с приятными манерами, которых вы можете встретить в переулках сидящими на стульях перед входом своего дома. Если вы проходите мимо, они наверняка что-то вам скажут.

Кроме того, у римлян есть еще одна причина для «одушевления» могил: они верят, что после смерти душа усопшего бродит вокруг его могилы, поскольку потустороннего мира (рая, ада или чистилища) не существует – разве что унылый мир мертвых (Гадес), где хладные и бледные души блуждают в полумраке, лишенные памяти (как мы читаем в VI книге «Энеиды», где рассказывается о сошествии Энея в царство мертвых). Елисейские поля[33] были уготованы лишь для немногих достойных этого героев, которые таким образом получали счастливую возможность встретиться с великими людьми прошлого.

В эпитафиях, как правило, вкратце дается описание личности покойного, порой в романтическом, а порой в саркастическом ключе и часто с юмором, который спустя столетия заставляет улыбнуться и нас с вами.

Вот некоторые из эпитафий, найденных археологами в различных частях империи, которые были собраны Лидией Сторони Маццолани[34] в книгу «Римские надгробные надписи».

Гимн жизни

Термы, вино и Венера разрушают наши тела. Но термы, вино и Венера – это и есть жизнь.

Могила трудяги…

Здесь покоюсь я, Лемиз. Лишь смерть избавила меня от трудов.

Никто не избежит этой участи

(проклятия и жесты вполне уместны)

Эй, прохожий, подойди. Отдохни минутку. Трясешь головой, не хочешь? Все равно ты сюда вернешься.

Вот твое убежище. Против воли я попал сюда, а все же пришлось.

Путник, путник, я тоже был тем, кто ты теперь. А ты тоже будешь тем, кто теперь я.

Вы, кто еще живы, наслаждайтесь жизнью

Здесь лежат кости Примы Помпеи. Судьба сулит многое многим, но никогда не держит слова. Живи день за днем, час за часом. Поскольку ничто не принадлежит нам.

До восемнадцати лет я жил как умел, баловень отца, любимец друзей. Шути, веселись, советую тебе, – здесь царит крайняя суровость.

Ты, кто будешь читать это, живи здраво, люби и будь любимым, пока не настанет твой час. Благо благим.

Вышедшие из игры

Я вырвался, я вне игры. Надежда, Фортуна, прощаюсь с вами. Мне больше нечего с вами делить. Дразните кого-нибудь еще.

У смерти – свои преимущества…

Здесь покоятся с миром кости: все, что остается от человека. Мне тут не страшен голод, подагра не грозит. И не придется искать поручителя за рассрочку. У меня вечное право пользования бесплатным жильем.

Попытки понять значение жизни и смерти

Мы – ничто, а были смертными. Читающий это, задумайся: из ничего мы стремительно низвергаемся в ничто.

Утешение жизнью. Что мы? О чем говорим? Что такое, наконец, наше существование? Минуту назад человек жил вместе с нами, а теперь его больше нет: осталось лишь имя на надгробии и никаких следов. Впрочем, что есть жизнь? Она не заслуживает того, чтобы ты пытался это узнать.