Выключатель дня. 2003

ПУТЬ ПО ГРЕБНЮ ОВРАГА

Путь по гребню оврага —

Не самый простой,

Но, наверное, самый приятный.

Справа – речка внизу,

Слева нет никого,

Лишь следы многочисленных лыж.

Тонкой ниткой перил

Вверх другие ползут —

Им привычней идти на попятный.

Я ступнями вминаю

Ступени в снегу —

Ты однажды по ним заспешишь.

Под ногами хрустят

Память летней травы

И щетинистый шелест крапивы.

За плечами гремит

Бормотанье колёс,

Покидающих шумный вокзал.

Не случайно в лесу,

В непролазной глуши

Мы спокойны, добры и красивы.

И в дневной суете

Не погрязнет лишь тот,

Кто неспешность лесную вобрал.

1989

ЛЮБИМЫЙ ГОРОД

О господи! До чего безобразный город, любой город на свете!

Воннегут

Слева – извилистый путь сквозь репейник.

Справа – протоптанный стадом асфальт.

Город дичает, становится тенью.

Город не хочет себя воскрешать.

Выбиты зубы с венцом позлащённым,

Вены зажаты в бетонной трубе.

Серые челюсти хрупают сонно

Хмурых людей.

Площадной воробей

Сдавленно каркает на светофоре,

Греясь в испуганных красных лучах.

Восемь – к удаче. Девять – на горе.

Он крикнул семь. Ухмыльнулся. Зачах.

Чадное счастье зачатого в чаще

Грубого грума в гремящей толпе

Зыбится заревом дымно-звенящим,

С крыш проржавевших срывает капель.

Мутное небо без звёзд, без пространства

Давит на ползающих по земле.

Смоет ли корку присохшего рабства

Бурный поток в ледяной колее?

1989

ПОДЗЕМКА

Теряя время на остановках,

На поворотах сбавляя ход,

Наш пароход раздувает топку,

И веселится честной народ.

Не зная броду, без шпал и рельсов

Летит полночный экспресс метро.

Звенят кувалды ночных умельцев,

Кующих розочки из ветров.

Кривой дорогой упёршись в угол,

Минуя хищные вспышки ламп,

Пустой вагон мчит навстречу другу,

Тесня его безмятежный храп.

На крышу давит покой полёта

В свободном небе туннельных искр.

В конце проёма темнеет что-то,

Но после вверх наступает вниз.

Бессильный вырваться из свободы

Вкушает дьявольский вкус узды.

Сияют выходы, скрыты входы

В горнило меди, огня, воды.

Неведом прок, но заметен финиш.

В глухих звонках на пути в депо

Гудят басы мировых чистилищ,

И внятен Requiem – служат по

Забывшим Имя в угаре службы,

Забывшим Бога в цепях греха,

Забывшим Совесть – другие нужды,

Забывшим Крест – колея легка.

Летит вагон над ночной столицей,

И Ю. В. Бондарев трижды прав:

Ему бы знать бы, где приземлиться.

Но он не знает. Он – царь. Он – раб.

1989

МНЕ НЕ УВИДЕТЬ БОЛЬШЕ СВЕТА

Мне не увидеть больше света:

В метро обвал.

А за плечами не так уж много —

Две дюжины лет.

Перед другими маячит лето —

А мне вокзал,

Веками выбитая дорога,

Где финиша нет.

Я на надгробии эпитафию

Выбил сам,

Но проплавляю свободу ветру

Своим теплом.

Я место в поезде оставляю

Своим друзьям

С примятой хвоей тонкой ветки

Перед окном.

1989

ГУСТОЙ ТУМАН

Густой туман от луж до крыш —

Блаженство земноводных:

Сомкнулись плотные ряды,

Нацеленные вдаль.

Я подбираю мазь для лыж —

Поломанных, негодных —

И наливаю в таз воды,

Чтоб смыть свою печаль.

Сквозь ледяную пелену

Приходит звук движенья,

От вязкой массы отломав

Вспотевшие клочки.

Я из шурупов ржавых гну

Подковы для везенья

И об забрызганный рукав

Лениво тру очки.

Кисель растёкся по столбам

И небо обнаружил,

Однако вольности ему

Открыв едва на треть.

Я из обрывков телеграмм

Себе готовлю ужин,

Копчу стекляшки на дыму,

Чтоб солнце углядеть.

1990

Я ОДИН В ПУТИ

Я один в пути.

Под ногами лужи.

За спиною город

Провожает плевками машин.

Проедая тропку,

Маршируют крысы.

Со столбов стекая,

Тьмою ставен мигают дома.

Я один в грязи.

Бурелом и ряска.

Колея ныряет

В ухмыляющийся туман.

Оглянуться вдруг,

И увидеть пепел,

И задрать лицо,

И вдохнуть горьковатое небо —

И идти в грязи…

1991

ОХОТА ВЕЛИКОГО ЗВЕРЯ

Великий Зверь открыл сезон охоты.

Под наковальней жара город пал.

Последним спазмом вавилонской рвоты

Стекает в Сетунь Киевский вокзал.

Гниют новоарбатские нарывы.

Асфальт облеплен бельмами домов,

И голуби гоняют от поживы

Замоскворецких злобных воробьёв.

И чёрный снег посередине года —

На рушащийся сталинский ампир.

И на ходу ржавеют вездеходы:

Стальные пальцы – струны новых лир…

Великий Зверь насытился и ожил.

Над Третьим Римом стелется трава.

На Лобном месте щерится прохожим

Клеймёная кабанья голова.

1991

И НАХЛЫНУЛИ МУХИ

…И нахлынули мухи на город под палевой пылью,

И глаза мне замазали пеплом пылающих дней.

И обрушился в уши торжественный трепет воскрылий.

Вырвал ноздри мне дух четырёх околелых коней.

Застонала земля, стопы праведных слитно направив,

И святые сошлись, и услышал я их голоса,

Им ладонями внял; и, как грешники тянутся к славе,

Потянулись к моей одежонке и стали кромсать…

Я с тоской и тревогой впрягусь в предстоящую зиму,

Перецоку копыт и костров лепесткам буду рад.

Но единственный дом,

где меня с благодарностью примут —

Это ад.

1991

ОДИНОКИЙ НОЧНОЙ ВОЛК

Хлопнул дверью и медленно вышел на улицу.

Задымился асфальт от натруженных ног.

Светофорами город напрасно флажкуется:

У собаки – хозяин,

У волка есть Бог.

Заповеданы мне соучастье ли, горе ли,

Мой удел – нарушать,

Моё счастье – рывок.

Листья пальцами милой лицо успокоили.

Трын-трава выше холки – свободы манок.

1991

ЕСТЬ РЕДКИЙ КАЙФ

Есть редкий кайф: не торопиться,

Свернуть с кратчайшего пути —

И, глядя в лужи, видеть лица

Домов, висящих впереди,

И тёплый вкус московской пыли

С ленивым чавканьем шагов

Мешать в надтреснутой бутыли

Вчерашних снов.

1992

ТАНЦЫ НА ПЛОЩАДЯХ

Мы отучились – и забыли

Звонков и лестниц аромат,

Забыли тёплый привкус пыли.

Десятилетие назад

Нам стало скучно собираться,

Пить водку и тревожить прах…

По одному бредём на танцы,

Шумящие на площадях.

Самодовольный, словно крыса,

И расточительный, что Крёз,

Лениво шествую по крышам

И, Бонапарт среди стрекоз,

Веду крылатых самозванцев

Обшаривать калужский шлях,

А ночью оттянусь на танцах,

Что ждут меня на площадях.

Наш высший свет – грызня и ругань

Под ДДТ и Звуки Му.

Последний выход – плюнуть в друга,

Чтоб не отказывать ему.

Мы можем мило улыбаться,

Когда нас бьют ногами в пах:

Всего важней сегодня танцы

На обгоревших площадях.

Вино звенит во мне – я внемлю

И претворяю шум в шаги.

Я призываю дождь на землю,

Лопатой расчертив круги.

И мне давно уже не двадцать,

Мне затеряться бы в полях…

Но остаются только танцы

На площадях, на площадях…

1992

ВРЕМЯ СОВ

Ряд сияющих ламп, а под ним —

Ряд сияющих лысин,

Что вцепились в насест

Безразличными пальцами снов.

Я в московском метро,

Где таятся пугливые мысли

И снуют привидения

Ранее сказанных слов.

Сотрапезник совы,

Я пирую в пустых перегонах

Под синкопы колёс

И басовые соло гудков…

Но полуночный джаз

Исчезает под плетью вагонов.

Начинается полдень —

И время отстреливать сов.

1992

ТРОЛЛЕЙБУС ДЕКАБРЯ

Троллейбус декабря

Размазывает зиму по стеклу:

Вспотевший бутерброд,

Где я – начинка с маленькой горчинкой.

Дорога бьёт крылом

По птицам леденеющей воды:

Им больше не взлететь,

Не показать мне сверху тёмный берег…

1992

ЭТЮД

клык «Украины»

дынный арбатский закат

Кремль дышит в спину

сдавши себя напрокат

жизнь ощутима

ночью – кругом ни топ-топ

час до любимой

празднество сердца и стоп

радость не шире

горечи спящей внутри

вздрогнув в четыре

гасит Москва фонари

час Акварели

спит отдежуривший Бык

в сизой купели

плещется розовый клык

1993

БЕСПОКОЙСТВО

– Какого чёрта, сэр?

Не видно ни хрена.

Лишь крысы там и тут

Да лом автомобилей…

– Всё очень просто, сэр:

Вчера была война,

И крысы здесь живут,

А транспорт отменили.

– Какого чёрта, сэр?

Я ничего не знал.

Зашёл с утра в буфет —

Цикорием травили…

– Всё очень просто, сэр:

Ведь кофе вздорожал,

И слухов больше нет,

А крысы победили.

1993

ГОРОДОК, ПОКОРЁННЫЙ ЖАРОЙ

Городок, покорённый жарой

Да цементною пылью,

Зарастает корявой корой,

Комарьём и полынью,

И пушистый котёнок-глупыш,

Перепутавший время,

Выметает с развесистых крыш

Клёнов лёгкое семя.

1993

В ТЕНИ ПОЛУДЕННЫХ

В тени полуденных дерев

Я отдыхаю, озверев

От каменной московской пыли,

Свернув с дороги ли, с тропы ли

На упоительный мираж,

Звучащий ровно голос Ваш,

Когда, изныв от ожиданья,

Вы дико жаждете свиданья…

1993

МОСКОВСКИЙ МАЙ

По зелени стенок шкатулки

И серому бархату дна

Сочится во все закоулки

Пролитая голубизна.

1994

ШАГРЕНЬ КОРИЧНЕВОГО СНЕГА

Шагрень коричневого снега

Под сапогами всё темней,

Где босиком когда-то бегал

По скользкой россыпи камней.

И вот опять хожу кругами,

Не в силах круг преодолеть.

Шагрень шуршит под сапогами,

Как воздух режущая плеть.

А воздух, плетью рассечённый,

Сочится каплями на снег.

Неузнаваемые клёны

Не подымают зябких век.

Шагрень сжимается, и скоро

Прозрачно-бледная слюда,

В лучах полуденного вора

Блеснув, исчезнет без следа.

1995

В ОДИННАДЦАТЬ ТЕНЬ

В одиннадцать тень параллельна проспекту,

Покуда её не спугнули ни те, кто

Пытался под нею укрыться,

Ни те, чьи гремели копытца

По мятому утренней ленью асфальту,

Ни ветер, что крутит прощальное сальто

Бежавших из города белок,

Ни щётки безжалостных стрелок.

1995

СУМАСШЕДШЕЕ ЛЕТО

Сумасшедшее лето пуховой подушкой

Навалилось на город холодного сна.

Раскалёнными ядрами солнечной пушки,

Утоптавшей асфальт, вбита в землю весна.

Мне не нравится быть соучастником казни,

Но куда убежишь, если Кеплер был прав?

Только редкая тучка беззлобно поддразнит,

На мгновение волю у солнца украв.

1996

РЯДОМ С АСФАЛЬТОМ

Рядом с асфальтом, как правило, есть трава,

В этой траве – тропка, и только там

Можно, сбежав от солнца, искать слова,

Музыкой дня впитавшие светлый гам,

Чтобы в одном аккорде слить шум машин

С шорохом листьев под лапками двух ворон,

Чтобы проспекта осоловелый клин

Ткнулся июньским сном в соловьиный клён.

1996

СТРАННАЯ ТЕНЬ

Странная тень стала вестницей холода:

Дождь сполоснул запылённое лето,

Смыл одуванчиков майское золото

Ртутными пальцами белого света,

И размешав, словно в баре у Вацлава

Фрукты с мороженым в ёмком бокале,

Плещет к стопам, разубрав померанцево,

Странную тень в бледноватом овале.

1996

АЛТУФЬЕВО

Тот, кто первым решил запустить метро

В этот дикий край, заслужил признанье

Безлошадного автора, чьё перо

В час луны черно, что кагор в стакане —

Уравненье тьмы: даже белый лист,

Распластавшийся словно бурсак под розгой,

Норовит потемнеть под чуть слышный свист

Спящих рядом в комнате. На громоздкий

Деревянный стол опершись локтём,

Вспоминаю дом, но не номер дома.

Сквозь квадратный чёрный окна проём

Исчезаю в ночь, где мне всё знакомо.

1996

БРОДЯГИ ОКТЯБРЯ

Едва лишь перекрёсток оказался позади

И тихо захрустела под ногой сухая ветка,

Бродяги октября остановились посреди

Желтеющей поляны, словно мятая салфетка

Оставленной богами на покинутом столе,

Где в чаше тополей плескалось небо недопито.

Под сбившимся платком на молча зябнущей земле

Двумя рядами ямок пели прошлое копыта.

1996

НОЧЬ НА ВТОРОМ

Ночь на втором этаже

Уступает себе ж на шестом

Суетной кромкой двора,

Норовящей пролезть по балкону,

Кошкой, орущей с утра,

Непривычкой к невнятному тону

Трущего стёкла стволом

Тополя на вираже…

1997

НЕЧЁТНАЯ СТОРОНА МИЧУРИНСКОГО

Надгробные кресты подъёмных кранов

Над склепами воздвигнутых домов

Хвост века расплеснут поверх стаканов

По глоткам запрокинутых голов,

Накинут бязь глухого поколенья

На чёткий контур тщетных голосов,

И с грохотом обрушится засов,

Похоронив последнее стремленье

К безжизненному танго с тишиной

На снежном шве сплошной двугранной ленты,

Перевязавшей праздничный ночной

Пирог Москвы бензина и брезента

Узлами перекрёстков и, проткнув

Сукно травы фонарным канделябром,

Разлёгшейся усталым Минотавром

В тени голодной Рух, раскрывшей клюв…

1998

НАХИМОВСКАЯ СЮИТА

1

Горчично-пельменное небо

Нахимовского проспекта

Над чёрною запятою

Собаки на дальнем снегу

Развалится громом кэба,

И звоном трамвая некто

Опять разведёт нас с тою,

С которой я всё могу.

Полуночный кодекс проще

Дневных ритуалов чести,

И нам нипочём подняться

Над вежливости фольгой

Туда, где в зелёной роще

На с детства знакомом месте

Светильники душ таятся

Оранжевой курагой.

2

Золото утренних блёсток

Иглой прострочил троллейбус,

Стреноживший парой ниток

Обложенный снегом шпиль.

Воздух декабрьский жёсток,

Но я на него надеюсь —

Он выгонит всех улиток

В метельную белую пыль,

Взорвёт пластилин потёмок,

Глаза резанёт свободой,

Из горла подъёмного крана

Застрявшую вырвет кость…

Рассыпавши звон каёмок,

Ночь завершится кодой,

И камнем на дно стакана

Осядет пустая злость.

3

Большое ухо растопыркой,

Серьгу свинчатого луча

Вернув проспекту, остаётся

В тени нечёткой головы

Глухого неба. В лоне пылкой

Электроночи грохоча

На стыках, зарево несётся

По восковым вершкам травы

Катамараном недосыпа.

Вразлёт бегут из-под кормы

Следы стрижами стратостатов,

Снега спокойно бороня,

Пугая ухо эхом скрипа…

И негатив свободной тьмы

Летит в корзину, отпечатав

Нам ровный влажный оттиск дня.

4

Мой берег ленивой и плоской волной

Нечётных домов под проросшими крышами

По чёрной, уставшей от скрипа ботинок

Асфальтовой гальке широкого дна

Сумбурно сбивается к серо-стальной

Другой стороне, и колёса притихшими

Горячими каплями сколотых льдинок

Сверкают на солнце, и злая луна

Крадётся по скрытому веками штор

Пунктиру светильников под абажурами,

Зелёным покоем земного уюта

Дающими отдых прикрытым глазам,

Да где-то на небе, безвестен и скор,

Шальной самолёт прописными фигурами

Китайскою тушью рисует каюту,

Несущую призрачный свет берегам.

5

Две сосны в обрамлении двух

Бедно-серых бетонных пеньков —

Как две спички, когда коробок

Ощущает себя Байконуром:

Между ними сгорел и потух

Луч заката в сурьме облаков,

И по кронам лихой огонёк

Пробежал над проспектом понурым.

Он ракетой взлетел к небесам,

Где усталый троллейбусный ус

Отразили в зеркальную медь

Электрических сумерек струны,

И рассыпался радугой гамм

Монпансье запылённого вкус,

Чтоб, растаяв, легко умереть

Под клаксоны нетрезвой Фортуны.

1997

ПЛОСКОСТОПЬЕ КУСТОВ

Плоскостопье кустов, не разувшихся перед зимой,

В два часа пополуночи вряд ли покажется странным —

Не в пример светофорам, висящим дорожной каймой

И меняющим цвет (для чего? на рефлекс обезьянам?).

Эта тихая ночь растворилась в твоих волосах,

В оперении дыма, крутящего кольцами сальто.

Отстающее время песочком скрипит на часах

И чернит небеса под короткую стрижку Форсайта.

В два ноль восемь сдалась кольцевая. Я вышел за круг,

Где подошвы травы отдыхают от солнечной давки…

Ты сияешь в ночи лепестком над гирляндой подруг,

И летит на ветру невесомая музыка Мавки…

1998

УТРЕННИЙ ВЫГУЛ

Утренний выгул любимой собаки

В зоне, свободной от жизни кротов…

Спицами труб проколов буераки,

Вспышками строек пугая котов,

Тёмно-коричнево грядками грязи

С редкими сколами бывшего льда

В город вползает верхом на заразе —

Неощутимо, как ток в провода —

Вечно готовая к стёршимся маскам

Бабьего лета мужская зима:

Чтобы добавить бледнеющим краскам

Чистого (свет) и холодного (тьма),

Выбить искру из-под чёрных ботинок,

Лунными лужами слушая даль,

И на рассвете прервать поединок,

Словно не веря в безумный февраль…

1999

ОКРАИНА

Тихое поле да жёсткий ковыль

До горизонта, прошитого лесом.

Мягко ступает сквозь белую пыль

Пегая лошадь, а к ней с интересом

(Но и с опаской – крупна для собак),

Крыльями уши по ветру пластая,

Мчится – замрёт – переходит на шаг —

Глянет назад («почему я не в стае?»)

И провожает, глазами следя,

Вдаль устремляясь заснеженным носом,

Маленький сеттер. Как пчёлы дождя,

Ждут (но чего?) провода, стоголосым

Внятным жужжанием жгут тишину —

И полыхает до самой дороги.

Ася летит, растянувшись в струну,

В сторону дома – гнездовья – берлоги…

2000

АПРЕЛЬСКИЙ ТЁМНО-СЕРЫЙ

Апрельский тёмно-серый стол Москвы

Антильским тёмно-серым океаном

Колышется под натиском травы —

Наивным, оголтелым, окаянным.

Колышется под ветром из окна

Листом травы платок моей любимой,

И в тихом небе чистая луна

Ладошкой милой проплывает мимо.

Солёной пеной яблоневых брызг

Расплёскивает ветер наши взгляды,

И, воли наглотавшиеся вдрызг,

Мы медленно сочимся сквозь преграды…

2000

ОСТЫВШИЙ ПРУД

Остывший пруд. Вечерняя заря.

Собака, подбежавшая напиться.

Среди травинок землю, серебря,

Припорошила пудрой чечевица.

Листва шуршит сухим стихом слюды.

Безветрие охватывает ватой.

Мы оставляем долгие следы,

Петляя в роще – сонной, диковатой.

И хочется поднять и унести

Всю желтизну и зелень под ногами,

Упрятать вечер, ночь зажать в горсти,

А утром посмеяться над богами.

Там, в тишине, когда ещё темно,

Ведя домой весёлую собаку,

Увидеть освещённое окно

И улыбнуться тени, словно знаку.

2000

ТРОЛЛЕЙБУСЫ ОСОБЕННО

Троллейбусы особенно слышны,

Когда иду проспектом ближе к ночи

В цезурах убегающей волны,