- -
- 100%
- +
И на этой важной для меня улице находилась детская библиотека им. А. Гайдара. В ней я был добросовестным и честным читателем до самых 16 лет. От дома она была в получасе ходьбы, нужно было всего-навсего лишь пересечь главный проспект и по спуску своей улицы быстренько дойти до библиотеки.
За летней работой над конспектами (фото автора, 1973 г)
Она представляла собой несколько довольно больших комнат первого этажа старинного красивого полукруглого дома, расположенного на углу этих улиц. Застывшие в прохладной тишине комнат стеллажи с книгами, маленькие столики с яркими журналами, — и среди всего этого — постоянная тихо шепчущая круговерть детей: читающих, листающих, берущих книги, и просто зашедших передохнуть от зноя летом и согреться от холода зимой. Увидев целое море книг на полках, не удержался. В тот же день уговорил маму дать своё поручительство, чтобы ходить в библиотеку и брать книги на дом.
Сначала я читал все книжки подряд, какие попадались на мои глаза. Но потом, когда успокоился, ко мне пришёл определённый интерес: история, приключения, военные события, герои, подвиги… Мало-помалу часть пристрастий выпала из моего поля зрения. Остались только персонажи приключений, история, различные войны. Частенько я задерживался в залах библиотеки даже по воскресеньям до вечера, и девушки-библиотекари были вынуждены вежливо выпроваживать меня под локотки, на что я нисколько не обижался — сильно уставал, но был страшно доволен.
Став завсегдатаем библиотеки, просто заядлым книгочеем, постепенно вошёл в круг выступавших перед ребятами с рассказами о прочитанном, читал стихи, благо позволял голос. Он по тем временам был довольно громким и выразительным, тем более того, я весьма в этом старался, и его вовсю использовали не только в библиотеке, но и в школе — «вожатые-комсомольцы» доверили мне работу диктора в школьном радиоузле, чем я особенно гордился. Листать книги, читать, размышлять над прочитанным для меня стало страстью души, и на долгие годы это почти заменило общение с живыми людьми — я действительно превратился в книгочея. Даже в проливной дождь мне было скучно сидеть дома над уже прочитанной книжкой, и я, не боясь вымокнуть до нитки, шёл в библиотеку.
Однажды летом, в такой дороге я настолько прозяб, измочив до краёв в огромных лужах под августовским ливнем свои старенькие ботинки, доставшиеся в наследство от брата Василия, что одна из девушек-библиотекарей, видя моё столь печальное положение, разула меня и, повесив рубашку сушиться напротив огромного горячего рефлектора, принесла целый стакан горячего чаю, да ещё и с лимоном! Сидя за столом с книжкой и прихлёбывая сладкий горячий напиток, я с удовольствием шевелил своими замёрзшими, сморщенными от холодной воды пальцами ног. А мои ботинки-развалюхи мирно сушились у раскалённого обогревателя.
За окном бушевал очередной японо-тихоокеанский тайфун, по стёклам струились целые потоки дождя, а здесь, в библиотеке, было так сухо, сладко и тепло, что совсем-то и не хотелось покидать это волшебное и загадочно-интересное место. В сером тумане воды за стёклами окон прятались съёжившиеся от дождя деревья, мелькали быстрые силуэты пешеходов. Иногда несчастные животные, попавшие под остужающую влагу с небес, пытались спрятаться где-нибудь под ветвями берёз на улице, но это у них получалось плохо; они снова и снова искали какого-нибудь приюта в надежде спастись от пронзительного холода небесной воды.
А сюда, в светлое помещение библиотеки, не врывались холодные влажные океанские вихри. Было замечательно. Тепло и сухо. Это там, на улице, природа показывала свои страсти, дерзкую волю. Потому и спорить с нею было бессмысленно. Мои книжные формуляры так быстро заполнялись названиями прочитанных книг, что уже к концу пятого класса их набралась целая стопа. И они молниеносно менялись каждый год.
Свою любимую библиотеку я застал в период активного расцвета. Душевная работа с детьми была на подъёме. Ведь занимались с ними люди очень увлечённые, искренне любящие своё дело. Мне тогда очень повезло на них. Вместе с ними мы, маленькие читатели, ходили в кино, на все возможные детские спектакли, которые играли сами детишки, смотрели диафильмы.
Было такое яркое развлечение, когда по какой-то причине, в основном из-за погоды, нельзя было идти на улицу. И когда меня однажды не взяли из-за возраста (туда пошли старшие подростки), стало очень обидно — не хватает каких-то двух лет, и вот тебе раз, уже не берут. В одной из небольших комнат под руководством библиотекарей мы делали к различным праздникам самодельные игрушки, подклеивали, чинили старые книжки в «Книжкиной больнице», занимались другими полезными делами.
К сожалению, не запомнил их имён, фамилий, а так надо было бы оставить у себя в памяти. Прекрасные люди красивого, значительного труда… В восьмом классе я стал ходить туда реже, и к концу учебного года, придя однажды в библиотеку за очередной порцией книг, вдруг понял — это в последний раз. При виде пустого тихого зала, стеллажей с книгами мне стало грустно — прощаясь с библиотекой, я прощался с детством. Пришлось по возрасту перейти в юношескую библиотеку, но она не давала такого благодарного заряда, как детская. Пару раз посетив её, я понял, что это «не мой размерчик», и сразу записался в краевую научную библиотеку, благо возраст позволял, да и институт какой-нибудь был не за горами…
***** Вернусь домой у края океана, Где сон земной венчается зарёй, И тайною открытый, утром рано, Утёс амурский обниму рукой. Далёким летом уносила птица, Встревоженного бедами юнца, И матери всегда он будет сниться, Пред образами божьего венца.
Таёжные дни и туманы…
Мигом пролетели месяцы учебы в девятом классе. Подступил второй год, выпускной. Незадолго до окончания учёбы, в марте, пришли в наш класс двое — девушка и парень. Красиво и складно рассказали про работу в геологоразведке, а потом просто предложили: «Кто-нибудь из вас хочет с нами поехать в тайгу мыть золотой песок и брать на пробы другие минералы?»
Естественно, моментально вырос целый лес рук моих одноклассников, все немедленно захотели мыть золото, и я тоже, недолго думая, согласился. Меня поддержал Костя Джоган, в близком общении — Костян, с которым я сошелся в своём новом классе больше, чем с другими. Но к лету оказалось, что только мы с ним остались верны своей задумке.
Это была моя первая серьёзная дальняя поездка, на которую я решился, в общем-то, не сразу, а только после долгой и трудной беседы с мамой. Она нашла в себе огромное мужество, чтобы вот так просто, шестнадцатилетнего мальчишку-школьника отпускать далеко, невесть куда, и невесть с кем. Для меня же это было первое большое путешествие, как тогда пели и писали, «за туманом и за запахом тайги», ну и, конечно, с целью немного подзаработать.
С Костяном, если говорить точно, мы не были крепко дружны. Просто нас так свела жизнь, раньше говорили — судьба. Мы с ним не ссорились, ладили мирно, если так называть школьные дела, но всё же закадычными приятелями нас назвать было трудно. Тем не менее, мы с ним как-то единодушно сразу согласились на эту поездку и всю зиму, весну честно готовились.
Девушку-геолога, пришедшую в школу позвать нас на работу, звали Люба. Коллеги по работе, начальники звали её Любашей. С нею-то нам с Костей и пришлось работать целый полевой сезон в одном поисковом отряде. Их посещение резко изменило нашу школьную жизнь — нам не терпелось выехать в экспедицию. Каждый день после уроков мы спешили не домой, а в массивное серое пятиэтажное здание напротив, где размещалась Комплексно-тематическая экспедиция, и, найдя нужный кабинет, беседовали на всякие разные геологические темы с будущей начальницей отряда Лидией Дмитриевной Денисовой, красивой молодой брюнеткой.
Целых три месяца мы с Костяном стойко держали медицинскую оборону против уколов — проходили курс страшно болючих профилактических прививок от клещевого энцефалита. Наша борьба за здоровье закончилась успешно, и уже в конце мая, не скрывая удовольствия на лицах, с гордостью принесли начальнику отряда свои медсправки о нужных прививках.
А ещё через пару жарких весенних дней, написав заявления о приёме на работу в геологоразведочный отряд поисковой золоторудной партии, мы с Любашей пошли на склад получать походную амуницию — кирзовые сапоги, рюкзаки, спальные мешки, инструменты и прочие геологические вещи, оказавшиеся в большом количестве. Сложили всё это добро в тюки и стали ожидать погоды, так как до района исследований нужно было лететь самолётом.
Был назначен день отправки, и 1 июня 1969 г., как раз в день моего рождения, наш отряд вылетел в Благовещенск на двухмоторном пассажирском самолёте Ил-14, тогда регулярно летавшем на короткие расстояния. А в войну, как я вспомнил из книжек, это были реальные бомбардировщики. Путешествуя на таком самолёте впервые, я, естественно, внимательно изучал всё, что казалось мало-мальски интересным.
Как нарочно, моё место оказалось напротив двигателя, и я не только мог с интересом наблюдать влажную вату облаков, ползущих за крыльями самолёта, красоту земной поверхности в разрывах туч, но и слышать всю «прелесть» его работы. Однако, вскоре утомившись, заснул коротким тревожным сном, несмотря на оглушительный шум моторов за бортом. Летели часа два с небольшим. Как и все наши геологи, я был одет по-летнему, в легкомысленных сандалетах-«лаптях» и рубашке. Но когда мы прилетели в Благовещенск, нас сразу встретил сильный проливной дождь. Это был первый «мокрый привет» природы. Пришлось переобуваться в сапоги прямо в самолёте.
— Да, не шибко ласково встречает нас Амурская область, — думал про себя, примеряя новую обувку, которая станет для нас главной в этом царстве тайги. Мне-то было проще. К сапогам я привык, отец издавна учил нас правильно наматывать портянки, будто готовил нас в солдаты. А вот Костян ещё долго мучился с ними, сбивая ноги до кровяных мозолей. Неторопливо разгрузились. Ждём рейсового «аэроплана» на Экимчан, районный посёлок в Амурской области. Туда должен был лететь «кукурузник» — Ан-2. Тут наш небольшой отряд разбрёлся кто куда. Уставший от полёта, захожу за угол небольшого здания, оказавшегося кассой, выбираю место потенистее и тут же засыпаю, утомлённый жарой, ожиданием, и голодом. Мы ничего не ели с утра, если не считать стакана тёплого лимонада и печенья, любезно поданных бортпроводницей ещё в воздухе.
Не знаю, сколько я спал в тени здания аэропорта, но, неожиданно проснувшись, вдруг не обнаружил вокруг себя своих товарищей по путешествию. Чего только не сделаешь спросонок… В голове мелькнула шальная мысль: «Улетели без меня… Забыли… Надо срочно бежать к самолёту…». Вскакиваю, выбегаю на лётное поле, а там уже разворачивается Ан-2, молотя воздух винтом. Эх, знать бы, куда он летит, да куда там. Лётчик в кабине явно обалдел, когда у него на пути, как чёртик из-под земли, неожиданно вырос мальчишка, бестолково размахивающий руками.
Открыв форточку кабины, погрозил мне кулаком, а потом повертел пальцем у виска, словно говоря: «Ну и сотворил, чокнутый какой-то…!» Маленько опомнившись ото сна, бегу обратно к зданию аэропорта и вижу своих путешественников, спокойненько лежащих в тенёчке на зелёной травке по другую сторону здания. Вскочив, я их просто не заметил и, естественно, забегал, как угорелый, по аэропорту, испугавшись незнамо чего…
— Ты куда это бегал? Чего там на поле увидел? — смешливо-вопросительно Костян лениво поднялся на локте. Не услышав моего ответа, отвернулся, мечтательно поглядывая в небеса, словно выискивая там нечто…
— Мы тут без тебя перекусили, чем бог послал. Любаша вся тебя обыскалась. Смотри, так не делай больше… Голодным всегда будешь оставаться». И снова упал на травку досматривать послеобеденные сны. Наступил полдень. Солнце встало в зенит и палило нещадно. Лежа на травке, смотрю, как в мелких зелёных джунглях кипит жизнь её обитателей…
Часа через два голос Любаши отрывает меня от наблюдений живой природы, и мы спокойно забираемся в долгожданный, потрёпанный атмосферными ветрами «кукурузник», чтобы геологическая судьба понесла нас в тумане густых облаков до какого-то неизвестного мне Экимчана. Впервые лечу на таком маленьком самолёте. Мощные потоки воздуха безжалостно качают его своими могучими объятиями. Прижавшись к жёсткой спинке откидного сиденья, с любопытством наблюдаю за сидящими пассажирами. Старуха с корзинками, полными ягод и гостинцев, старый нанаец в летней охотничьей одежде, молодая женщина с ребёнком на руках, ещё одна женщина. Беременная, с красивым лицом, измученным страхом и недомоганием, ещё несколько безликих — всего-навсего двенадцать пассажиров вместе с нами.
А под крылом качается и дрожит в мареве тепла зелёное море тайги, зеркала бездонных болот, вертикальные спички деревьев, извивы маленьких таёжных речушек, их желтоватые отмели — всё уплывает назад, в пронзительную синь воздушного океана трёхкилометровой глубины. Перкалевые крылья старенькой «Аннушки» беспрерывно дрожат, балансируют в прозрачных потоках, на мгновения машина проваливается в воздушные «ямы», охватывая сердце клещами пронзительного холода невесомости, но самолёт потом выравнивается и, мелко вибрируя растяжками крыльев, снова пробивается вперёд.
Сидящая напротив беременная женщина в цветном платье, с лицом, белым как лист бумаги, плотно прижимает ко рту зеленоватый плотный пакет… Вижу, что она уже почти потеряла сознание на этих невыносимых облачных качелях, но ничего не могу поделать…
Наконец, приземляемся. «Аннушка», содрогаясь, бежит по грунтовке местного таёжного аэродрома. Будущую мамочку первой чуть ли не на руках выносят из самолёта подбежавшие родственники. А мы со своим походным скарбом двигаемся пешком в местную гостиничку. В Экимчане пробыли недолго — сутки с небольшим, ожидая хорошей погоды.
В день прилёта потяжелело приамурское небо. Снова пошёл дождь, но уже мелкий, нудный, задержавший нас на целый день в этом небольшом старинном, сегодня почти забытом посёлке золотодобытчиков. Непроницаемая серая пелена туч полностью закрыла небосвод, пронизывая вездесущей влагой практически всё. День и ночь соревновались друг с другом в количестве воды, выпадавшей из тумана низких душных облаков. Выходить из сырого «номера» даже не хотелось — вся одежда мгновенно становилась не столько мокрой, сколько сырой из-за чудовищной влажности тёплого воздуха.
К каверзной погоде добавились и другие, не менее мучительные и мерзкие для души и наших тел, испытания. Заночевали в крепко сложенной из плотного «листвяка» одноэтажной гостинице. Всю первую половину ночи пришлось стойко отбиваться от впервые увиденных и испытанных нами клопов, этих проходимцев настоящей Тьмы, точно падавших с потолка на наши молодецкие тела с большой жаждой полакомиться юной, ещё не опробованной ими свеженькой кровью.
Проиграв первую половину ночной борьбы с ними, во вторую часть ночной битвы с этими существами Костян придумал нехитрый способ, а я полностью с ним согласился — спать при свете. Ведь если эти чёрные кровопийцы ада любили нападать ночью, поэтому, по здравому размышлению, мы с Костяном лишили их лютого права, взяв на себя, ну, совсем небольшую проблему сна при горящей лампочке. И к полудню хоть как-то восстановили своё душевное спокойствие.
Конечной точкой нашего путешествия были окрестности Златоустовска — большого посёлка золотоискателей в Амурской области. Начальнице отряда, Лидии Дмитриевне Денисовой, как женщине с ребёнком, начальники в большом городе поручили этот более лёгкий геологический участок.
Но для нас всё равно это было впервые. Мы до таких тонкостей догадаться не могли. Да и не собирались… Наши взрослые коллеги быстренько сняли дом в посёлке, а нам с Костей любезно разрешили поставить палатку во дворе. Уже на следующий день вышли в первый маршрут по окрестностям. Утром поднимались пораньше, в местной небольшой столовке пили чай с какими-нибудь пирожками и уходили в тайгу, километров за 10—15. Копали небольшие шурфы-ямы, брали пробы грунта, подписывали карандашом этикетку и закладывали в полотняный мешочек.
Любаша, как техник-геолог, аккуратно всё записывала простым карандашом в свою специальную пикетажную тетрадку. Всё для меня было внове: я разглядывал тайгу, её живность, впитывал картины лесной жизни, понимая, что это всё скоро закончится и мы уедем отсюда. Надо было, конечно, побольше фотографировать, но за работой этого не сделаешь много, поэтому из тайги привёз не очень много снимков. Но каких!
Наш поисково-разведочный отряд КТЭ (фото автора, июль 1969 г)
Вот таким был наш немного смешной, но в общем весёлый геологический поисковый отряд седьмой комплексно-тематической экспедиции из четырёх человек: начальника отряда, а по совместительству прекрасной жены и мамы, Лидии Дмитриевны Денисовой, её сына Саши десяти лет от роду, техника-геолога Любы, и нас, двух исполнительных работяг, помощников — Костяна и Мишки, вашего покорного слуги, автора этих строк.
Любаша, надо сказать, в это самое время переживала со страшной силой в душе первую часть любовного романа со своим коллегой, техником-геологом Сашкой Родинцевым, и уже по приезде на место маршрутов попросила Лидию Дмитриевну, как лицо официальное, тут же, в посёлке, зарегистрировать их брак, не дожидаясь возвращения в Хабаровск. Начальница душевно поняла её нетерпение и согласилась при одном условии — их семейный союз должен был стать вечным.
И в один из погожих дней она с улыбкой подписала их заявление, заверив в местном Совдепе. Забегая вперёд, скажу, что это пожелание не исполнилось — через десяток лет они расстались. Презренная «бытовуха», неустроенность жизни и, главное, алкоголь медленно убили их так сладко начавшуюся семейную жизнь.
Лет пятнадцать спустя, зайдя в здание экспедиции, чтобы увидеться с работавшей там однокурсницей, в коридоре столкнулся с неприглядно одетой, почти спившейся женщиной, и едва-едва узнал Любашу, в таком виде представшей предо мною. Теперь она работала уборщицей в одном из складов экспедиции, давно забросив учёбу в Иркутском горном институте, закончить который так мечтала.
Сын нашей начальницы Лидии Дмитриевны, Саша, вырос. После окончания школы с золотой медалью стал геологом, как и его родители, кандидатом наук, видным специалистом по россыпному золоту. Лидия Дмитриевна очень любила сына, оставить дома не могла — работа не ждала. И потому он оказался вместе с нами, испытывая все «прелести» полевой геологической жизни. Мы с ним, конечно, общались, но немного, не до того было: объём работ был просто огромный, и потому рассказать подробно о нём за давностью лет нет ни возможности, ни нужды.
Следы Костяна сначала затерялись во времени, но потом обнаружились: он стал старшим преподавателем института связи в г. Хабаровске. Мой приятель обожал свою математику, но в науку так и не пошёл, стал просто наставлять студентов, чтобы они не заблудились в дебрях её знаков и формул.
Вообще компания наша была замечательной хотя бы потому, что приехавший Саша Родинцев, жених и кавалер Любаши, развлекал нас гитарными переборами, а мы с Костяном от скуки порой пели песни по вечерам, сидя в своей дворовой палатке, приводя местных жителей в изумлённое состояние от таких концертов.
В Златоустовске, к удивлению начальницы, мы довольно шустро закончили объём работ, просеяли ситами практически все мыслимые и немыслимые грунты и пробы, которые Любаша потом отправляла посылками в лабораторию экспедиции. Ну мы и понадеялись на отдых после такой тяжкой работы. Но не тут-то было. Мешочек с куском пересохшей земли назывался пробой.
Когда мы лопатками брали эту почву, с нею ещё можно было иметь дело. Выкопать кусок земли, описать его, положить в матерчатый мешочек с подписанным номером на бумажке — это было ещё полдела. Главное состояло в том, что пробу нужно было обработать: высушить, размельчить, просеять, а самую мелкую фракцию — пылевидную — засыпать в специальный свёрнутый геологический бумажный пакетик и отослать в город для исследования на предмет содержания конкретных элементов: палладия, золота и прочих ценных элементов.
На промывке проб драгметаллов (фото автора, июль 1969)
Здесь я тщательно учился мыть пробы на золото. Где-то на одном из ручьёв нашёл странную угловатую деревяшку, довольно тяжёлую и непонятную. Но, сопоставив нашу работу и находку, понял, что это лоток «чёрных» золотоискателей. Притащил его в лагерь, Любаша показала, как им пользоваться.
Однако всерьёз этим делом нам было заниматься не с руки — объём работы был велик, да и погода перестала баловать погожими днями — небо день ото дня становилось всё мрачнее и мрачнее. Но рабочие планы экспедиции надо было выполнять. Наши смелые женщины, у них при себе не было никакого оружия, снова и снова уходили дикой тайгой в маршруты без нас.
А ведь в любой момент могли встретить наглую росомаху, а то и медведей. Или, не дай бог, медведицу с непутёвой малышней. Пока они обходились простой съёмкой рудного участка, изучали рельеф, иногда брали шлихи, отмытые пробы грунта из ручьёв. И собирались совершать маршруты дальше по всем назначенным геологическим профилям.
Эвенки, когда-то кочевавшие здесь со своими оленями, никак не хотели использовать человеческое жильё. Построенные для них дома они попросту запустили, использовали как склады. Для себя же ставили привычные чумы. Были тут кое-какие их следы.
Главная особенность чума этих таёжных кочевников в том, что это был абсолютный конус без каркасных стен, полностью разборный, а его покрытие привязывалось к жердям верёвками из оленьих жил или корней деревьев. Войти в чум можно было с любой стороны, но традиционно вход делали с востока. Остались внутри язычниками навсегда, однако…
А от казённых деревянных домов, которые так и не пришлись по душе лесным людям, сохранились лишь одни стены. Среди руин нашли по виду стол, но в нём осталась одна верхняя доска; остальное, всё, что могло гореть, ещё раньше кто-то из «гостей» пустил на спасительный лесной костёр. Лидия Дмитриевна поставила задачу: «Мальчики, запасаемся дровами как можно больше. Мы здесь надолго».
И я понял, что предстоит обработка невиданного количества проб. Вдвоём с Костяном мы лихо разобрали на дрова остатки крыши дома — всё равно в нём давно никто не жил. Все путники, в основном такие же, как и мы, геологи, кому было не лень, только и пользовались им как дровяным запасом. Где-то внутри всё время билась мысль, как бы успеть с дровами до дождей — погода всё время пугала и торопила.
Солнца не видели уже вторую неделю, да и гнус, мелкая жуткая мошкара, терроризировала всё больше и больше. От неё никуда нельзя было спрятаться. Мелкая, почти невидимая таёжная точечная дрянь заползала везде, где могла и куда успевала. Не помогал испытанный дым, химикаты. Мы с Костяном ходили закутанные по самые глаза, как бедуины, арабы-пустынники.
И природа не пошла на то, чтобы сжалиться. Она просто сменила свою пытку. В последний день заготовки дров для костра внезапно наступило резкое потепление, и я мелкими остатками метеорологических знаний вычислил, что грядёт большая и долгая влага. В тайгу ходили только четыре дня, а потом сразу полили дожди, стала одолевать невыносимая сырость.
Дождь в дальневосточной тайге — уж совсем не Европа. Это стало понятно только потом, когда мне было с чем сравнивать, побывав в европейских столицах. Так оно и случилось. Наутро начавшейся второй недели нашего сидения на участке он пришёл. Наш враг. Хуже медведя. Потому что зверя летом ещё можно как-то напугать, прогнать. Хотя бы дымом. В эту пору он более-менее сыт. А природу не прогонишь — она вездесуща. Висит над нами круглые сутки, молчит и ничего не просит. Просто держит за горло своей железной хваткой, поливая бесконечной мелкой влагой…
Это было самое худшее время экспедиции, когда во время дождя, сильного или мелкого до уныния (разница в том небольшая), ничем практически заняться было нельзя. После скромного «геологического» ужина — каши с тушёнкой и малосладкого чая с сухариками — укладывались по палаткам, выслушав напоминания начальницы: