Светлые дожди памяти. Проза. Избранное

© Михаил Андреев-Амурский, 2026

ISBN 978-5-0071-1121-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

2010. «А за спиной гудят тысячелетья и дремлет кактус времени Христа…»

Ливень в домашнем саду

Тихо наступает новое летнее утро. Посветлели кроны яблонь, груш; неугомонные синицы, их конкуренты — воробьи, засуетились среди их ветвей в поисках пропитания. Первый день моего пятнадцатого августа. Просыпаюсь от холода на шершавой крыше нового сарайчика, построенного сбоку двора у выхода в наш большой сад.

Накануне с братом Васяней поспорили, кто выдержит ночную июльскую прохладу после вчерашнего проливного дождя и не прибежит домой спасаться в тёплую постель. Однако ребячий сон крепок. Особенно после домашних трудов, задуманных на день отцом — приборки дома и всего хозяйства, заботы об урожае в саду и огородах. В общем, на каждый погожий день — занятий много, чего есть делать.

И уже когда пала первая утренняя роса на листья наших фруктовых кормильцев, слегка покатую крышу с моим ночлегом, в мой сон мягко и неслышно вошло незнакомое будущее. Стою на краю каменного перрона, и грохочущий поезд медленно наплывает из темноты подземелья, сверкая трёхглазым светом на нитях блестящих стальных путей, торопливо выстилая их под своими вагонами. Серый мраморный зал в матовом свете с высокими уступчатыми колоннами по сторонам наполняется молчаливыми разноцветными человеческими фигурами, медленно плывущими по своим делам вверх по бегущей бесконечной лестнице или торопливо заходящими в вагоны. И на своём пороге другого тысячелетнего века с удивлением вижу себя таким же, но уже в свои немалые семьдесят…

Далеко, позже во времени, этим залом оказалось метро в большом европейском городе, куда меня занесла неугомонная журналистская судьба. Вернувшись в своё время, сразу понял, что, стало быть, новый спор с моим самым младшим из старших «братуханчиков» я выиграл. Значит, теперь он пойдёт за продуктами в магазин, а я залезу под тёплую крышу чердака дома и полистаю старые книги, сложенные там братьями по настоянию родителей за ненадобностью.

Вообще-то, их, замечательных по жизни, у меня пятеро. Совсем старшие уже разъехались по местам жительства, а мы, последняя троица, остались ещё дома доучиваться в школе. Три старшие сестры тоже давно обжились с семьями в самых разных местах нашей необъятной страны и порою приезжали на наши семейные праздники или так, просто повидаться. Так что семейство наше, как выдалось по судьбе, совсем немаленькое. Одних племянников полдюжины. С ними тоже бывает весело.

А сейчас наши загорелые школярские тела в каникулы ещё греются под солнцем. Сегодня выходной, но мама всё равно ушла на работу в столовую моряков дальнего плавания, по-нашему — в «мореходку». Она классный повар и, ко всему прочему, по доброте душевной, никогда не может отказать своей начальнице, полной и рыхлой, как вчерашняя улежавшаяся плюшка, поработать в выходной.

Небо неожиданно потемнело, снова стал накрапывать дождь. Быстро спускаюсь во двор с прохладной крыши, таща за собой небогатую постель из тощей подстилки, одеяла и маленькой подушки. Отец затемно уже на своей шофёрской работе. Он уходит в гараж рано-рано, приходит, изрядно уставший, поздно вечером. Мама вечером наказывала нам собрать упавшие яблочки и груши, их называли падалицей, перебрать плоды и почистить их для варенья. Да мы и не отказывались никогда. Было трудно, но интересно их собирать, потому что многое, самое-самое спелое и вкусное, до корзинки не доходило — тут же съедалось. И, главное, самое смешное по — сегодняшнему, никогда животами не маялись…

А вот сейчас дождь разошёлся, да не на шутку. Но и под ливнем, ради смеха — кто быстрее соберёт урожай, — быстренько пробежались под деревьями, вернулись в дом. И теперь, почти высохшие и немного уставшие от такого дневного приключения, сидим втроём у окна с видом на сад. Перед нами на столе свежие плоды, но мы уже не смотрим на них. Створки рамы открыты настежь. Сверху, с крыши, льются, шурша, прозрачные струи воды. Мокрая листва деревьев в саду шелестит под ударами бесконечных небесных капель, дрожа и качаясь в лёгком воздушном танце. Влажный туман нехотя поднимается от тёплой ночной земли и постепенно тает среди ветвей, томно согнувшихся от спеющих плодов. Свежий запах дождя ложится в душу, растекается по всем её незаполненным уголкам и пространствам. Молчим. Младший брат Сашок в соседней комнате тихо переоделся в сухое. Присел рядом:

— Не могу ходить под дождём. Сразу становится холодно, как-то сыро, — и вертит в руке поспевшую грушу, размышляя, съесть ли её тут же или пока повременить.

За окном дождь… А мы играем.. (фото автора, 1963 г.)

— А мне нравится, — смотрю в его уже загорелое лицо с толстыми линзами очков, — приходишь мокрый, а потом — в сухое. Ощущение — как спасение от чего-то натурально плохого. Васяня, старший брат, тут же вошёл в наш разговор: — Чего спорим? Мокрота она и есть мокрота. Давайте лучше в домино «сгоняем», «козлика» забьём. Он всегда ловко находит выход из любого положения. Быстрый, весёлый, любит, как и отец, разные слова-прибаутки. Сашок тут же согласился и потянул с красивой резной этажерки коричневого дерева, купленной отцом по случаю на послевоенной «толкучке», потемневшую пластмассовую, обтресканную по краям коробку с белыми, под слоновую кость, пластинами. Их быстро разложили, начали играть, по-взрослому стуча по круглому столу.

А я всё ещё словно стоял под струями воды, льющейся с неба. Они целиком втягивали в себя, плавно растекались по всему телу, в них уже не было совсем ни холода, ни влажного тумана. Лишь мягкий убаюкивающий поток, падающий с неба, исчезавший в земном пространстве у моих ног. Но главное, я был вне игры, раскладывая, и, как ни странно, довольно удачно, кости, одновременно жил в своём дожде, слыша его тихий, замолкающий разговор капель, летящих с неба и умирающих на земле среди разноцветного песчаного гравия, насыпанного нами для пользы и красоты под окнами.

Сашок и Васяня уже выиграли кряду по два раза, я же со своими мыслями дважды, совсем не торопясь, «засушил рыбку», и под эти аккорды наши дождевые посиделки мирно закончились. Завершив игру, Васяня подмигивает мне:

— А помнишь, как на днях с тобой за керосином ходили? Ещё разок сбегаем на другой неделе? — это был явный намёк на тот случай, когда мы в торговом «походе» на сдачу купили совсем не классного мороженого «пломбира», а всего лишь пачку совсем диких, по-теперешнему времени, папирос «Беломорканал». Лучше было бы тогда съесть пломбира… Это была радость-сладость, про которую в те времена не надо было никому ничего объяснять. Белый, как облако, пломбир с ванильным восхитительным ароматом — ни одной капли какого-нибудь отвратительного пальмового масла, одни только сливки, молоко, сахар. И ничего больше! Вафельный жёлтый стаканчик в обворожительном процессе еды становился прелестным бонусом — его можно было есть вместе с мороженым, пока он был хрустящим и не превращался в мягкую сладкую губку, «тающую на зубах»…

Не знаю, как и чем, но он твёрдо убедил меня, что всё в жизни надо попробовать. И я, расплавленный жарой и полуденным солнцем, легкомысленно-податливо соглашаюсь. В уличном ларьке, каких в городе было больше, чем грибов в лесу в урожайный год, продавщица, красная от жаркой духоты своего убогого помещения, ничего не спрашивая, мокрой и липкой от пота рукой протянула Васяне пачку с тусклой надписью «Беломорканал».

Отошли недалеко. У школы плавсостава остановились, чтобы распаковать коробку и попробовать эту… гадость. Васяня, как старший брат по званию, взял на себя решение этой задачи. Вынули по одной папиросине, закурили… У меня сразу перехватило дыхание, слёзы брызнули из глаз — вонючий дым жёстко встал в горле комом, не давая дышать. В голове тут же мелькнули слова Ноздрёва из гоголевских «Мёртвых душ»: «Во рту — как эскадрон переночевал…»!

И я мгновенно принял решение — курить не буду никогда! Но брату сказал только: — Слушай, а давай поспорим и на это. Дадим зарок на всю жизнь совсем не курить. Он тут же согласился:

— Да, дрянь мерзкая… А кто нас рассудит? Я оглянулся кругом. На наше счастье мимо шёл морячок из этой самой школы плавсостава, он и стал нашим судьёй по жизни:

— Здравствуйте, — Васяня оглянулся по сторонам, словно чего-то боясь, — помогите нам спор решить.

— Какой спор? — бравый штурманец в морском кителе с многочисленными желтыми нашивками на рукавах как раз подходил под наш заговор.

— Да мы тут заспорили меж собой, — Васяня неловко выдавливал из себя слова, — что в жизни больше курить не будем, а рассудить-то некому. Ну Вас и решили попросить быть нашим рефе… — тут он запнулся, вспоминая слово, видимо, не зная, как завершить разговор.

— Судьёй, значит, вашим быть? — морячок расплылся в улыбке, — так это запросто. Насчёт помощи точно могу. Такое дело хорошее. Только уговор всегда держите как надо. Мореход вам советует. Давайте ваши руки, — с этими словами он легонько стукнул по нашим соединившимся ладошкам своей крупной кистью с синей татуировкой якоря возле большого пальца и добавил:

— А где предмет спора? — При этих словах Васяня молча протянул ему уже вскрытую нами коробку «Беломора». Штурманец усмехнулся:

— Да, пацаны, лихо начинаете. Ну что ж, правильно, вы сейчас спорите. Позже по жизни всяк труднее будет… — вздохнув, Васяня тут же согласился:

— Возьмите, ну, как бы в подарок, вам они в самый раз, нам-то они будут не нужны, если заспорили да и отказались.

— Раз так, морское спасибо! — морячок широко улыбнулся, приветливо коснулся руками наших плеч и пошёл в свою школу-мореходку, привычно ступая, как по палубе, широкими, твёрдыми шагами. Помолчали. Отдохнув немного, понесли домой свою важную трудовую ношу — квадратный бачок с керосином для домашнего агрегата-кормильца.

Потом до самого вечера правдами и неправдами срочно избавлялись от табачного запаха — обоняние у отца было отменное, и за такое баловство можно было схлопотать какое-либо наказание. Сашке мы вообще ничего не рассказывали о таком горячем споре, хотя он и сам догадался по нашим таинственным переглядываниям за ужином.

Это была, возможно, моя самая первая победа над собой в жизни. Я ею втайне гордился, что устоял перед соблазном, сдержал своё ребяческое обещание навсегда, сделав такую прочность законом духа. Васяня потом, по уговору отца, пережившего годы войны в Китае с коварными и жестокими японцами, передумает быть военным.

Поступит в Омское лётно-техническое училище, станет важным аэродромным специалистом. И в тяготах курсантской жизни решит не отставать от привычек своих товарищей по учёбе и службе. А Сашок, по странности судьбы закончив тот же университет, что и я, как-то разом бросит наскучившую ему нищенскую работу учителя в школе, станет строителем, привыкая к сложному труду между небом и землёй, в котором также не было никакого права на малейшие ошибки…

Откуда нам всем тогда было знать, что первый тёплый августовский вечер будет одним из самых замечательных мгновений нашей жизни, навсегда оставив память о светлых дождях. Пройдёт почти полвека, и мои ближние братцы совсем неожиданно уйдут из жизни молодыми, самыми первыми из всех нас, стойко перетерпев адские лишения, гнилое убожество лихих 90-х, тяжкое начало третьего тысячелетия, а я, оставшийся предпоследним из шестерых братьев, одного за другим буду провожать их в тусклое небытие…

По книжной дороге…

Над верхушками деревьев сада розовело небо. Досматриваю последние сны в объятиях прохлады своего почти лесного ночлега — на крыше сарайчика во дворе дома. Вчера Васёк и Сашка, разгорячённые вечерней игрой в футбол, отказались спать на воздухе. Им показались слишком холодными июльские ночи:

— Ты самый горячий из нас со своей героической кровью, вот тебе и уступаем местечко, — при этих словах Васёк подмигивает Сашке, думая, что я не вижу его шутливой рожицы.

— Таки ладно, — соглашаюсь с ними, — мне места будет просто больше и всё одеяло станет моим… Окончательно проснувшись, спускаюсь с крыши. Вместе начинаем заниматься обычными домашними делами, которые вечером наказали родители: поливка сада, огорода, сбор упавших плодов, поход в магазин за продуктами. Сделав свою половинку дел, братья, как самые шустрые, вызвались идти в магазин, и через несколько минут на дворе их след моментально простыл.

Закончив свои дела, успеваю перекусить вкусными поспевшими сортовыми грушами «Внучка» — они изумительно круглые, ровные и к тому же ещё приятно терпко-сладкие. Как и говорил отец, их в этом году поспело много, так что август обещает быть хлопотным, да и не только из-за них. Нужно будет делать всякое варенье, потом замочить плоды в бочках, спустить их в холодный бетонный погреб. Чтобы потом, на ноябрьские праздники — 7 ноября, да и под Новый год, можно было лакомиться сделанными заготовками.

А пока бегаю с лейкой и вёдрами по саду-огороду, небо начинает хмуриться, обещая дождь, а то и ливень. Но за кронами деревьев этого пока не заметно, и я увлечённо стараюсь напоить полезную садовую растительность. Среди них немало цветов, росших заботами мамы: розы, астры, георгины разных видов, гладиолусы, большие разросшиеся кусты сирени.

Входившего в наш дом сразу встречал яркий цветник, видный из-за невысокого простенького штакетника, протянувшегося вдоль тротуара до самого входа. Разноцветные лепестки роз, бутоны на столбиках побегов гладиолусов, покрытые прозрачными сияющими бриллиантами утренней росы, шапочки изумительных соцветий георгинов быстро оживляли душу, радовали глаз и поднимали настроение.

Мама была родом из самой что ни на есть белорусской глубинки. Она родилась ещё в начале прошлого века в ходе «столыпинского» переселения безземельных крестьян из Могилёвской губернии на Дальний Восток. Родителей, обосновавшихся в одной из деревень под Хабаровском, названной в честь переселенцев Могилёвкой, она почти не помнила — отца убили из-за передела земли, а мать умерла после него от страданий и от голода в самые первые, лихие годы после Гражданской войны на Дальнем Востоке.

Потом, в тяжёлой крестьянской жизни, некогда было заниматься цветами, учиться их выращивать. Надо было очень много работать. И только лишь когда стало немного полегче, обрела наконец свой дом и семью, тогда позволила себе немного, самую чуточку — приоткрыть свою душу. Светлую и вдохновляющую. Занялась цветами, красотой которых можно было хоть немного скрасить послевоенные тяготы жизни, дать выход своей неугасимой страсти к прекрасному.

Именно благодаря ей в нашей жизни ни один день первого сентября и другие домашние праздники никогда не обходились без прекрасного букета её незабываемых цветов. Прошло часа три. Закончив беготню по саду, заглядываю в дом. Братья из магазина ещё не заявились, и это было странно: обычно они не задерживались на улицах с авоськами в руках. Но раз их нет, думаю, надо забраться на домашний чердак и посмотреть, чего там новенького оставили Костя и Таня, брат и сестра, мои средние из старших. Они постоянно переносили туда лишние вещи, в основном книги, оставшиеся от уехавших братьев и сестёр.

Книжек в собранной домашней библиотеке было слишком много. То, что можно было взять с собой, они забрали. Ну а оставшиеся доверили судьбе, т. е. нам, младшим. В этот миг словно сама судьба шепнула мне в душу: «Давай, залезь, посмотри, чего там твои сёстры да братцы понаоставляли. Ты ж ни разу ещё не видел…».

Через несколько минут я уже был на крыше нашего дома, оглядывая в дневных сумерках сложенные здесь «богатства»: кипы книг, противни с сушёными плодами, которые мама просила расположить для сушки под стрехой, пучки лечебных трав, собранные ею для избавления нас от разных хворей, отцовские запасы пакли, чтобы конопатить окна на зиму.

Разглядывая всё это хозяйство, не заметил, как по крыше зашуршал, постепенно усиливаясь, дождь. А когда полились настоящие потоки, спускаться вниз по скользким скатам было уже поздно, да и опасно. Решив переждать грозу, присаживаюсь поудобнее на старый стул и начинаю листать литературное прошлое моих братьев и сестёр.

И действительно, пока старшие Сергей и Елена, учившиеся на врачей, жили в доме, у них на полках большущего самодельного шкафа было множество книг, в основном на медицинские темы. Но волевая, самостоятельная Елена читала и серьёзные «толстые» журналы: «Новый мир», «Иностранная литература».

У неё и библиотека была нешуточная. Закончив «мед», Елена уехала после громкого спора с большими медицинскими начальниками в Забайкалье, получив в отместку назначение детским доктором на одну из глухих станций железной дороги — «Ерофей Павлович». С собой она увезла два (!) чемодана книг, а из вещей — всего ничего…

Место книг Елены заняла литература Сергея. Его точный, аналитический ум математика и электронщика вдруг «запал» на бионику, и, вернувшись из армии, он поступил, неожиданно для себя да и всех домашних тоже, в «мед»!

Передвинувшись поближе к слуховому оконцу, чтобы лучше видеть страницы первой взятой в руки книги о приключениях Тиля Уленшпигеля, вспоминаю их первый, а может быть и не последний, ночной разговор после возвращения Сергея из армии. Они сидели возле моей постели и тихо беседовали о своём будущем, не подозревая, что меня разбудили, а я слышу их разговор, лёжа с закрытыми глазами, боясь их потревожить. Елена представляла свою будущую работу детским доктором в какой-нибудь районной поликлинике, а Сергей горячо объяснял своё новое увлечение:

— Сейчас кибернетика на взлёте, везде строят роботов, а я тут «электронное пианино» себе собираю всего-навсего, — убеждённо доказывал он Елене.

— А ты думаешь, там только одних роботов и будешь всегда придумывать? — тихо отвечала она ему, — с самого первого курса «бомжей» ежедневно пластать будешь на патологической анатомии, а пока до биофизики своей на третьем курсе дойдёшь, вся охота у тебя и пропадёт. Несколько минут они молчали, обдумывая сказанное. Потом Сергей, упрямо не соглашаясь, возразил:

— Ну, если не роботы, так уже медтехники всякой полным-полно. А мне всегда работа найдётся, если разонравится лечить больных». И как в воду глядел.

Уже став врачом-терапевтом и потрудившись на военном авиазаводе, он вернулся в родной город семейным человеком, реально смотрящим на жизнь, не потеряв, однако, своей давней мечты работать с медицинской электроникой. Прошёл специализацию на кардиолога и работал им, пока время не сказало: «Хватит!» Их беседа потихоньку растаяла во времени. Оглядываю запылившиеся книжные сокровища.

Сверху большой ближней стопы книг лежит толстый том в коричневом коленкоровом переплёте с красивой надписью буквами старого алфавита — «Гулящие люди». Слово «Гулящие» — ещё и в языках пламени. Думаю: «Да, вот это надо почитать сразу. Видать, стоящая книга».

И не ошибся, когда потом, ночами напролёт, сидя в самом тёплом углу комнаты, за печью (наш деревянный дом ею отапливался), с трепетом в душе следил за действиями главного героя — Сеньки, стрелецкого сына, ставшего соратником казачьего атамана Стеньки Разина. Завидовал его силе, упорству, настойчивости. Оригинальный язык повести, полный архаизмов, старых понятий времён XVII века в России, сначала был сложноват, но потом я привык и полностью погрузился в атмосферу событий тех лихих времён, переживая за судьбы смелых людей.

Другая красивая книга тоже меня покорила. Я её уже начал читать, сидя под потоками света из слухового оконца крыши. Увесистый томик из плотного белого коленкора с красивой вязью «Легенда о Тиле Уленшпигеле из Фландрии» был приобретением Елены и был полон красивых смешных сюжетов из жизни главного национального героя голландского народа. Можно было только радоваться, как Тиль-пересмешник, вместе со своим приятелем-толстяком Ламме Гудзаком, настоящим «мешком добра», всячески издевается над власть имущими.

Но такая историческая литература со своими яркими персонажами быстро перестала её привлекать, и сестра, со своей волевой самостоятельной натурой, пристрастилась к романам с острыми сюжетами, которые заставляли бы переживать. Один из них, позабытый или не взятый ею с собою, плавно перешедший в моё наследство, теперь красуется у меня на полке.

Болгарский писатель Димитр Димов мастерски и даже натуралистично описал любовные похождения капризной самовлюблённой богатой англичанки, путешествовавшей по клокочущей революцией Испании 30-х гг. минувшего века в поисках острых ощущений. Симпатичная леди после случайной встречи в захолустном испанском трактире трусливо бросила своего любовника-американца, устроившего в нём драку, и сразу влюбилась «по уши» в красавца-монаха, оказавшегося её свидетелем, а заодно — одним из главарей иезуитского братства в Испании.

Глупая по жизни, исстрадавшаяся от переживаемых чувств, девушка не сразу поняла, что монах плотно вошёл к ней в душу и использует её «на всю катушку», вымогая для своего иезуитского братства огромные деньги на свои бесчеловечные опыты с вакциной на беззащитных людях. В конце концов, разочаровавшись в его ответных чувствах, так и не поняв, что он не может принадлежать ей ни по каким причинам, она пристрелила его прямо на молитве в одной из палаток госпиталя, прямо среди тифозных больных.

И несколько позже, как бы в наказание за убийство, скончалась от гадких пристрастий, появившихся у неё во время работы медсестрой в полевом госпитале для бедных, где она помогала любимому человеку в уходе за больными. Она не знала, что этот изувер испытывал на больных испанских крестьянах свою непроверенную вакцину, а значит фактически их убивал.

Но об этом я узнаю потом, спустя несколько дней, когда запоем прочитаю и эту книгу. И сразу пойму, почему некоторые странички этой книги, буквально затёрты, прочитаны сестрой не единожды…

А сейчас, утомившись чтением в сумерках, лежу на огромной горе пакли, подстелив под себя брезентовый охотничий дождевик отца, висевший под стропилами… Сумерки угасающего дня и неумолкающая песня дождя постепенно погружают меня в сон. Шуршание капель по скатам крыши становится почти сказочным шёпотом с приглашением в другую, волшебную страну. Отказаться не могу, даже если бы очень захотел… Здесь прохладно и хорошо. Свежий воздух пропитан влагой, пряным запахом сухих лечебных трав и ещё чем-то неизмеримо далёким, что не могу пока узнать, прочувствовать в своей душе, но почему-то верю, что оно обязательно придёт, — это будущее…

Под тихо звучащими струями потоков воды по крыше неожиданно вспомнилась моя первая в жизни большая библиотека. Мама быстро заметила, что я полюбил читать книги безудержно и всепоглощающе. Уже в третьем классе записала меня в это прекрасное читальное заведение. Рядом с улицей К. Маркса в моём родном городе Хабаровске, сейчас это проспект Муравьёва-Амурского, названный в лихие 90-е годы в честь бывшего генерал-губернатора края, располагалась тихая и тенистая улочка имени корейского партизана-подпольщика времён Гражданской войны — Ким Ю Чена.