Письма к Н. А. Чукмалдиной

Письма Леонида Николаевича Андреева (1871–1919) к актрисе Надежде Александровне Чукмалдиной (урожд. Антоновой, в первом браке Фохт) (1877–1947) – мало изученная страница биографии писателя. Переписка сохранилась не полностью. Мы располагаем шестнадцатью письмами Андреева и двумя конвертами от его утраченных писем. Местонахождение писем Чукмалдиной неизвестно.

Андреев и Чукмалдина встретились и познакомились в Орле.

Впервые Андреев-гимназист объяснился в любви и попросил руки Надежды Александровны, когда ей едва исполнилось шестнадцать лет. Мать ее, Наталья Алексеевна Антонова, решительно ему отказала.

После окончания 23 мая 1896 г. Николаевской женской гимназии Надежда Антонова с матерью и братом переехала в Москву, где в 1899 г. закончила курсы домашних воспитательниц и училась на медицинских курсах. Первая встреча Андреева – студента-выпускника юридического факультета Московского университета – с Н. А. Антоновой в Москве произошла 1 апреля 1897 г. на Пречистенском бульваре. Во время их второй встречи 10 апреля на Арбате Андреев напрасно просил у Надежды Александровны фотокарточку, чтобы нарисовать ее портрет. Ночью 1 июня 1897 г. Андреев пишет в дневнике: «Женитьба на Антоновой является делом во всех смыслах невозможным, – а в данный момент мало желательным (т. е. относительно мало)». Андреев заполняет страницы своего дневника горестными записями о равнодушии к нему Антоновой. 5 сентября 1897 г. Надежда Александровна ответила отказом на предложение Леонида Николаевича. В 1899 г. она вышла замуж за чиновника городской управы и администратора театра-кабаре Никиты Балиева «Летучая мышь» А. Н. Фохта, впоследствии поступившего в Малый театр (театральный псевдоним – Кудрин).

Товарищ Андреева по орловской гимназии и позже по Московскому университету С. С. Блохин вспоминал о студенческих годах Л. Андреева: «Одним из поводов к пьянству была <…> несчастная любовь к сестре его товарища – Антонова»[1]. Свои переживания после отказа Натальи Алексеевны Андреев-студент выразил в рассказе с меланхолически-философским заглавием «Он, она и водка», напечатанном под инициалами Л. А. в газете «Орловский вестник» 9 сентября 1895 г. Дочь Н. А. Чукмалдиной Т. А. Фохт рассказывала семейное предание: прочитав сочинение Андреева, смущенная Наталья Алексеевна спрятала этот номер «Орловского вестника», чтобы он не попался на глаза дочери. Но и Надежда Александровна сделала то же самое, чтобы исповедальное повествование «Он, она и водка» не прочитала мать. Конечно, эта взаимная тайна сохранялась недолго. В Музее писателей-орловцев (г. Орел) хранится переданный туда Т. А. Фохт оттиск из журнала «Жизнь» (1901, № 3) с рассказом Андреева «Жили-были». На оттиске надпись: «Уважаемой Надежде Александровне Фохт от автора. 1901. 17. IV».

В феврале 1902 г. Л. Андреев женился на Александре Михайловне Велигорской, внучатой племяннице великого украинского поэта Тараса Шевченко. Брак их был счастливым, но очень коротким. В ноябре 1906 г. Александра Михайловна умерла в Берлине после родов. Состояние Андреева было ужасным. Об этом узнала Надежда Александровна. Она приехала в Берлин и увезла находившегося в состоянии тяжелой депрессии Андреева на Капри (Италия), где жил М. Горький, настоятельно просивший Андреева не оставаться долго в Берлине, а приехать к нему. На Капри Андреев, переживая смерть Александры Михайловны, много пил. Дальнейшее пребывание с ним для Надежды Александровны стало невыносимым, и она покинула его.

Встретились они весной 1907 г. уже в России и сохранили прежние дружеские отношения. В том же году Надежда Александровна разошлась с А. Н. Фохтом. В 1908 г. Андреев вторично женился на А. И. Денисевич, а Надежда Александровна стала женой «вечного студента» – медика Н. Н. Чукмалдина. Некоторые из своих писем Н. А. Чукмалдиной Л. Андреев посылал по адресам ее знакомых для передачи. Между первым и последним письмами Л. Андреева Н. А. Чукмалдиной прошло пятнадцать лет. Письмо 1901 г. написано молодым литератором, делающим первые шаги и уже обласканным славой. Свою обиду за отказ Надежды Александровны стать его женой Андреев прячет за вежливо-безразличным тоном письма, не отказываясь, впрочем, от продолжения знакомства. Последнее письмо, написанное в 1916 г. в петроградской клинике, – веселая мистификация. Андреев пишет о себе в третьем лице, как о старом, больном, обрюзгшем, избегаемом знакомыми писателе. Этот Леонид Андреев о многом забыл, но не может забыть время своей молодости, провинциальный Орел конца прошлого века и «какое-то Нарышкино», где он и Н. А. Чукмалдина были счастливы.

Первое известное нам письмо Л. Андреева к Надежде Александровне печатается по авторской копии в дневнике Андреева, начатом им 27 марта 1897 г. «Четвертый дневник начинаю я во имя Надежды Александровны, – записывает Андреев в дневник 28 марта 1897 г. – Значение этой любви для меня громадно. Она единственный смысл моей жизни». (Оригинал дневника хранился в Москве в собрании И. С. Зильберштейна. Цитируется нами по машинописной копии Л. А. Алексеевского, переданной ныне в Музей И. С. Тургенева в г. Орле). О еще одном дневнике Андреева, посвященном Надежде Александровне, вспоминает ее дочь Т. А. Фохт: «Я очень хорошо помню клеенчатую, очень толстую тетрадь дневника, в который были вклеены иллюстрации, нарисованные масляными красками Леонидом Николаевичем. Он очень хорошо рисовал. Помню такой рисунок: лес. Мама идет с каким-то студентом, а из-за дерева в них целится с револьвером в руке Андреев, одетый в студенческую тужурку». По свидетельству Т. А. Фохт, этот дневник, какие-то рукописи Л. Андреева и его письма были отданы Н. Н. Чукмалдиным «на сохранение» знавшему Надежду Александровну московскому врачу Ф. Ф. Заседателеву. Дальнейшая их судьба не известна.

Письма 2, 6, 7, 10, 13 и 16 печатаются по оригиналам, хранящимся у В. Д. Ларионова. Письма 3, 5, 8, 9, 11, 12, 14, 15 публикуются по подлинникам, находящимся ныне в РГАЛИ (Ф. 11. Оп. 4. Ед. хр. 7), письмо 4 – РГАЛИ. Ф. 1262. Оп. 2. Ед. хр. 2.

<Москва>

15 марта <1901 г.>

Напоминанием о себе никакой неприятности причинить Вы, конечно, не могли. Не поклонился Вам по двум причинам: во-первых, Ваше упоминание о добродетельности было совершенно излишним: Ваша добродетельность написана у Вас на лице, и при встрече я не сразу узнал Вас; далее я думал, что Вам будет неприятно продолжение знакомства со мной. Искренне извиняюсь в этой ошибке, проистекшей из обычного непонимания Вашей психики. Ваше предположение о том, что я не отвечу на письмо, совершенно не вяжется с моими обычаями: я отвечаю на все обращенные ко мне письма.

Через несколько дней я выхожу из клиники[2] и тогда с готовностью выполню Вашу просьбу – в уверенности, что она не имеет ни малейшего отношения к Вашему желанию «подурить».

[3]

14 сент<ября> <1>910

Я не скажу тебе, к<а>к жадно с тобою встречи я ищу[4] – ты все равно не поверишь, Надеждочка! А это приблизительно верно, почти факт. Не знаю почему, но последнее время я упорно галлюцинирую твоими глазами – ты очень хорошо смеешься, Надеждочка! Будь это по телефону – я попросил бы тебя засмеяться, а будь ближе, напр<имер>, в Орле…

То сегодня мы поехали бы в Нарышкино[5]. По-е-хали!

Может же быть такая потребность: время от времени видеть тебя, хорошенькая моя прелесть, – это ужасно верно, хотя я и шучу. Вот говорю «моя», а ведь это же чепуха! Должно быть притяжательное, а только оно притязательное, и больше ничего. Но к<а>к бы это устроить: при посредстве только бумаги и только чернил поцеловать тебя?

Обещания свои я исполняю скверно, это правда, но не все и не всегда. Не писал тебе потому, что все лето был болен и, кроме того, была тоска. Ты знаешь, что это за штука? Скверная штука. Сейчас она прошла к<а>к и нездоровье (относительно, конечно), я работаю и живу. А живу – значит хочу поцеловать тебя, к<а>к не верти, а все к тому же приходишь. Может быть, ты хочешь, чтобы я писал о деле – но ей Богу, не могу. Это не легкомыслие, а самый сердечный, самый широкий тебе привет.

Скучное и тяжелое было у меня лето, Надеждочка. Один еврейчик описывал в сочинении, к<а>к проводил лето: «Лето провел скучно, а если раз ездил на лодке, – так что?»

Ну и я так же. Целых три лета пошли у меня к дьяволу, провалились в преисподнюю. И вот приходится переводить жизнь на зиму – это грустно. Влюбляться в комнатах, грустить в шубе, клясться перед люстрою – нет, когда приеду в Москву, мы отправимся кататься на Воробьевы. Или не хочешь ли в Петровско-Разумовское? Возьмем бутерброТов[6].

Газеты врут обо мне во всех направлениях: киевско-харьковском, московском, психиатрическом[7]. Но в Москву я приеду – это факт[8]. Когда? Должно быть в октябре. Тогда буду делать все полезное, ты удивишься. И не потому, что потому – а потому что с детства верю в твой талант. Это не шутка. И мне так нравится, что ты работаешь, действуешь. Постараемся, Надеждочка!

В деревне я сейчас один – ежели не считать семьи в 15 душ. Один в том смысле, что жена[9] за границей, будет лечиться месяца полтора – два. Конечно, навещают добрые женские души, но ты поверишь – я ни в кого не влюблен! Разве только в тебя немножко, но ты этому не верь. Пожалуйста, не верь мне ни на грош!

Ах, Надеждочка! Если бы взор мой был магнитен (от слова магнит), я навел бы его на тебя, и ты по проволоке прилетела бы сюда, и я взял бы тебя и немедленно, даже не распечатав, отослал бы назад! – Вру, голубчик.

Напиши мне получше что-нибудь. Скажи, что тоже влюблена немножко, а я тоже не поверю – и будет так весело!

О Якове[10] не хочу говорить, очень печально. Много думал о нем, и хорошо, что ты мне написала о нем.

<Петербург. 16 сентября 1910 г.>

Милая Надечка! Не пишу, ибо в очень скверном настроении[11]. Болен и оттого скучно жить. А сейчас и руки обожжены на моторе[12], трудно писать.

Как полегчает, напишу. Только адрес сообщи. Твоему письму был очень рад и целую за него твою лапку.

Живи весело!.. А я, должно быть, скоро подохну. Приходи на могилу плакать.

Адрес: Заказное. Москва. Малая Кисловка, Филармоническое училище

Надежде Александровне Чукмалдиной.

[13]

<Марсель. 5/18 декабря 1910 г.>

Надя! Не робейте. Какого черта? Был сегодня в замке Иф, где сидел Монте-Кристо[14]. И то ничего.

Адрес: Rossia. S. Peterburg. Поварской пер. № 10. Михайлову[15] для Нади.

<Станция Эсбо[16]. Финляндия. 29 июля 1911 г.>

Ну, Надечка, повидаемся, и я очень-таки рад. И судьба благоприятствует: четвертого по делам дня на три я приезжаю домой, в Ваммельсу. В Петербург не попаду: мало времени и много дела, но ты приезжай ко мне в деревню; поболтаем вдосталь и что можно сделаем относительно театра.

Сделай так: в четверг, либо пятницу-субботу позвони по телефону, для чего отправься либо в пассаж, либо на Финляндский вокзал и спроси сперва финляндскую переговорную станцию, а когда дадут, то дачу Л. Андреева. Звони часов в 11–12 или в пять. Тогда уговоримся о поезде, к которому я вышлю лошадь.

Значит до скорого свидания, буду очень рад повидаться. И крепко жму руку! Крепко!..

И конверт я жарю на машинке.

29 июля.

<Ваммельсу. 8/21 августа 1911 г.>

Ах, Надечка, – какая вышла прискорбная чепуха. Я именно хотел по душам поговорить с тобой, так, как в письмах нельзя. Так сказать, не письмом, а губами. Переписка наша всегда по воле судьбы будет официальна, а разговор – нет, ты сама знаешь. И сейчас я пишу сравнительно свободно только потому, что сейчас во всем огромном доме моем – я один. Ты чувствуешь это и ты можешь понять, какая вышла трагическая чепуха?

Понимаешь: мы все, семья, живем в шхерах, за Гельсингфорсом, а дома, в Райволе, ремонт. И вот как раз на эти несколько дней я один (мамы[17] не считаю) приехал домой в Райвола. Понимаешь? А завтра еду в шхеры и дома будет пусто до 15 сентября, когда вернемся все. Понимаешь: если бы ты приехала в эти дни, мы были бы одни и говорили бы сто верст и так душевно, как ангелы на небеси.

Ну и судьба. Я так обозлился, когда получил последнее твое письмо, что готов был кусаться. Теперь дело пропащее. Конечно, в сентябре мы можем свидеться в Петер<бурге> или здесь, но это будет, дитя мое, – полуофициозно, муторно и помпезно.

Даже и писать не хочется, как подумаю, что вместо этой старой расхлябанной машинки, на которой я стучу с ненавистью, – могла бы находиться ты.

Если хочешь писать мне не все, то пиши по-прежнему прямо на мое имя; если же все – то по адресу: Петербург, Поварской пер. 10, Николаю Никол<аевичу> Михайлову, для Л. Н. А.

Ах, Надечка.

8 августа

Адрес: Заказное. Москва. Пречистенка, д. 38, кв. 1.

Надежде Александровне Чукмалдиной.

Наденька! Я потому молчу, что отношение мое к тебе все утыкано противоречиями. То я совсем не думаю о тебе, то чувствую дружбу – а то очень много думаю, больше, чем полагается для истинного христианина, злюсь от глупого желания тебя обнять. Всю жизнь мы живем с тобою в какой-то неправде. Когда прежде мы жили отдельно, и ты отвратительно вышла замуж – это была неправда. Потом, очень недолго, мы пробовали жить вместе и близко – опять вышла неправда. Говоря по правде, мы ужасно сглупили: поторопились увидеться и все прочее. Получился диссонанс и кривизна, сон отравил действительность – хотя и не убил ее. Теперь мы опять живем отдельно и друг другу чуждо – и опять неправда. Да, я хочу увидеться с тобою, и это ничего не стоит сделать… но как увидеться?

Скажи мне, Надя, когда мы виделись с тобой в Орле – ты любила меня немного? И вообще любишь ты меня (о Господи, немного!), или это я один чувствую неправду, а ты великолепно наладилась, стала равнодушна, спокойна, ничего антихристианского не хочешь?

Меня взлохматило то, что ты тогда в августе не приехала сюда – я обозлился. Потом ты написала два кислых дружеских письма – очень мне нужна твоя дружба! И вот что скажу тебе, Надя: или лучше нам с тобою совсем не видаться, или?!

Вот ты и ответь мне, Надюшечка, беленькие зубки, которые мне отчаянно хочется поцеловать – ответь, а я подожду ответа. У тебя умная и хитрая голова: ты можешь пока ответить мне только принципиально. Тогда я приеду – тоже принципиально. А пока буду молчать, злиться и ждать и думать о жестокой бессмыслице наших отношений.

Подумай, Надя: наступит время, и мы оба умрем, и из нас вырастет лопух[18], и никому не будет дела до этих двух покойников под крестами: падали они или не падали. А еще до смерти наступит худшее: старость, холод, бесплодное и одинокое сожаление. Вот тебе сказочка, сочинил сейчас для нас с тобою[19]. Была белочка с беленькими зубками, смеялась потешно, и послал Бог белочке орешек – кушай, белочка! А белочка была благоразумна и говорит: сейчас скушаю, а что потом будет? Нет, лучше спрячу я орешек до черного дня. Спрятала орешек и только любуется им по воскресеньям. Но вот наступил и черный день, вынула белочка орешек с упованием – а разгрызть-то и нечем!

Если это и не мудро, то достаточно выразительно. До свидания, Надечка моя милая – целую тебя принципиально, очень крепко, очень безнравственно, очень мудро и очень, очень безнадежно. Ответь мне по совести.

Тебя не шокирует ремингтон? – уж очень я привык к нему. Но все равно – и чернилом целую тебя.

<Ваммельсу. 16 апреля 1912 г.>

У меня болен Саввка[20], любимый человечек. Сообщи точно хотя бы телеграммой, когда будешь в СПБ, – если Саввке станет лучше, я приеду. Хочу видеться.

Напиши, где остановишься.

Адрес: Заказное. Москва. Надежде Александровне Чукмалдиной. Мертвый пер. Д<ом> 30.

[21]

Надя! Я написал Незлобину[22]. Хотя он сам должен написать тебе. Ты не стесняйся напоминать.

Не писал так долго потому, что и сам болел, и в доме болеют. Сейчас я в СПБ, так как у Саввки дифтерит. Дело идет на улучшение…

Письмо и конверт дезинфицированы сулемой.

Жму руку.

[23]

Привет!

Л.

Roma, 17 gennaio 1913

Адрес: Пречистенка, Мертвый пер. Надежде Александровне Чукмалдиной. Собств<енный> дом.

<31 марта 1915 г>

Милая моя Надечка! Я сейчас жестоко простужен, с какими-то осложнениями, сердце плохо работает. Как только поправлюсь хоть немного, напишу обстоятельное письмо Коршу[24] – и тебе. Хорошо, что ты ко мне обратилась, хотя в практическом отношении мое знаменитое имя имеет больше блеска, нежели силы. В этом даже неловко сознаваться, но это так.

Во всяком разе, буду стараться. А пока жму руку.

Милая моя Надечка! Посылаю тебе копию письма моего к Коршу, отправленного нынче, одновременно с этим. Тебе надо будет дня через два зайти к нему с прилагаемой карточкой, авось что и выйдет[25]. Если покажется, что я написал ему нехорошо, не сердись – ей-Богу, я лучше не умею. И то, когда писал, выражение у меня было, как у головы сахару – сладкое и к хвосту острое. О результатах сообщи. Если ветхий Адам откажет, пущусь в тяжкие и буду просить самого Немировича-Данченку, докажу, что ты Х<удожестве>иному необходима, как и мне. Весной я буду много говорить с Данченкой и с ним вообще я могу просто.

Что за чертова у тебя судьба! Это тебя Бог карает, что тогда на Пречистенском бульваре ты отказалась быть моей женой – до сих пор не могу помириться с этой твоей глупостью! Ибо и я своею жизнью отнюдь похвастаться не могу, и с каждым днем становится она все тяжелее. Но ни писать, ни говорить об этом не хочется: свою глупость надо есть втихомолку, как краденые конфекты.

Мерзко то, дружок мой отдаленный, что здоровье у меня, как у поросенка с хреном, и особенно этот год. Отчасти, конечно, и волнения войны (между прочим, очень боюсь за брата Андрюшу[26], хорошего малого, в которого все время стреляют) и главное – в самой середке нет этакого стержня, порою даже нет желания быть здоровым и бороться с подкрадывающейся смертью. Ты будешь плакать, Надечка, если я умру? Но это во всяком разе будет не так скоро, и мы еще повидаемся.

От последней встречи у меня осталось ужасное впечатление, которого я ничем закусить не могу, разве только новой встречей при более нормальных условиях. Одно утешение: что ты женщина умная – вероятно, умнее меня.

Сейчас почти внезапно разболелась голова, как окаянная. Она уже второй день болит, но теперь перешло всякие границы. Поневоле бросаю письмо. И вот так почти весь год! А работать надо, а неугасающая молодость зовет к удовольствиям, а весна на дворе, и скворцы возглашают свободу отношений – чтобы черт все это побрал!

Целую тебя.

Копия[27]

Многоуважаемый Федор Адамович!

Решаюсь Вас побеспокоить и усердно прошу за артистку Надежду Александровну Чукмалдину, мою давнишнюю хорошую знакомую и талантливого человека: нельзя ли принять ее в Вашу труппу на место ушедшей Виндинг[28], на роли которой она как раз пригодна? Подробности о ней Вы можете узнать у Юрия П. Солонина[29], а я со своей стороны искренне заверяю Вас, что для театра она будет полезна. Это человек не только очень талантливый; но и умный, но которому в жизни не повезло – ведь это частенько бывает. Молодость и лучшие годы для работы ушли на семейные несчастья и стремления выбиться из своего круга, а потом конкуренция и прочее… Вы сами это знаете. Я знал ее еще подростком; теперь ей года 32, что ли, но в одной из своих пиес я предназначал ей роль гимназистки. (В пиесе «Младость»[30], которую я все никак не соберусь отделать окончательно для сцены и никуда не даю.)

Будьте другом, поговорите с нею сами, и при Вашей опытности и без моих слов – что она готова идти на меньший оклад, нежели Виндинг. А я со своей стороны приложу все усилия тому – как человек благородный – чтобы и на ближайший сезон не оставить Ваш театр без моей пиесы; кстати же, «Гаудеамус»[31] идет у Вас так хорошо (об этом пишет мне и Чукмалдина), что и для меня постановка у Вас является настоящим удовольствием.

Три года я уже не был в Москве, просто даже стыдно; на будущий год буду непременно и сам погляжу на старого студента.

<21 мая 1915 г.>

Надечка, дружочек мой милый, скоро увидимся. Я отправляюсь с Голоушевым[32] вояжировать и 5-6-го буду в Москве, дня на четыре. И по меньшей мере один цельный день хочу провести с тобой. Ладно? И как мне известить тебя, твой телефон? Где остановлюсь, еще не знаю твердо, вероятно, по обычаю в Лоскутной[33]. И очень мне хочется видеть тебя. Ах, Надечка!

Не писал тебе потому, что снова был болен, не владел рукою, но это пустяки: главное, тяжкое было настроение, при котором хотелось только молчать, быть невидимым и неслышимым. Мало-мало придавило меня к земле. С тобою буду смеяться.

Сегодня пишу Коршу[34] и формально обещаю ему дать «Младость». Он писал мне о тебе, говорит, что ты ему понравилась и вы поладили «с двух слов». Хитрая он бестия!

Можно тебя пока поцеловать? Дружочек, напиши мне твой телефон, я еще успею получить. А писать трудно, еще болит рука.

<13 октября 1915 г.>

Откуда ты взяла, что сержусь? Молчание – не моя система. Когда я сержусь, я тотчас же и ругаюсь, кричу и безобразничаю, но не молчу. Молчал же потому, что занят анафемски, как портной под Пасху.

А Коршу поспешил написать[35], чтобы он на тебя не сердился – видишь, какой я дипломат! Теперь молись Творцу, чтобы Адамычу пришлась по душе пиеса, а то он тебя съест, за мое здоровье живьем проглотит. В «Младости» есть ролька для тебя, приятна, можно выдвинуть.

В Москве буду 18-го, остановлюсь у Добровых[36]. Позвони. А это хорошо, что я так надуваю с своим приездом: теперь меня ждут и клянут, как Наполеона, получается торжественный въезд, и извощика возьму на белой кляче.

Жму руку и очень сочувствую твоему нездоровью, ибо сам трещу головою. Скверно!

13 октября.

Для стиля и от важности фамилию штемпелюю.

Надюшечка! Это верно, что телефон испорчен и что я по-прежнему верчусь белкой. Как только телефошка выздоровеет, буду звонить актерочке.

«Тота»[37] посылаю, но только, будь друг, пришли его обратно завтра утром, нужен. Певцов[38] был отвратителен и оскорбителен.

Мои compliment… Signora![39]

Не пишу «S», спешу.

Адрес: Надежде Александровне Чукмалдиной.

<2 апреля 1916 г.>

Наденька, лукавая женщина! Твой друг, Леонид, болен и уже два месяца в больнице[40]. Сто болезней. Совсем плох стал малый – тебе его жаль? Мне нет, я не люблю больных и кислых. Он очень изменился, как-то повыцвел, поскучнел; прежде я часами мог болтать с ним без скуки – теперь через полчаса хочется от него бежать. Ноет, жалуется на какие-то головные боли, раздражителен и даже груб. Во что превратился человек!

И внешне он сильно изменился. Помнишь, каким щеголем разгуливал он по Садовой, поджидая Антонову – теперь это страшно толстый, обрюзгший человек, наполовину седой, наполовину лысый, одетый неряшливо и даже грязно, в очках.

На Страстной он уезжает домой. Спросил я его о тебе – оказывается, совсем не помнит, переспрашивал фамилию. Но про Антонову говорил с удовольствием и даже глупо хохотал, вспомнив какое-то Нарышкино. Несомненные явления маразма и старческого слабоумия. Как я убедился, все знакомые его презирают и избегают встреч с ним, но он этого, кажется, не замечает.

Напиши ему два слова, старому дураку это будет приятно, обрадуется.

1

Фатов Н. Н. Молодые годы Леонида Андреева. М. 1924. С. 88.

2

С 25 января по 22 марта 1901 г. Л. Андреев находился на лечении от неврастении в клинике профессора Московского университета М. П. Черинова на Девичьем поле. В клинике Андреев продолжал писать фельетоны для газеты «Курьер», в которой в 1897 г. он начал работу как судебный репортер, закончил имеющий биографическую подоплеку рассказ «Ложь» (последняя редакция) и один из лучших своих рассказов «Жили-были».

3

Настоящему письму предшествовало другое, нам неизвестное, посланное из Ваммельсу в июле 1910 г. У Т. А. Фохт хранился конверт от этого письма, на котором рукой Андреева написан адрес: «Заказное. Рига. Бильдерингсгоф. Большой проспект, пансион Фрэй. Надежде Александровне Чукмалдиной».

4

Неточная цитата из цыганского романса Оскара М. Де-Бове на слова Н. Н. Белова (1901).

5

Нарышкино – станция на Рижско-Орловской железной дороге, где Антоновы снимали дачу. В Нарышкино Андреев-гимназист со знакомыми ездил на прогулки. 15 сентября 1895 г. в письме к двоюродной сестре С. Д. Пановой он спрашивал: «Помнишь Нарышкино? <…> К<а>к все это мило, к<а>к далеко и какая грустная вещь – жизнь эта треклятая» (Фатов Н. Н. Молодые годы Леонида Андреева. М. 1924. С. 96).