Жизнь Горбачева

«Это наши слёзы отлились…»

Наступил удивительный 1956-й год.

Многим разорвал сознание доклад Хрущёва на ХХ съезде.

Доклад стал для страны шоком. Людям, родившимся после 1990 года, не понять, почему этот доклад стал рубежным в истории – сегодня невозможно удивить публику каким-либо документом. А в истории немного подобных документов. Принципы Мартина Лютера, например. Или публицистический всплеск, который дал толчок Великой американской революции. Подобным документом и стал доклад Хрущёва.

От доклада Хрущёва партийные работники впали в растерянность. По сути КПСС представляла собой организационную пирамиду, и на каждом уровне – от райкома и до ЦК – сидел и проводил жёсткую политику свой мини-Сталин. Доклад Хрущёва если и не ниспровергал Сталина, но взваливал на него ответственность за репрессии. Доклад пошатнул пирамиду власти.

Был такой роман «Секретарь обкома», написал его писатель Кочетов. Главный герой первый секретарь обкома Денисов. Его переживания по поводу доклада Хрущёва в романе представлены так:

«Никогда не забудет София Павловна тех дней, когда вернулся Василий Антонович с Двадцатого съезда партии, на котором остро критиковали культ Сталина и последствия этого культа. Он рассказал ей всё, и они вместе всё заново переживали. Несколько недель они чувствовали себя больными, как будто от сердца каждого из них был отхвачен большой, очень важный, живой, пульсирующий кровью ломоть.

„Соня, Соня, – рычал он, страдая, – вся жизнь наша прошла с Ним, не мыслилась без Него, думалось: мы-то умрём, а Он все будет жить и жить. Ведь мы в Нём любили Ленина. Помнишь, как Он учил любить Ленина, помнишь 'Вопросы ленинизма'?“

Они доставали „Вопросы ленинизма“ и вновь перечитывали вдохновенные главы об Ильиче. „Соня, Соня, – говорил он, – ведь в Нём мы любили партию, нашу родную партию, которая вырастила нас с тобой, выучила, вооружила такой идеей, от которой жизнь трижды содержательней, осмысленней стала. Соня!..“»

Душераздирающая сцена. Но вряд ли в реальности были такие переживания. Да, потрясения были, и у многих глубокие. Так же, как и после смерти Сталина. Казалось, что небо упало на землю, что скорбь по усопшему вождю будет длиться десятилетиями. Но великое общенародное горе быстро испарилось. Жизнь есть жизнь.

Доклад повлиял на людей думающих, ищущих истину. Александр Николаевич Яковлев слушал доклад в зале съезда, вспоминает: «Я по характеру импульсивен, а то, что услышал от Хрущёва, звучало как призыв к совести. Дальше нельзя жить по-старому».

Для М. С. доклад откровение, открытие, но не оглушающее. Всё же в семье были пострадавшие от режима. И в семье Р. М. тоже репрессированные. Кстати, позже именно этим обстоятельством некоторые борзые аналитики будут объяснять, почему М. С. решился на реформы – будто бы это его месть Сталину за несправедливость по отношению к деду. Сложно сказать.

Нужна была разъяснительная работа по итогам ХХ съезда. М. С. послали в Ново-Александровский район. Секретарь райкома партии предупредил: «Откровенно скажу, осуждения культа личности народ не принимает». Ну, это известная поговорка: народ принимает… народ не принимает… А народ – это не единое целое даже в сталинские времена.

Что ж, были такие: не верим! И не верили яростно, зло: этого не было и не могло быть! С подобным убеждением они и умерли, на них не воздействует ни логика, ни факты. Молодые склонны ниспровергать авторитеты – они поддержали порыв Хрущёва. И поддержали люди более или менее образованные. Но самая большая группа вот с каким мыслями: да это было, но зачем обнародовать? Зачем выносить сор из избы, зачем будоражить народ? Есть в подобной позиции смысл. Да к тому же в народе извечное недоверие к начальству. И недоверие это переходило нередко в мстительность: так им и надо! Начальники нас гнобили, так что за дело Сталин их стрелял. Одна доярка сказала: «Это наши слёзы отлились всем тем, кто насильно загонял в колхозы и вообще притеснял народ».

Трагедия масштабная. Не все осознали смысл доклада, по-своему его толковали. Не только доярка, но и М. С. не понимали, что ХХ съезд перепахал не только историю страны, но историю коммунистического движения. Открылись бездны бесчеловечности, злодейства. Это заставляло людей плакать.

М. С. приходит к выводам: «Я понял, что нужны не публичные речи, а откровенные дружеские беседы. Свои наблюдения и предложения после этой командировки передал в крайком партии, и они вызвали интерес. Казалось, всё прошло сносно. Но удовлетворения я не почувствовал. У меня самого вопросов только прибавилось, многие из них оставались без ответа. И я понял, что одной из главных причин этого является сам доклад Хрущёва. Он носил не аналитический, не рассуждающий, а сугубо личностный, эмоционально-обличающий характер. Не доказывал, а бил по нервам. Сводил причины многих сложнейших политических, социально-экономических, социально-психологических процессов к дурным чертам личности самого вождя. Надо было идти по пути более глубокого анализа. Но, увы…»

Но, увы! У М. С. появится возможность пойти по пути более глубокого анализа – и что из этого вышло?

Комсомол отвечал: «Есть!»

Год в крайкоме комсомола пролетел как один день.

М. С. показал себя активным, работящим. В командировки ездил охотно. В Ставрополе обрёл круг знакомых. Он не то, чтобы был компанейским, своим в доску парнем, но вызывал доверие открытостью, отзывчивостью. Не был М. С. шаблонным, картонным. Когда выступал, то употреблял проверенные идеологические конструкции, но умел он их подать человечно, доходчиво, так искренне, что ему верили. Начальство партийное это приметило.

Выделялся М. С. среди других комсомольских работников, через год его поставили первым секретарём Ставропольского горкома комсомола. Это резкий скачок по карьерной лестнице. Он даже проскочил обязательную ступеньку – заведующий отделом крайкома.

Первый секретарь горкома ВЛКСМ. Это власть. Невеликая, признаем, власть.

Под его началом в горкоме около двух десятков человек, а в Ставрополе тысяч 20 комсомольцев. М. С. понимал: надо чем-то выделиться. Что-то эдакое придумать – деловое и звонкое. Он энергичен, креативен. Да и не по его характеру ограничиваться установленными рамками.

Придумал ученические производственные бригады в средних школах города. Выращивать цыплят. Звучит красиво. А на деле? Не хотели подростки после уроков ещё и с цыплятами возиться. Поработают дня два-три – разбегаются. Горком комсомола примет грозное постановление – не помогает. Да и что за глупость – взваливать на детей сложное дело.

Родилась другая идея: шефство над утками. В молодёжной газете звонкий лозунг: «Комсомолец! Что ты сделал за сутки для утки?». И тут М. С. проявил себя специалистом. Встретился с комсомолками, которые занимались курами и утками. Типичный отчёт молодой птичницы звучал приблизительно так: «Нас в звене пять человек. Мы вырастили три тысячи взрослых кур и пять тысяч молодняка. За прошедшие четыре месяца получили по 54 яйца на несушку. Имеем годовое обязательство получить по 140 яиц». Первый секретарь горкома интересуется, как и чем кормят. Комсомолка, запинаясь от волнения, докладывает. М. С. комментирует: «Вы даёте слишком много сухого зерна. Может, лучше давать пророщенное? Передовые птичницы обычно утром дают пророщенное. Потом мешанку. Потом дрожжевые корма, а на ночь дают сухое зерно».

Вот она типичная черта комсомольского и партийного работника – учить. Они, аппаратчики, во всём разбирались: как уток кормить, сколько удобрений в землю сыпать, как проводить зимовку скота… М. С., правда, ещё в комсомоле, но уже примеряет на себя мундир учителя жизни.

А с утками не получилось. По элементарной причине: не хватало кормов. А тех уток, которых вырастили, не было возможности перерабатывать, а живых торговля не брала.

Было тогда поветрие – дискуссионные клубы. Опять же веяние времени. При Сталине такое и вообразить было невозможно – дискуссии. Новшество неслыханное. Сегодня это кажется наивным: ну, собрались молодые поспорить. Сейчас в интернете такие дискуссии разворачиваются, да с таким пылом и жаром! А тогда просто собраться и поговорить на волнующую тему казалось прорывом в другую галактику. А уж темы какие наивные! Иногда даже кажутся детскими. Дискуссия о физиках и лириках, дискуссия о ветке сирени в космосе. О ветке сирени писатель Кассиль завёл дискуссию: «Некоторая часть молодежи, да и не только молодежи, стала доказывать, что в наше сугубо деловое время», в век атома искусство уже не может играть той роли, какую оно играло в прежние времена. Естественно, что это вызвало решительные возражения большей части нашей молодежи, которая почти единодушно присоединилась к тому мнению, что в межпланетном полёте космонавту будет нужна и ветка сирени». И такие споры взметнулись об этой сирени! Почитаешь сегодня – слюняво как-то, по-детски. А тогда всерьёз спорили.

Вроде бы никакого смысла у этих дискуссий не было. Кроме одного: люди выходили за рамки того, чтобы было определено идеологией. Началось, понятно, с Москвы, а потом распространилось по всей стране. И в Ставрополе появился городской дискуссионный клуб – М. С. приложил к этому руку. Тема первого диспута расплывчатая, безобидная: «Поговорим о вкусах» – видимо в пику известной максиме «О вкусах не спорят». Желающих подискутировать пригласили в Дом учителя.

Первая дискуссия прошла живо, хотя поначалу собравшихся пробирала скованность. Но разошлись – заспорили живо, задиристо, порой не жалея голосовых связок. Затем последовали вторая дискуссия, третья… Вроде бы что тут особенного – люди просто говорили. Но и как это много для того времени – высказаться, а то и выкричаться. В зале народу битком, сидели в проходах, на ступеньках. Кому не хватило места в гардеробе, держали пальто на руках.

Реакция определённого сорта публики последовала незамедлительно. Секретарю горкома партии стали звонить бдительные граждане: «В самом центре… Какая-то дискуссия… Явно буржуазная провокация!» Но горком партии позволил молодёжи порезвиться…

М. С. председательствовал на всех заседаниях клуба. Иногда приходилось брать вожжи в свои руки. Разгорелся, скажем, спор о культуре. Затрагивались разные аспекты проблемы. И молодой парень, ужасно волнуясь, стал говорить о культуре при социализме. О том, что культура – это прежде всего сам человек со всей его многовековой историей, а при социализме её сводят лишь к одной форме – к идеологии. И то, что молодым вбивают в головы, искажает само понятие культуры. Понятно, таким взглядам надо дать твёрдый идеологический отпор – М. С. берёт слово, говорит веско: именно социализм унаследовал и воспринял всё богатство духовного наследия человечества, только он открыл дорогу к культуре миллионам. Тут и другие вступили, привели неразумному пропасть аргументов о благотворности социализма для культуры.

Оппонент разбит в пух и прах. Но у М. С. возникло нечто вроде испуга: а не прикроют ли клуб? Вполне могли: дискутировать было позволено в ясно очерченных рамках, и малейшее сомнение в ценностях социализма не допускалось. К тому же верха были напуганы событиями в Венгрии, где восстание началось с дискуссий в клубе Петефи, который тоже был организован комсомолом – венгерским, разумеется. Члены клуба активно участвовали в подготовке в Венгрии революционных событий октября 1956 года.

Игорь Дедков вспоминает о том времени: «Духовная атмосфера, в которой прошла юность – моя, нашего поколения – была бедной, однородной, способствующей бедному, сжатому мышлению в узком диапазоне. Вырваться за пределы этой навязанной обстановки было можно через библиотеку, но это было индивидуальным актом. Обстановка к этому старалась не побуждать». Это он о жизни в Костроме. Ставрополь почти ничем не отличался от Костромы – такая же провинциальная ограниченная действительность.

Для думающей молодёжи города клуб стал притягательным местом встреч. Стали устраивать подобные дискуссии в студенческих, в заводских коллективах. Расширялся круг тем. Но клуб – это для образованной части молодёжи. А она составляла меньшинство. Ну, сколько собиралось поспорить – сотни три, а молодёжи в городе – десятки тысяч. Их тоже надо привлекать в общественной деятельности. М. С. предложил создать Оперативный комсомольский отряд – ОКО. Родилась эта идея не только потому, что искали способ реализовать энергию комсомольцев. Одна из проблем тогдашнего Ставрополя – безработица. Молодые болтались без дела, а это порождало пьянство, хулиганство, преступность. Милиция была бессильна. Горком сформировал оперативный отряд – дисциплинированный, смелый, решительный, принимали в него только добровольно. Был штаб. Милиция выделила специальную машину. Если где-то возникало что-то тревожное, отряд моментально вылетал на место происшествия. Эффект был потрясающий. ОКО завоевал авторитет, вырос с 30 до 130 человек, добровольцев принимали по строгому отбору.

Но очень скоро убедились: не всё так просто. Под видом оперативного отряда в городе стали действовать уголовники, грабители. Участились случаи, когда и члены ОКО, почувствовав вкус к силовым методам, применяли физические способы воздействия на нарушителей порядка. Пришлось усилить контроль за ОКО, при каждой группе милиционер.

Но надо было решить основную проблему безделья молодых в Ставрополе – найти им работу. Официально в СССР безработицы не существовало, а в Ставрополе была и заметная. Некуда устроиться. А если брали на работу, то за взятку. Да к тому же предприятия, которые в городе – мясоперерабатывающий завод, молочный, кожевенный – не вдохновляли молодых, труд на них ручной, перспектив никаких. Горком комсомола создал нечто вроде «биржи труда». На учёт взяты все рабочие места в городе. М. С. звонил директорам предприятий: возьмите молодых!

Понял: нужно строить в городе современные предприятия… Но не горкому ВЛКСМ это решать.

Стали настоящей семьёй

Происходили перемены и в личной жизни.

5 января 1957 года Р. М. исполнилось 25 лет, а 6 января родилась дочь Ирина. Дочь – и радость, и переживание. Р. М. во время учёбы в университете болела ревматизмом. Тогда она забеременела. Врачи сказали: нет гарантии, что выживет при родах. Сделали аборт. И спустя почти пять лет – новая беременность. Врачи советовали не рожать.

Но М. С. и Р. М. решились.

И родилось счастье! Теперь их трое – полноценная семья.

Начальник краевого управления КГБ Нордман запомнил Горбачёвых такими: «Семья была скромной. Дочь Ирина – умная, красивая девочка, Раиса Максимовна – скромный преподаватель сельхозинститута. Жили они без излишеств. Даже дачи – обычного финского домика – не имели. По выходным выезжали на природу. Ходили пешком по двадцать и более километров. Бражничать не любили. По праздникам собирались у друзей. По очереди».

А жили всё там же – в съёмной комнате. И всё та же обуза быта: топить печь, за водой – к колонке на перекрёстке, туалет понятно где. Магазинов поблизости нет-за любой мелочью иди в центр города.

Получили жильё. Две комнаты в коммуналке, кроме них ещё восемь семей. Кухня общая. Водопровод. И тёплый туалет! Соседи – из всех слоёв общества: газосварщик, отставной полковник, механик швейной фабрики, алкоголик, четыре женщины-одиночки. Было всё: раздражение, раздражение от тесноты, неустроенности, но при этом и искренняя взаимопомощь, коллективизм. Дружили, ссорились, выясняли отношения, мирились, вместе отмечали дни рождения, праздники, женщины на кухне сплетничали, мужики вечерами стучали в домино. М. С. домино не любил.

Жизнь у Горбачёвых скудная: донашивали вещи, приобретённые ещё в студенческие годы.

В Ставрополе М. С. и Р. М. стали семьёй. Настоящей. Нет секретов друг от друга. У них вошло в привычку: обсуждать вечером всё, что произошло за день. Для М. С. было ценно мнение Р. М. по любому поводу.

Ирина вспоминает о детстве: «Родители вели себя сдержанно, без внешнего проявления любви. Но было вот что: взаимопроникновение. Это когда папа приезжает с работы, и вся семья слушает про всех овец и про то, где что сгорело и куда он ездил и с кем говорил… Мама вернулась с кафедры и начинается: такой студент, сякой студент… И я – про себя… Жили одной жизнью. Помню постоянную тишину в доме. Все – в книгах. И я параллельно родителям – тоже. В четыре года начала читать. Специально никто не учил. Что-то спрашивала, какие-то буквы объясняли. У нас была огромная библиотека, и я как приковалась к ней в четыре года, так и читала беспрерывно безумное количество книг».

Много позже ему зададут вопрос: «Михаил Сергеевич, а чувство любви всегда было сильное?». И он ответит: «Всегда. Сначала была молодая страсть, потом добавились сотрудничество, дружба, когда мы друг другу могли сказать всё. Мы оказались единомышленники во взглядах на жизнь. Раиса Максимовна очень чистоплотный человек. И в личном, и в общем. Она не может, например, чтобы больше трёх дней кому-то долг не отдать. Я попросил поехать купить лекарство – она тут же: а деньги отдал? Человек даже в мелочах обязательный. Мы переехали со Ставрополья в Москву и расставляли библиотеку – часть книг взяли, остальное раздали в школы, – и вдруг я папку старую нахожу: а это старье зачем притащила? Она говорит: это самая важная папка – все квитанции, которые платила за свои заказы, когда ты стал секретарём. И хранила их! Поразительно!»

Р. М. подготовила диссертацию по социологии деревни. Сегодня почитаешь этот труд – утомляют бесконечные ссылки на Ленина, на партийные документы. Глубина исследования – микроскопическая. Собирала материал добросовестно, как и всё, что она делала. С умилением принято вспоминать, что, когда собирала материал для диссертации, исходила по грязи ставропольские деревни. Ну, а как же иначе? Так и должно быть. Много тогда пеклось подобных диссертаций, польза от которых если и была, но только их авторам – кандидат наук! В советские времена это звание было весомо.

Странно, но ни у М. С. в воспоминаниях, ни у Р. М. в её книге «Я надеюсь…» ни строчки о том, бывали ли они, когда жили в Ставрополе, в его родном селе Привольное – оно ж не так и далеко от краевого центра. Близкий друг дома Горбачёвых писатель Георгий Пряхин, описывая кабинет Генерального секретаря, подробно останавливается на портрете его отца. О матери ни слова. И похоже, что карточки Марии Пантелеевны не было в кабинете. Иначе бы наблюдательный писатель упомянул об этом.

Невообразимый факт: М. С. не полетел в Привольное на восьмидесятилетие матери! Очень это всё странно. Будто только отец существовал в его жизни. Хотя и такое скажет: «Меня в отце всегда восхищало его отношение к матери. Нет, оно было не каким-то внешне броским, тем более изысканным, а наоборот – сдержанным, простым и тёплым. Не показным, а сердечным. Из любой поездки он всегда привозил ей подарки. Отец сразу принял близко Раю и всегда радовался встречам с ней. И уж очень его интересовали Раины занятия философией. По-моему, само слово „философия“ производило на него магическое воздействие. Отец и мать были рады рождению внучки Ирины, и она не одно лето провела у них. Ирине нравилось ездить на двуколке по полям, косить сено, ночевать в степи».

М. С. пишет в воспоминаниях, что отец привозил им в Ставрополь деревенские продукты. Отец и сын подолгу беседовали о сельских делах, о событиях в крае, в мире. Изредка, по большим религиозным праздникам, гостевала у них бабушка Василиса – в Привольном церкви не было. Жаловалась на здоровье, на невнимание к ней родных, сердилась, что не крестили дочь. Привязалась бабушка к Раисе Максимовне, к правнучке Иринке и каждый раз, отправляясь в церковь, ласково приговаривала: «Помолюсь за всех троих, чтобы Бог простил вас – безбожников». Только через несколько лет М. С. и Р. М. узнали, что в каникулы, когда Иринку отвезли в Привольное, тайно от них крестили.

То есть, отец навещал их, бабушка бывала, а мать, получается, не приезжала к ним в Ставрополь? Единственное, что он упоминает в воспоминаниях о матери, это когда Р. М. послали на переподготовку в Киев: «…дочку отвезли на несколько месяцев к бабушке Марии в Привольное».

Помощник М. С. Болдин описывает его поездку, когда тот стал большим начальником – секретарём ЦК КПСС, в родные края – в Ставрополье:

«Во время посещения Горбачёвым края он решил завернуть к матери… Дом её был небольшим, но ухоженным, аккуратно оштукатуренным и покрашенным. Обустроен был и участок: заасфальтированные дорожки, добротные хозяйственные постройки. К приезду гостей в доме готовился ужин, на который были приглашены несколько человек – родные и близкие, секретарь райкома партии, похожий на Горбачёва до такой степени, что можно было их спутать…

Это был ужин-ритуал. Приготовлены любимые крестьянские блюда, простые, но вкусные.

Подняли по рюмке водки, в том числе и Мария Пантелеевна, в которой чувствовалось ещё крепкое здоровье и сила, проглядывали следы былой красоты.

Дом, в котором мы ужинали, был построен недавно. Горбачёв вырос в другой, уже развалившейся хате. Но чувствовалось, что эта земля – гнездовье Горбачёвых, их родственников и родственников их родственников. Из этих поездок, посещения дома, рассказов Горбачёва и Раисы Максимовны, многих ставропольцев у меня складывалась полная картина быта и нравов семьи, радостей и трагизма».

Что за радости, что за трагизм – Болдин не раскрывает подробностей.

Много позже разыграется престранная история с домом Горбачёвых. М. С. отодвинут от всех должностей – уже не генсек, не президент, а перемены в судьбе самым печальным образом отразились на жизни его матери. Местные власти перестали проявлять прежнюю заботу о Марии Пантелеевне. К сыну она ехать не желала: отношения её с Р. М. были напряжённые, неприязненные. В конце 80-х годов Мария Пантелеевна серьёзно заболела, но отказалась лечиться в Москве, не терпела невестку.