Барин-2. Повести и рассказы о любви

Барин-2

Выйду на улицу, солнца нема

Девки молодые свели меня с ума

Выйду на улицу, гляну на село

Девки гуляют, и мне весело

А жизнь барина в своей деревенской усадьбе продолжалась. Ничего нового не происходило уже потому, что никто ни к чему новому не стремился.

Везде невежества убийственный позор.

Не видя слез, не внемля стона,

На пагубу людей избранное судьбой,

Здесь барство дикое, без чувства, без закона,

Присвоило себе насильственной лозой

И труд, и собственность, и время земледельца.

* * *

Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,

Надежд и склонностей в душе питать не смея,

Здесь девы юные цветут

Для прихоти бесчувственной злодея.

Александр Пушкин – «Деревня»

Последнее особенно актуально в жизни деревенского барина. Работа, управление персоналом, ведение хозяйства, отдых, получение удовольствия от жизни. Променять столичных грязных баб, которые достаются всем их желающим, на чистых женщин села, которых никому никогда не подмять под себя. Кроме их господина, конечно же.

Но и только в своей усадьбе сидеть – тоже невозможно. Надо и к соседям приезжать, и в город по делам, и в столицу на приемы, чтобы не забывали меня и наш род.

Рекруты

– Барин, барин, спасите, помогите, – передо мной на коленях стояла и постоянно падала на землю взрослая женщина со слезами на глазах.

– Дуняша, что случилось? Она же даже не может от рыданий слова выговорить.

– Барин, у нее мужа забрали в рекруты сегодня.

Ре́крут (от фр. récruter – набирать войско) – лицо, принятое на военную службу по рекрутской (воинской) повинности или найму. По рекрутскому уставу России имперского периода рекрут получал чин «Солдат» или «Матрос» по выслуге лет.

Ежегодные наборы, которые делились на обычные: 5—7 рекрутов на 1000 душ, усиленные – 7—10 человек и чрезвычайные – свыше 10.

Материал из Википедии – свободной энциклопедии

Да, это должно быть страшно. Такая мобилизация обычно пожизненная. Она только объявлялась официально на 25 лет, но! В среднем забирались в армию с 18-20 лет. 20+25=45. По меркам последней переписи населения 45 лет считался уже стариковским и почти предельным. За 25 лет подрастало новое поколение детей и мужчин, а вычеркнутые из жизни семьи если и приходили назад, то уже дряхлыми и никому не нужными. Они возвращались только для того, чтобы еще раз разочароваться и умереть.

С позиции оставшейся женщины – солдатки – тоже очень даже несладко. У нее чаще всего на момент такого призыва от одного до нескольких маленьких детей, которых поднять и вырастить в одиночку практически невозможно. И выйти замуж при живом муже нельзя. И приютить чужого мужчину без брака нельзя. Или приютиться у него. С родителями жить – не всегда можно. Вот и воют в голос, кричат эти солдатки на призывных пунктах, фактически заживо хороня своих мужей и себя. Даже если его убьют на войне, то пособие, если и дойдет до нее, будет на столько мизерным, что помочь не может.

Растрепанные волосы, засыпанные пылью и землей платье и руки, босые ноги… Она распласталась на дороге передо мной и голосила, голосила, голосила.

– Разговор есть, барин, – из-за спины Евдокия.

Мы отошли в сторону.

– Послушай меня, барин. Если удастся выручить эту женщину, то ты просто богом станешь в своих владениях. Ничего, если кого-то еще не сможешь выручить. Но эту очень надо.

– Я что-то не знаю, Дуня?

– Не знаешь. Она самая влиятельная и умная во всем этом селе. И славу тебе сделает, и людей за тобой всех подпишет. Понимаешь? ВСЕХ!!! И муж ее не последний человек, такой же.

– Что надо для этого?

– Барин. Не пожалей сто рублей, – они к тебе вернутся потом многократно.

– Хорошо, Дуня. Я услышал. Принесешь мне через час-два списки тех, кого у нас забрали в рекруты. И ее мужа первым впиши. Да, а на обед пригласи ко мне их главного начальника в дом, я ему чарку налью своими руками. И ты рядом будешь на всякий случай.

– Договорились, барин.

Женщину на дороге звали Борислава. Дворовые девки забрали ее на задний двор, напоили, накормили, оставили рядом ее подружек. Детки сидели рядом, обняв и прижавшись к ней.

– Добрый день, – в воротах остановилась пароконная коляска, из которой вышел пехотный лейтенант и вскинул руку к фуражке. – Имею честь представиться. Лейтенант Караваев.

– А по имени и по батюшке как Вас величают? – спросил я, подходя к нему в упор.

– А, а по имени Антон Васильевич, – вроде, как и стушевался он.

– Антон Васильевич, давайте по-простому, откушайте у меня в имении. От солнца, палящего, в покоях спрячьтесь. Да рюмашку от меня примите. Как Вы думаете, споемся? Ведь и у Вас «солдат спит, ест, а служба идет»!

– Надо пробовать.

– Вот и проходите. Дуняша, веди нас к столу.

Мы пообедали. Я рассказал, как пожалел его в такую жару, как решил от жары хоть не на долго спрятать… Лейтенант на водку не налегал, больше кушал. Расстегнул ворот мундира, потом вовсе китель снял. Чувствовалось, что ему понравилось так службу нести.

Когда мы развалились в креслах с кофе и ликером, и я выслушал, охая и цокая языком, несколько его бахвальств о его заслугах, начал я издалека разговор.

– Антон Васильевич, а может быть, Вы меня уважите?

– А расскажите, в чем нужда?

– Есть у меня мужички, которых Вы к себе забрали. Но я знаю, что записывать и пересчитывать их сотники только завтра будут. Отдайте их мне, пока не посчитаны?

– Ну, уважаемый хозяин, это же не дело, если боевую мощь государства подрывать!

– И не надо подрывать. Я укажу Вашим молодцам пару селений в стороне от дороги, где мужики давно готовы на подвиги. Вот только не знают, к кому обратиться. Но подскажу только шепотом, чтобы никто не знал, кроме нас двоих. А этих отдайте мне. И пока ваши сотники туда смотаются скопом, да приведут их в часть, мы в баньке с девками попаримся. Как Вам такая перспектива?

– Перспектива, конечно, интересная. Но я не торгую крепостными головами.

– А я и не предлагаю торговать. Вы сделаете богоугодное дело, а я в казну части внесу некоторую сумму, да и вручу Вам для пополнения армейского довольствия. Еще и продуктами сделаю бесплатную поставку.

– Продуктами, говорите? А водкой для моих прапорщиков, чтобы заткнулись и молчали, поставку сделаете.

– Да без проблем. Пару бочонков водки хватит?

– Пару? Бочонков? Водки? – он изумленно смотрел на меня.

– Я бы и больше дал, но нету сейчас больше.

– Хорошо, сколько и кто у вас в списке, – он показал на бумагу у меня в руке. Я протянул ему бумагу, он прочитал. – И чем же Вам так эти черноротые мужики так дороги? Ладно, – и назвал мне цену своей услуги.

Цена меня вполне устроила. Я увидел, как стоящая за его спиной Дуняша облегченно вздохнула. Глядя на шнурок в ее руке, я всё время переговоров боялся, что она накинет этот шнурок на горло лейтенанта. Ну да теперь уже не боялся.

После инструкции его головорезов, – ну такие они у меня вызвали ассоциации, – мы пошли в приготовленную баню. Дуня нагнала туда толпу баб, которые ну чуть ли не языками облизывали Антона Васильевича. Это потом она мне призналась, что туда пришли все жены и сестры рекрутированных мужчин. Антон Васильевич разлегся на кушетке и, похоже, чувствовал себя на вершине Олимпа. Больше пил вино, парился, пару женщин к себе притянул и отлучился с ними в массажный кабинет, потом опять пил вино и парился.

Когда сотники доложили, что всё сделали, то мы уже снова попивали ликеры в гостиной. Антон Васильевич, слегка покачиваясь, дошел до свой пароконной коляски и отбыл в часть.

Я повернулся к Евдокии.

– Все?

– Батюшка наш! Все, все! Я их на заднем дворе спрятала.

– Так зачем прятала?

– А чтобы их бабы крик и вой не подняли опять. Пошли покажу.

Мы прошли на задний двор. На скамейках и на траве сидела группа мужиков. При виде меня они повскакивали, а потом упали передо мной на колени. Молча стояли, только взгляд мой ловили.

– Баста, мужики. Тихонько разошлись по своим дворам и селам. И в течении недели из дома исчезните, поработайте где-то в поле, в лесу… На всякий случай, а то, не ровен час. Ну, сами понимаете, о чем я говорю.

– Понимаем, – словно шуршание мужского шепота пронеслось над группой. – Век тебе жизни, барин! Проси от нас чего хочешь, за тебя в огонь и воду пойдем.

– Идите домой, порадуйте уже своих домашних, и бегом по шалашам, схронам и заимкам.

Мужики расходились, оглядывались на меня, словно не верили, что я сейчас их не верну и не отправлю назад в воинскую часть.

– Что ты за деревеньку назвал лейтенанту, барин? – спросила Дуня после их ухода, когда мы сидели с ней в беседке сада за домом.

– Да так, ты ее знаешь. Это тех «вольных охотников», что вечно у нас всю дичь били без разрешения.

– Браконьеров? – расхохоталась Дуня.

– Да, их самих.

– Ну ты жук, барин. И этих, наконец-то прищучил, и своих вытащил. И как хорошо сделал, что сразу всех вытащил…

– Барин, можно? – из-за нашей спины вышло несколько женщин вместе с той утренней, Бориславой, которая плакала на дороге, и стояли на входе в беседку.

После моего разрешения Борислава шагнула ко мне и упала на колени, запричитала благодарность. Остальные тоже упали на колени и молча крестились.

– Дуня, а что эти грязные побирушки делают в нашем саду? – повернулся я к своей помощнице. – Там баня еще не остыла? Пусть их отведут в баню, они хорошо помоются от ползания по земле, а я после приду проверю, хорошо ли они помыты, – и подмигнул ей с лукавой улыбкой.

Дуняша всё поняла и без намеков. И сама повела баб в баню. Когда она позвала меня туда спустя некоторое время, бабы выстроились передо мной совершенно голые и без всякого стеснения, – как солдаты на плацу.

– Дуня, а не отдать ли их лейтенанту вместо мужей? Вон посмотри, как они хорошо строятся.

Хохот прошел по рядам, да и ряды сразу рассыпались. Бабы кинулись ко мне, аккуратно раздели и на руках понесли в банный зал, положили на мою любимую широкую кушетку лицом вверх. Словно по договоренности одни купали меня, аккуратно водя мылом и мочалками, а другие…

А вот другие по очереди садились своей промежностью на мой член и аккуратно вводили его в себя, делали некоторое время ему массаж своими письками, потом уступали место другим в очереди. Да, такого я, конечно, не ожидал. Дуня тоже смотрела на это действие широко раскрытыми глазами.

Могу сказать, что мне на столько было приятно, что я несколько раз даже кончил. Я уже не вспомню в кого, но мне было ОЧЕНЬ приятно и хорошо. А бабы всё менялись и менялись: мывшие меня вставали в очередь, а из очереди после проведения массажных процедур уходили в число мойщиц. Просто конвейер какой-то.

В конечно итоге я заснул. Или от мягких моющих прикосновений, или от непрерывного убаюкивающего покачивания меня их письками, или истощения от нескольких кончаний. Я не знаю. Когда я проснулся. Рядом сидел только Дуняша.

– Проснулись? Вот и хорошо. Заездили толпой, козы е**чие, – она протянула мне кружку с прохладным какао. – Я приказала топить в бане до момента, когда Вы проснетесь, барин. Потому и не замерз. И подушку принести сказала.

– Дуня, мне это не приснилось?

– Нет, это всё, – она обвела рукой баню. – Не приснилось. И это только начало. Они теперь будут к тебе ходить по одной или по двое, пока сам не выгонишь или пока не забеременеют. И не волнуйся, – мужья это знают и согласны. И сами хотят, чтобы в доме от тебя было дитя. А как они еще могут тебя отблагодарить, что столько семей спас? Они люди простые…

Дуня говорила, говорила, говорила. Повторялась в чем-то и снова говорила без конца. Наконец-то я понял.

– Дуняша, ты не ревнуй меня. Ты всегда останешься для меня той Евдокией, которая всегда со мной и за меня. От которой у нас растет в Питере дочь. Ты хозяйка нашего большого хозяйства и моя личная хозяйка. А что и кто там будет рядом со мной, – так это же не вместо тебя. Это как мебель, которая нас окружает, сменяется, если надо, но не остается ни с нами, ни вместо кого-то из нас.

Дуняша замолкла, прилегла рядом прямо в своем сарафане и прижалась ко мне. Мне кажется, что я сразу и заснул опять в ее объятиях…

Браконьер

– Проблема у нас, барин. Слушаете меня? – если Евдокию не слушать, то она всё равно до самой глубокой печенки доберется, если дело касается хозяйства. И всё равно добьется того, чтобы я ее выслушал. И раз она сама не принимает решение, то или не знает, или не может. Возможно, решение надо не ее уровня. В любом случае, надо открывать глаза и слушать ее.

– Проблема, барин. Кто-то стал дичь у нас бить.

– И раньше били, но что-то все молчали. И ты тоже била и молчала. Чего вдруг взбеленилась: проблема, проблема у нас?

– Раньше мы знали, кто бьет. И били мало. Там зайчика в силки поймали, там лисицу.

– Да даже если десяток зайцев, разве от этого убудет?

– Барин! Три оленя наши крестьяне нашли. Убитые, освежеванные, распотрошенные.

– Может быть это волки?

– Нет, волки не успели даже к потрохам подобраться. Там следы ножа и стрел. Даже одну стрелу высоко в дереве нашли, застряла. Хорошая стрела, легкая, острая.

– И кто это может быть?

– А вот никто не знает. На чужака не похоже, – наши тропы использует. Из наших трудно на кого-то подумать, все на глазах. Да и стрелы незнакомые.

– Облаву делали?

– Делали, без эффекта. А какой толк? Скорее всего этот браконьер с нами же в облаве и ходил. Еще и насмехался над нами в душе.

– Что предлагаешь? Сразу скажу, что следственная группа из города не сможет помочь. Они ни людей наших, ни местности не знают.

– Да не знаю я, что делать. Три оленя – это ОЧЕНЬ много, я считаю.

– А давай вот что сделаем.

От моего имени в какой-то из ближайших праздников был Евдокией объявлен конкурс-турнир. А точнее соревнование тех, кто умеет стрелять из лука и из винтовки. Победителю предлагалась хорошая работа с хорошей оплатой: охотник для стола барина. Можно охотиться вволю, но искать покупателя для дичи не надо – ее всю будет официально выкупать Евдокия для стола и столующихся в усадьбе. Или для других нужд.

Сперва стреляли мужики с переменным и чаще непредсказуемым результатом, больше похожим на попадание по случайному принципу. Потом для смеха и под смех публики предложили женскому контингенту. Сразу же одна чуть не попала в публику, другие «мазали» на такое расстояние и под таким углом, что и подумать, что это охотники или браконьеры мог бы только сумасшедший. Но среди последних я заметил одну девку, которая не просто промахивалась, а промахивалась именно так, что попадала в другие мишени и предметы, находящиеся в стороне от оси прицеливания. И не просто попадала, а попадала точно в середину. Ну я могу еще поверить, что промахнувшийся непутевый стрелок попал в другое место и/или зацепил край другой мишени, но, чтобы каждый раз попадал в центр другой мишени или цели – это нонсенс. Так невозможно, если не целиться специально.

Я заметил ту бабенку и позвал Евдокию.

– Разузнай, кто она и что за птичка, только сама и без посредников. Есть интересная мысль.

Как я и предполагал, эта бабенка Марфа была молодой вдовой и дочерью далеко не нищих родителей. Значит разговоры о том, что целой семье нечем питаться, отпали сразу. Значит она охотится для собственного удовольствия, – ради спортивного интереса, если так можно сказать. Но хозяйственная, мясо не бросает, волкам не оставляет, а куда-то реализует. Если это она!…

Я установил за ней слежку из нескольких деревенских пацанов, чтобы они оповестили меня, когда она пойдет в лес. Так и случилось. Ранним утром Марфа вышла из дома с небольшим вещмешком и направилась в сторону леса. Оружия у не было. Да я и понимаю, что такую броскую улику, как лук и колчан со стрелами, видно издали, она носить с собой из деревни не будет. Один пацан пошел осторожно за ней, а один побежал к Евдокии, сообщить, что охотница вышла.

Я примчался на место, указанное мальчиком и немедленно начал преследования с группой своих конных «амазонок». Когда-то мне пришла в голову такая интересная мысль организовать такой отряд. Сегодня перед входом в лес они обмотали копыта своих коней войлоком, что совершенно изменило звук при скачке. Не сказать, что это был звук бегущих оленей, но заставлял задуматься и даже двигаться навстречу. Хотя бы из любопытства. На чем стрелок и попалась.

Когда я подъехал, она уже была связана и погружена поперек седла одной из «амазонок».

Как-то так получилось по жизни, что просторная баня в усадьбе превратилась в место решения многих проблем, – от наказания за разбитую чашку до вызволения рекрутов. Вот и сегодня стрелка сгрузили около бани, и я, недолго думая, махнул рукой в сторону входа. Дуня руководила ее раздеванием и фиксацией в станок.

– Куда ты перепродавала мясо? – начала допрос Евдокия. Дамочка была не слишком молода, – не юная соплячка, – и зафиксирована в станок точно так, как наказывались и все прошлые наказываемые: руки разведены в сторону, тело изогнуто буквой «Г» за счет опущенных и широко разведенных ног, голова на волосы поднята вверх, чтобы не могла наклонить ее и не смотреть в глаза дознавателя. Предварительно перед допросом она руками банщиц была обмыта и промыта со всех сторон. Две банщицы стояли по сторонам с плетями в руках. Когда охотница мотнула головой в знак отказа говорить, они по очереди нанесли удары плетей по спине, а я в момент второго удара воткнул член в ее влагалище и застыл в такой позе. Охотница вздрогнула и постаралась повилять ягодицами, чтобы избавиться от моего стержня глубоко в ней. Но благодаря давно отработанной фиксации у нее это не получилось.

– Говори! – прикрикнула Дуня. И почти сразу банщицы снова хлестнул ее по спине плетями. Не выходя из ее нутра, я почувствовал, как несколько раз мышцы влагалища сделали попытку сократиться и обняли член плотнее прежнего. Тогда я начал двигать хорошо захваченным членом, чувствуя приятное трение по нему складок влагалища.

– Слушай, охотница. Мы же о тебе всё знаем. И кто твои родители, уже подросший сын, где твой дом. Почему ты не хочешь отвечать?

Ответ был неожиданный:

– Мне приятно там, между ног. Продолжайте. Если я отвечу, то это приятно прекратится, – и словно в подтверждение несколько раз пожала мне член мышцами влагалища. – Я ранее такого не знала и никогда не испытывала. Продолжайте, пожалуйста.

Я от неожиданности даже остановился на какое-то время, но Галя, – так звали браконьершу, – подвигала тазов из стороны в сторону, дав понять, что ждет продолжения. Я возобновил движения внутри нее и начал наращивать темп. А глазами и руками приказал банщицам продолжать хлестать ее, но не сильно.

Удар+удар, и я долблю Галу внутри. Опять удар+удар, и снова я долблю ее с упоением. Я почувствовал, как у меня по бедрам начала струиться выделяемая Галей жидкость, и от этого стало сильно нарастать возбуждение глубоко у меня внизу живота. И я бурно кончил.

Когда я вышел из нее, то обошел и посмотрел ей в лицо.

– А я знала, что это Вы там внутри меня, – улыбнулась Гала. – Никто так приятно делать женщине не может, как разные бабы у нас говорят. Можете меня еще наказывать?

Евдокия расхохоталась, а банщицы стояли и улыбались.

– Ладно, отвязывайте ее. Поговорим уже по-другому.

Когда мы покупались все втроем с Дуней, потом лежа вместе на большом дощатом лежаке пили квас и болтали, то Галя призналась, что мясо больше раздает семьям, что самые бедные в ее деревне. Что ее соседки не могли потому ее выдать, из чего вытекает, что это были другие люди, что ее выследили.

– Дуня, узнай, кто ее соседи. Покажешь мне их.

– Не стоит, барин, не стоит, – улыбнулась Галя.

– Это почему же?

– Да там несколько девок, – как кобылки крутобокие необъезженные. Заездят Вас.

– Сам разберусь. Словом, Дуня, приведешь мне всех. Гала сама тебе назовет их.

– А если не назову?

Я поднялся, зашел стороны ее головы и воткнул член Гале в рот. Подвигался у нее во рту и стал продвигать член глубже по мере его роста и утолщения. Люблю непокорных.

Когда я кончил глубоко у нее в горле, и когда она отдышалась, то поставил ей условие:

– Значит так, девка. Ты будешь жить в усадьбе. Будешь охотиться для моей кухни. Ясно?

– Ясно, барин.

– Второе. Ты изготовишь еще столько луков, сколько у нас «амазонок». Даже втрое. Стрел наделаешь хороших немерено.

– Я одна или не справлюсь с таким количеством, или они не будут такими хорошими, как мои.

– Возьмешь в помощь кузнецов и самих амазонок. А по готовности оружия выучишь их столь же метко стрелять. Сама тоже будешь числиться пока в этом отряде, но поживешь некоторое время в доме. Пока я с тобой не наиграюсь, не наслажусь в полной мере. Поняла?

– Ясно, барин, как скажете. А можно я здесь в бане сегодня посплю? Здесь так хорошо после Вас…

Беглая

– Вот, полюбуйтесь на это чудо, – возмущенно почти выкрикивала Агриппина, указывая на вполне зрелую, как мне показалось сначала, крестьянку, со страха забившуюся в угол. – Мы тут пытаемся понять, куда булки хлеба деваются, а она без спроса спокойно его поедает и даже не говорит об этом.

Агриппину с мужем я забрал с собой в город. Он хороший конюх, а Агриппина…

Фигура на полторы-две головы выше меня, широченная в бедрах и грудной клетке. Размер грудей из той категории, что при резком повороте убьет грудью сзади стоящего, – даже без размаха. Каждая грудь – ну что полное ведро. Еще и с верхом. Одно бедро – что моя поясница. Ступня – как моя в ластах. Кулак – как моя голова. Гренадер, а не баба! Пардон, девка. Поставил ее командовать нашей охраной дома. И не жалею. Когда такая воительница появляется у меня за спиной, – спорящие со мной хоть крестьяне, хоть господа просто застывают с открытым ртом и более больше не спорят.

Женщину она нашла около кладовки во время вечернего обхода территории усадьбы. Не то чтобы совсем случайно, а с умыслом проходила этим маршрутом, заподозрив неладное. Не сходились у нас цифры по некоторым продуктам те, что она записывала вечером и сравнивала с утренними. И если бы раз-другой, то можно было бы отнести за счет ошибки, но это длилось уже неделю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.