Схемы судьбы (2). Замкнутый контур

КНИГА 2.

ГЛАВА 1. ВНЕПЛАНОВОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ

Дождь бил по жестяной крышке трансформаторной будки с таким остервенением, словно хотел пробить её насквозь. Каждый удар отдавался в висках тупой болью. Я вжалась в тесное пространство, где пахло озоном, старым маслом и безысходностью. Фонарик, зажатый между плечом и щекой, выхватывал из мрака клубок почерневших проводов.

Мои пальцы двигались автоматически: зачистка, скрутка, изолента. Навык, доведенный до автоматизма за годы помощи отцу. Он научил меня всему – читать схемы, чувствовать нагрузку по гулу трансформатора, даже паять в самых неудобных положениях. Но он не научил меня тому, как вынести эту бесконечную, унылую борьбу с ветхостью.

Внутри всё сжималось от знакомой горечи. Отчет к утру, этот вечный ливень, и ком в горле от мысли, что завтра будет то же самое. Мечта об институте, о дипломе инженера-энергетика, казалась не просто далекой. Она казалась издевкой. Что я могла проектировать, если вся моя реальность сводилась к латанию дыр в системе, которая разваливалась на глазах?

Я выдохнула, пытаясь сконцентрироваться на проводах. Красный к фазе, синий к нулю, жёлто-зелёный – земля. Простая, понятная логика. В ней был покой. В ней не было этого давящего чувства, что жизнь просачивается сквозь пальцы, как вода через эту проклятую крышу.

Фонарик мигнул. Один раз. Потом еще. Я замерла, мысленно уже ругаясь. И он потух.

Тьма нахлынула мгновенно, густая, абсолютная, осязаемая. Она обволокла меня, влилась в уши вместе с яростным рёвом дождя снаружи. Сердце ёкнуло, застучало чаще. Не сейчас. Только не сейчас.

Я зажмурилась, заставила себя дышать глубже. Паника – плохой советчик. Отец говорил: «В темноте главное – не суетиться. Суетишься – обязательно на что-нибудь напорешься».

Правой рукой я нащупала карман рабочей робы. Там, среди обрезков провода и зажимов, лежала «клоповка» – мой тайный талисман, крошечный фонарик на мизинчиковой батарейке. Я вытащила её, нащупала кнопку большим пальцем. Щелчок был едва слышен.

Тусклый, желтоватый свет, слабый, как последний вздох светлячка, выхватил из мрака знакомую картину. Искрящийся автомат, с которого я сняла крышку, казался сейчас зловещим. Его медные шины поблескивали в луче фонарика, маня и угрожая одновременно.

И тут меня ударило.

Не током. Прозрением. Ледяной волной, которая смыла все мысли и оставила только животный, примитивный страх.

Я не обесточила линию.

Перед тем как лезть в щиток, нужно было опустить рубильник. Простая процедура. Первое правило. Алфавит электрика. А я… я была так поглощена своими мыслями, своей тоской, своим бегом по кругу, что пропустила самый главный шаг.

«Сначала рубишь, потом работаешь, Варенька». Голос отца в голове звучал не укоризненно, а с усталой грустью. Именно так он говорил, когда был очень серьезен.

Времени не было. Но и лезть под напряжение – чистое самоубийство. Мысль металась, как пойманная в клетку птица. Начальник ждал отчёт «ещё вчера». Этот ливень мог вызвать новые замыкания. А если я побегу к рубильнику и обратно – я промокну насквозь, потеряю еще полчаса…

Предательский, настойчивый шепот в глубине сознания: Быстро. Аккуратно. Просто перекинуть провод на старую клемму. Он же не ударит, если не касаться голой кожи. Пару секунд. Я же профессионал.

Я знала, что это ложь. Я знала, что играю в русскую рулетку. Но усталость и давление были сильнее знания. Я медленно, очень медленно потянулась левой рукой к оголённой шине. Правая, с «клоповкой», дрожала, отбрасывая на стене безумные тени.

Кончики пальцев всколыхнули что-то в углу щитка. Толстый, липкий слой паутины. А в ней – движение. Что-то скользкое, живое и отвратительно холодное пробежало по моей коже, под ногтем.

Я дёрнулась. Резко, всем телом. Инстинкт, древний и неумолимый, пересилил осторожность.

Отвертка в моей правой руке, до этого послушный инструмент, сорвалась с места. Её острый конец, ведомый этой слепой, панической инерцией, метнулся вперед.

Раздался звук. Не громкий. Сухой, чёткий щелчок. Почти вежливый.

А потом мир перестал существовать.

Его сменила белизна. Всепоглощающая, ослепительная, беззвучная. Она выжгла сетчатку, заполнила черепную коробку, не оставив места ни для мыслей, ни для страха, ни для боли. На мгновение я стала ничем. Просто проводником. Частью цепи, замкнувшейся через моё тело.

Запах пришёл первым. Едкий, сладковатый, невыносимо знакомый. Запах палёной изоляции. Паленой плоти.

Потом ощущение полёта. Меня отшвырнуло назад, в стену из холодного, шершавого бетона. Удар головой был глухим, далёким, как будто это произошло с кем-то другим. В ушах зазвенело, нарастая до оглушительного визга.

Перед глазами плясали пятна – багровые, зелёные, фиолетовые. Они сливались, расползались, пытаясь сложиться в картинку, но не могли.

Темнота накатывала новой волной. Тёплой, густой, безжалостной. Она затягивала, как болото. Последняя связная мысль, обрывок: Пап, прости…

Потом – тишина. Абсолютная. И пустота.

Сознание вернулось не сразу. Оно пробивалось сквозь толстый слой ваты, боли и тошноты, что подкатывала к горлу кислым комком. Я лежала. Не на холодном бетоне будки. Под спиной чувствовалась не ровная плита, а что-то неровное, влажное, податливое. Земля.

Я открыла глаза.

Надо мной было небо. Но не низкое, свинцово-серое небо Подмосковья. Оно… другое. Цвет – странный, молочно-свинцовый, будто его разбавили молоком. И по нему плыли облака – рваные, быстрые. И… два солнца.

Одно – привычного желтоватого оттенка, но меньше, чем должно быть. Другое – совсем маленький, тусклый оранжевый шарик, будто раскалённый уголёк. Они висели рядом в одной части неба, и от этого картина казалась нарисованной сумасшедшим художником.

Я попыталась пошевелиться. Тело ответило пронзительной, знакомой ломотой в каждой мышце – точь-в-точь как после сильного удара током. Но вместе с болью пришло осознание другого. Одежда.

На мне было не моё синее рабочее ватник и роба. Ткань на ощупь была грубой, колючей, промокшей насквозь. Я приподняла голову, с трудом фокусируя взгляд. Серое холщовое платье, бесформенное, доходящее до щиколоток. На ногах – не сапоги. Какие-то тряпичные обмотки, грязные и мокрые, и стоптанные башмаки из грубой кожи. Я босая. Точнее, ноги были замотаны, но пальцы ощущали холодную, липкую землю.

Паника, которую я держала где-то на дне сознания, рванула наружу. Холодная, липкая, всесокрушающая. Она сжала горло, заставила сердце биться с бешеной частотой.

Галлюцинация. Это шок. Сейчас очнусь в больнице. Мозг лихорадочно цеплялся за самое простое объяснение. Или кома. Да, кома. От удара током. Всё это – сон, галлюцинация, мозг так обрабатывает травму.

Сбоку послышался скрип. Медленный, усталый. И хлюпающий звук – будто что-то тяжёлое и мокрое вязнет в грязи.

Я повернула голову, и кости в шее хрустнули. По дороге, больше похожей на размытое глинистое месиво, тащилась телега. Не прицеп, не «Газель». Деревянная, допотопная телега на двух высоких колёсах. Её тащила тощая лошадь гнедой масти, вся в брызгах грязи. На облучке сидел мужик. Бородатый, в каком-то кожаном фартуке поверх простой рубахи. Рядом, стараясь ступать по краю, где было посуше, шла женщина в тёмном платке, плотно укутанная в шаль. Она вела за руку ребёнка лет пяти.

Они переговаривались.

Звуки были гортанными, певучими, совершенно незнакомыми. Ничего общего с русским, английским или даже отдалённо слышанными кавказскими наречиями. Это был чужой язык.

Но смысл долетел до меня с пугающей, кристальной ясностью. Я не просто слышала звуки – я понимала их. Словно в голове работал безупречный, мгновенный переводчик.

– …а к вечеру, гляди, дождь зарядит снова, – говорил мужик, хмуро поглядывая на небо с двумя солнцами. Его голос был низким, усталым.

– Поторопись бы, Мирон, а то стемнеет, и леший ноги посбивает, – отозвалась женщина. В её интонации сквозила привычная, бытовая тревога.

Ребёнок, мальчик, тыкнул в мою сторону грязным пальцем.

– Мам, смотри! Барышня упала!

Все трое остановились как вкопанные и уставились на меня. В их взглядах не было злобы или агрессии. Было простое, бесхитростное любопытство, смешанное с настороженностью. Такими глазами смотрят на незнакомую собаку у ворот или на диковинную птицу, севшую на забор.

Я инстинктивно попятилась, пытаясь встать. Ноги подкосились, мир накренился, поплыл. Я едва удержалась, упёршись руками в холодную землю.

– Я… – мой собственный голос прозвучал хрипло, чуждо. – Где я?

Мужик по имени Мирон нахмурил свои густые брови. Он внимательно, без спешки осмотрел меня с ног до головы. Его взгляд скользнул по лицу, по мокрому платью, по босым, замотанным тряпьём ногам.

– На Вельском тракте, милочка, – произнёс он тем же чужым, но понятным языком. – А тебя, видать, конь сбросил, аль шальная буря занесла? Личико-то бледное, как мел.

Его слова не внесли ясности. Они лишь усилили хаос в моей голове. Вельский тракт? Конь? Шальная буря? Это были понятия из другой эпохи. Из сказки.

Я чувствовала. Вот что было самым ужасным. Я не просто видела эту картинку. Я чувствовала её всеми органами чувств. Холодную влагу платья, прилипшего к телу. Колючую траву под босыми ступнями. Пронизывающий до костей сырой ветерок. Едкий, но чистый запах дорожной грязи, смешанный с ароматом каких-то незнакомых, диких цветов и дымком из далёких труб.

Это не было похоже на сон. Сны не обладали такой тактильной, обонятельной, тотальной достоверностью.

– Мне надо… в город, – пробормотала я, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Мне нужно было найти хоть какую-то точку опоры. Больницу. Милицию. Людей в нормальной одежде. – Где тут ближайший город?

Женщина с ребёнком переглянулась с мужем. Быстрый, понимающий взгляд. Словно они видели таких, как я, не впервой. Заблудившихся. Потерянных. Немытых.

– Город-то далековато, – сказала женщина, качая головой. – День хода доброго, если ноги целы. А вон, за тем леском, деревня Кичкино. Туда свернёшь. К старосте сходи.

Они смотрели на меня, явно ожидая, что я поднимусь и пойду. Но я не могла пошевелиться. Мой разум, воспитанный на законах физики и логики, отчаянно цеплялся за обрывки нормальности, пытаясь натянуть их на реальность с двумя солнцами, телегой и понятным чужим языком. Цепочка рвалась с треском.

Два солнца. Два солнца. Это нарушало всё. Абсолютно всё.

Мужик Мирон, видя мой ступор, махнул рукой – широким, небрежным жестом человека, у которого своих забот хватает.

– Иди, коли идёшь, – сказал он, уже поворачиваясь к своей телеге. – А то ночь на дворе – не ровен час, волки, лихие люди… Тут не место девушке одной торчать.

Он щёлкнул вожжами, негромко цокнул языком. Лошадь фыркнула и с напряжением тронула телегу с места. Колёса снова заскрипели, захлюпали в грязи.

Телега медленно поползла прочь. Ребёнок, которого вела за руку женщина, обернулся. Его круглые, любопытные глаза встретились с моими. И он, совсем как обычный ребёнок, помахал мне рукой. Потом его увели за поворот.

Я осталась одна.

Совершенно одна посреди бесконечной, грязной дороги, под двумя безразличными, чужеродными солнцами, одно из которых было оранжевым и тусклым.

Тишина после их ухода оглушила. Ветер донёс до меня обрывок их разговора – женщина что-то спрашивала тревожным шёпотом, мужчина отмахивался.

Паника, которую я сдерживала, накрыла меня целиком. Плотная, тяжелая, как свинцовое одеяло. Она выдавила из лёгких воздух, сжала виски.

Я медленно опустилась обратно на землю, уже не обращая внимания на холод и грязь.

Это не сон, – пронеслось в голове с ледяной ясностью. Сны так не пахнут. Так не чувствуется ветер на коже.

И это не сумасшествие. Сумасшедшие не задаются такими вопросами. Они верят в свою реальность.

Значит…

Значит, это что-то третье. Настоящее. И оно было здесь, сейчас, вокруг меня. Со всей своей чужой, неумолимой физикой, биологией и… чем там ещё это управлялось.

Я закрыла глаза, стараясь дышать. Но внутри всё кричало.

Деревня Кичкино. Название звучало в моей голове отголоском чего-то древнего, почти сказочного. На деле это была просто кучка покосившихся изб из тёмного, почерневшего от времени бревна. Они теснились вокруг грязной, утоптанной площади, в центре которой стоял колодец с длинным, кривым «журавлём». Из труб вился серый, жидкий дым – он не поднимался столбом, а стелился низко, смешиваясь с вечерним туманом, наползавшим с леса.

Я шла, не видя дороги под ногами. Автоматически переставляла ноги, обходя самые глубокие лужи. Не чувствовала холода, пробиравшего уже до костей. Не чувствовала голода, хотя с утра ничего не ела. Всё внутри было занято одной задачей: обработать необрабатываемое.

Мой разум, тот самый, что с отличием сдавал сопромат и чертил схемы, работал теперь вхолостую. Он пытался натянуть знакомые логические цепочки на реальность, которая эти цепочки рвала, как паутину.

Попаданчество. Параллельный мир. Сдвиг реальности. Матрица. Квантовый скачок.

Слова-ярлыки всплывали из памяти, из прочитанных книг и просмотренных фильмов. Они были столь же невероятны, сколь и неизбежны. И от этой неизбежности становилось только хуже, потому что ни один ярлык не давал инструкции «что делать дальше».

У колодца копошилось несколько женщин. Они наполняли вёдра, переговаривались тихими, усталыми голосами. Увидев меня, они замолкли разом. Как по команде.

Несколько пар глаз уставились на меня. Взгляды были быстрыми, сканирующими, безжалостными в своей простоте. Они скользнули по моему лицу, задержались на мокром, грязном платье, на босых, замотанных в тряпьё ногах. Я почувствовала себя экспонатом под стеклом. Чучелом диковинной птицы.

Я остановилась, не зная, куда идти. Мне нужно было спросить. Но что? «Где тут у вас отделение милиции?» Или «Позвоните, пожалуйста, в скорую, у меня, кажется, болевой шок»?

Голос сорвался тихим, беспомощным шёпотом.

– Милостыньки… христа ради…

Фраза выскочила сама, из глубин памяти, из книг. Я не была религиозна. Но в этой ситуации она казалась единственно уместной мольбой потерянного человека.

Одна из женщин, самая пожилая, с лицом, испещрённым морщинами, как старое печёное яблоко, качнула головой. В её глазах мелькнуло нечто похожее на жалость. Но осторожное, сдержанное.

– Чужая, – сказала она не мне, а остальным, как бы давая оценку. – Видать, несчастная. Погоди, дитятко.

Она зачерпнула из своего полного ведра деревянной, потемневшей от времени кружкой и протянула мне. Руки у неё были тёмными, в трещинах и пятнах земли.

Я жадно прильнула к краю. Вода была ледяной, чистой, с едва уловимым привкусом дерева и железа. Она была настолько настоящей, так явно отличалась от хлорированной воды из-под крана, что ещё сильнее вогнала меня в реальность происходящего.

– Откуда будешь? – спросила другая, помоложе. У неё было острое, худое лицо и прищуренные, подозрительные глаза. Она смотрела не на моё платье, а прямо в лицо, будто пыталась прочитать что-то за глазами.

– Заблудилась, – коротко бросила я, чувствуя, как под этим взглядом хочется сжаться, свернуться калачиком, провалиться сквозь землю. – Ищу… пристанища на ночь. Хоть в сенях.

Пожилая женщина снова покачала головой, понизив голос. Он стал шершавым, доверительным, полным суеверного страха.

– Ночью-то у нас, дитятко, неспокойно. Огни по болотам блуждают, леший шастает. А то и охотники… за таким, необычным… сюда нагрянут. Шляются, ищут. Ступай к старосте, Власу. Изба его крайняя, с резным коньком. Стучись. Может, в сенцах позволит перекантоваться. Не обессудь.

Она сунула мне в руку твёрдую, как камень, краюху чёрного хлеба. Я взяла её, чувствуя, как отсыревшее, огрубевшее тесто давит на ладонь. Мои пальцы дрожали. Не от холода. От тотальной, всепоглощающей потерянности, от понимания, что я – ошибка в этом мире, случайный сбой, и все это видят.

– Спасибо, – выдавила я, не глядя больше ни на кого, и побрела прочь, туда, куда показали.

За моей спиной снова зашептались. Шёпот был колючим, быстрым, полным тех же суеверий.

– Глаза-то у неё какие… пустые. Словно неживая.

– Может, русалка? Из реки вышла? Говорят, в полнолуние…

– Тише ты, дура! Не накликай!

Я ускорила шаг, почти побежала. Мне нужно было быть одной. Спрятаться. Мне нужно было осмыслить этот кошмар, выстроить хоть какой-то план. Но в голове, вместо мыслей, стоял нарастающий, оглушительный гул. Гул паники, которую я больше не могла сдерживать.

Я свернула за угол указанной избы, надеясь найти обещанные сени – пристройку для хозяйства. В глазах стояли слёзы от ветра и отчаяния. Я их смахнула тыльной стороной ладони.

И почти столкнулась с ним нос к носу.

Он вышел из-за угла, вероятно, из какой-то канавы или другого укрытия. Оборванец. Его одежда представляла собой лохмотья, сшитые воедино грязью и жиром. От него пахло. Пахло перегаром, кислым потом, немытым телом и чем-то ещё – сладковатым, гнилостным. Лицо было обветренным, красно-бурым, с маленькими, глубоко посаженными глазками-щёлочками, которые бегали, не фокусируясь. Взгляд был плотоядным. Простым и жадным.

Он оглядел меня с ног до головы, и в этом взгляде не было ничего человеческого. Только интерес хищника к лёгкой добыче.

– О, – хрипло процедил он, и голос у него был сиплым, простуженным. – Какая птичка залетная. Денежка на дорожку не найдётся, красавица? Угостить старого воина?

Я попятилась. Спина упёрлась в шершавое, холодное бревно стены избы. Пути к отступлению не было.

– Нет у меня денег, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он дрожал. – Отстань.

– Как это нет? – Он шагнул вперёд, сократив и без того крошечное расстояние между нами. Его запах стал удушающим, физически осязаемым. – Всегда есть у таких. Чужие. Спрятала, поди. Жадная. Дай поищу, я аккуратный…

Его рука потянулась ко мне. Не кулак. Ладонь. Грязная, с почерневшими, обломанными ногтями и чёрными полосами засохшей грязи в складках кожи. Сначала она двинулась к моему лицу, будто желая потрогать щёку. Я отклонилась. Тогда пальцы скользнули ниже, цепко впились в ткань моего платья у горла, дернули на себя. Тонкий холст затрещал по шву.

Прикосновение было оскорбительным. Унизительным. Животным. Оно не оставляло сомнений в его намерениях.

И внутри меня что-то сорвалось.

Не страх. Страх был раньше. Не ярость – её не было времени сформировать. Это был первобытный, абсолютный инстинкт отторжения. Чистая, неконтролируемая паническая ярость. Тело вспомнило. Вспомнило боль. Вспомнило всепоглощающий белый огонь, который привёл меня сюда. Тот самый огонь, что жил в проводах, в розетках, в молниях на небе. И который теперь, казалось, кипел у меня внутри, в каждой клетке, требуя выхода.

НЕТ! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

Я не крикнула. Мысль вырвалась наружу со сокрушительной, испепеляющей силой. И тело откликнулось само. Без моего ведома, без команды.

С моих пальцев, сжатых в беспомощные, дрожащие кулаки, с сухим, резким, раскатистым ТРРААКС! вырвались искры. Но не те, маленькие, что бывают от шерсти. Это были синие, жилистые, злые щупальца молнии. Они не были похожи на ровную, послушную дугу сварочного аппарата. Это было что-то дикое, рваное, хаотичное, рождённое pure terror. Яркие, ослепительные прожилки чистой энергии на микросекунду коснулись его груди, прямо над сердцем.

Он не успел вскрикнуть.

Его тело выгнулось в неестественной, жуткой дуге, будто по нему ударили невидимой дубиной. Все мышцы свело одной мгновенной, нечеловеческой судорогой. Я увидела, как волосы на его голове и в грязной бороде встали дыбом, буквально. Из его горла вырвался звук – не крик, а хриплый, пузырящийся стон, полный недоумения и прекращающейся жизни.

Его отбросило. Не просто отшвырнуло. Отбросило, как тряпичную куклу, на полтора, а то и два метра назад. Он рухнул в грязь лицом вниз с глухим шлепком и забился. Забился в немых, ужасающих конвульсиях. Ноги дёргались, руки скребли землю. Изо рта, уткнувшегося в грязь, потекла пена, смешиваясь с жидкой землёй.

Я застыла.

Просто стояла и смотрела на свои руки.

На кончиках пальцев ещё танцевали, шипя, крошечные, потухающие искорки. Они оставляли на сетчатке зелёные следы. В воздухе висел резкий, чистый, узнаваемый запах. Озон. И палёной шерсти. Запах короткого замыкания. Запах смерти.

Я медленно, очень медленно перевела взгляд с рук на дергающееся тело. Потом снова на руки. На эти самые руки, которые час назад держали отвёртку в другой жизни, в другом мире.

По спине, от копчика до затылка, пробежала ледяная волна. Холоднее вечернего тумана, холоднее страха. Это был ужас. Настоящий, тихий, пронзительный ужас от понимания.

Что я наделала?

Что это было?

Что… что во мне теперь такое живёт?

ГЛАВА 2. ЦЕПНАЯ РЕАКЦИЯ

Я не знала, сколько бежала. Ноги заплетались о корни и кочки, холодное мокрое платье хлестало по ногам, колючки цеплялись за волосы и кожу. В ушах стоял тот сухой, раскатистый треск. Перед глазами – синие прожилки молнии и дергающееся тело в грязи.

Я бежала, пока в груди не стало колоть, а в глазах не потемнело от нехватки воздуха. Споткнулась о скрытый в траве пень и рухнула вперёд, в мягкую, пахнущую прелой листвой и сыростью стену стога сена. Он был огромным, темным силуэтом на краю поля. Без мысли, только инстинктом, я вползла внутрь, прорывая туннель в сухой, шелестящей соломе.

Внутри было тесно, темно и удивительно тихо. Шум дождя снаружи превратился в далекое, убаюкивающее шуршание. Я свернулась калачиком, пытаясь заткнуть уши ладонями, чтобы не слышать собственное тяжелое, срывающееся дыхание.

Дрожь. Она началась где-то глубоко внутри, в солнечном сплетении, и быстро расползлась по всему телу. Зубы стучали. Я сжалась сильнее, обхватив колени руками. Но дрожь была не от холода. От холода я почти онемела. Это была нервная, истеричная дрожь шока.

Что я наделала?

Мысль билась, как мотылек о стекло. Тупая, навязчивая.

Убила?

Я зажмурилась, но под веками снова вспыхнула картина. Его глаза. Не человеческие в тот миг. Глаза пойманной рыбы, выброшенной на берег. И этот звук… хриплый, пузырящийся.

Я судорожно сглотнула, чувствуя, как подкатывает тошнота. Запах озона все еще стоял в ноздрях, смешиваясь со сладковатым ароматом сена.

Я разжала кулаки, поднесла руки к лицу. В почти полной темноте я различала только смутные очертания пальцев. Я смотрела на них, ожидая, что они снова вспыхнут синим огнем. Ждала с ужасом и каким-то болезненным любопытством. Но ничего. Только знакомая форма, шероховатая кожа на подушечках от работы с инструментами, маленький шрам на указательном пальце левой руки – остаток встречи с паяльником в детстве.

Они были моими руками. Теми самыми.

Значит, это не они. Это… что-то во мне.

Попала в другой мир – ладно, черт с ним, фантастика, с этим как-нибудь. Но стать еще и ходячей электростанцией, убивающей от одного прикосновения? Это уже перебор. Это кошмар.

Я уткнулась лицом в солому. Она колола щеки. Мне хотелось закричать. Закричать так, чтобы проснуться. В своей кровати. В своей комнате. Под привычным, одним-единственным желтым солнцем.

Но крика не было. Был только тихий, бессильный стон, который потерялся в шелесте сена и завывании ветра снаружи.

Я осталась лежать, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Оно билось неровно, с перебоями, словно тоже было напугано до смерти тем, что его перезапустили чужим током.

Мысли начали приходить, обрывочные, бессвязные. Телега. Два солнца. Женщина у колодца. «Охотники за необычным». Значит, такие, как я, здесь не редкость? Или наоборот – ценная диковинка? Диковинку изучают. Диковинку… препарируют.