Соло для пистолета с оркестром

– Глазов, хватит дуться. Ты свинья. Тебе человек помощь предлагает, а ты его дальше прихожей не пускаешь. Аркадий, проходи в комнату, я сейчас на стол соберу.

– Я помогу, – Мельников тут же исчез на кухне.

Дмитрий не мог понять, как это у некоторых людей так гладко все получается. Со Светкой Мельников виделся всего пару раз, но они уже на «ты», и теперь слышно, как жена громко смеется в ответ на шутки гостя. Глазов откровенным букой не был, он просто всегда тонко чувствовал дистанцию между собой и другими людьми и то территориальное пространство малознакомого человека, в которое опасно было вторгаться. Мельникова на близкое расстояние допускали без опаски, и он хозяйничал на чужой территории так же активно, как и на своей собственной. Вот и теперь он принес в комнату рюмки, чашки, тарелку с печеньем и сахарницу. На столе красовался принесенный им огромный торт. Светлана расселась в кресле, и Дмитрий заметил, что жена тайком подкрасила губы.

– Ну, как там, на новой работе? – вяло спросил он.

– Знаешь, старик, а я тебе завидую, – Аркадий поддел на ложечку клубничное варенье и отправил его в рот со словами: – Чудное вареньице! Просто обалденное! Хозяйка, наверное, готовила? А, Светочка?

Жена зарумянилась и хихикнула:

– Вот слышишь, Глазов! Человек и то заметил, какая я замечательная хозяйка, а ты глотаешь все, как удав, не жуя! Как будто это моя обязанность – варенье на зиму запасать, когда я и так работаю целыми днями!

– Как же так? – посочувствовал Аркадий. – Женщин, старик, беречь надо. Особенно таких, как твоя жена. Красавица, умница, да еще и готовит замечательно!

Глазов почувствовал, что его затошнило. Ну горазд врать! Светлана красавицей не была: маленькая, очень уж худая шатенка с претензиями на оригинальность, и только. Одевается ярко, это верно. Но лицо обычное, фигурка так себе. Не модель. И готовила она скверно, особенно первое. Всегда торопилась, хотела поскорее отделаться и никогда не доваривала ни мясо, ни овощи. Все полусырое.

В варенье тоже не было ничего особенного: жидкий сироп, в котором клубничина гонялась за клубничиной. Но на самом деле лесть – твердая валюта. Чего только нельзя на нее купить! Дмитрий хотел было одернуть Аркадия, но вспомнил, что не так давно с удовольствием слушал из уст приятеля дифирамбы в свой адрес. Глазов глотнул раскаленного чаю и, обжегшись, почувствовал, как раздражение сменила боль. Ему должно быть приятно, что Мельников говорит жене комплименты. Но отчего-то было неприятно. Глазов боялся доискиваться причины, хотя ответ напрашивался сам собой: Светлана ему безразлична, раз он видит ее недостатки, раз комплименты в ее адрес раздражают и воспринимаются как откровенная ложь. А Мельников уже открывал бутылку водки:

– Давайте выпьем по маленькой. За красивых женщин.

– Не хочу, – буркнул Дмитрий.

– Старик, ты не прав. Ну за хозяйку дома просто грех не выпить!

Светлана посмотрела на мужа со злостью. Дмитрий не выдержал и подставил рюмку.

– Почему ты не женился? – спросил он.

– Да вот, не встретил такую, – Мельников все подмигивал Свете. – На самом деле, старик, кто я по сравнению тобой? Ни жены у меня, ни свободы. Работаю как каторжный, чтобы закрепиться на новом месте. Ну, выпьем!

Глазов, подчинясь давлению, с отвращением выпил рюмку водки. А Мельников так же жизнерадостно продолжил:

– Думаешь, я удовольствие от своей работы получаю? Это ты у нас энтузиаст. Сыщиком родиться надо.

Глазов даже поперхнулся:

– Зачем же ты опером стал?

– Карьера, старик, карьера. Сегодня на Петровке, в шестерках, а там, глядишь, дорасту до кого-нибудь. Начальником буду! Во! – Аркаша поднял вверх указательный палец. Мне, мол, туда, наверх! Кто бы сомневался!

– Вот видишь, Дима, как рассуждают умные люди! – тут же влезла Светлана. – Я тоже упираюсь день и ночь. Ни выходных, ни проходных. Даже ребенка не завожу, пока не будет уверенности в завтрашнем дне.

– Не завожу… Что это тебе, собачка? – обиделся Глазов.

– Жена твоя правильно рассуждает, – тут же заступился Аркадий. – А перед тобой, Дима, сейчас такие возможности! У тебя же высшее юридическое образование! Подсуетись, найди себе не пыльную работенку, греби денежки да спи спокойно по ночам. Мне сегодня в первый рабочий день в новой должности пришлось нахлебаться! Прислали какую-то психопатку. Муж у нее разбился год назад на крутой тачке. Гнал, небось, как ненормальный. Все они, крутые, так. Дорога скользкая, дождь прошел. Когда скорость под двести километров, машина уже неуправляема. А там обрыв не маленький, знак «неровная дорога», да еще дождь прошел. Дело тогда же и закрыли, год назад. А теперь эта дамочка насмотрелась американских боевиков и позвонила в милицию. Мол, в Америке сняли про нее фильм, и оказывается, что мужа убил какой-то маньяк, испортив тормоза в его машине. Сначала она пришла в районное отделение, а потом и на Петровку заявилась. Ну просто мегера!

– А что за фильм? – машинально спросил Глазов.

– Сегодня утром показывали по кабельному. Дамочка требовала найти этого американского режиссера. Андре Никольски, что ли.

Глазов сразу же вспомнил. И фильм, и другую историю трехлетней давности, которая произошла с ним самим. Дмитрий тогда был еще совсем зеленым, не обтерся как следует, людей слушал внимательно и верил всем. Отказы писать не умел, хотя коллеги ему советовали. Пришла к нему одна женщина. Плакала долго, и Дмитрий очень ее жалел. Женщина была чем-то похожа на его мать. Дмитрий представил, как она бредет с тяжелыми сумками, несет с рынка продукты. С теми же сумками едет в метро и высматривает свободное место. Потом быстро подхватывает вещи, опускается на сиденье, и в ее взгляде короткое женское счастье: села. Глазов никогда не дожидался этого взгляда и уступал место женщинам сразу. Это могла быть его мать. И его мать тоже могла долго и нудно рассказывать о своем замечательном сыне: каким он был маленьким, как ел манную кашку, ходил в детский садик и приносил двойки из школы. Поэтому Глазов терпел, хотя, по логике вещей, от посетительницы надо было избавляться. Говорила она полную чушь.

У этой женщины убили единственного сына около года назад. Застрелили где-то в подмосковном лесу, когда он с друзьями поехал на дачу к знакомой девушке. Убийцу так и не нашли, и женщина долго пеняла на это Глазову, а тому было ужасно стыдно. Он дело поднял и вспомнил, что за десять месяцев до своей смерти парень изнасиловал свою же одноклассницу. Пришел к ней домой пьяным, родители были на даче. Когда они на следующий день приехали домой, то обнаружили свою дочь с синяками по всему телу и в состоянии шока. Дочку тут же отвели в милицию, написали заявление об изнасиловании, а парень стал утверждать, что это она его соблазнила. И женщина, которая теперь пришла к Глазову с жалобой, была лицом весьма влиятельным в той сфере, где работала. И по инстанциям она ходила вовсе не с жалобой, а с конвертами, полными денег. И добилась того, что сыну дали срок небольшой, да и то условно. Семнадцатилетней девушке пришлось родить, потому что аборт врачи ей делать запретили под угрозой того, что она вообще потом не сможет иметь детей. А парень ходил гоголем и балдел от собственной безнаказанности. Именно поэтому его убийцу искали без особого энтузиазма, а потом и вовсе закрыли дело. У всех членов семейства изнасилованной девушки было железное алиби: денег им на жизнь хватало с трудом, не то что на киллера.

Симпатии к несчастной матери у Глазова поубавилось, тем более что он услышал от нее совершенно невероятную историю. После долгих и нудных жалоб женщина попросила Дмитрия найти и привлечь к ответственности американского режиссера! Якобы накануне посмотрела она фильм, в сюжете которого узнала историю своего сына и несчастной девушки. Даже имена были похожи, и артисты похожи, и все так трогательно, что хотелось плакать. А главное, в фильме была та самая правда, за сокрытие которой было заплачено столько денег. У потерпевшей стороны таких денег не было, и мать девушки стала искать справедливости не у закона, а в другом месте, написав какое-то письмо и опустив его в почтовый ящик. Теперь женщина просила, чтобы Глазов нашел того человека, которому было адресовано письмо. Якобы он и есть убийца ее сына, а режиссер – сообщник и клеветник. Дмитрий нашел фильм и честно его просмотрел. Главная неувязка оказалась в том, что фильм был американский. Убитого парня звали Иваном, там был Ив. Ну и что? Глазов подумал то же, что и все: на почве нервного расстройства у женщины разыгралось воображение.

У Дмитрия было тогда смутное ощущение, что он что-то пропустил. Что-то очень важное. Но на ощущениях дело не построишь. Разумеется, на ее заявление он написал отказ. Женщину поместили в психиатрическую больницу, лечиться от маниакального бреда. Глазов отправился ловить реального преступника, а не маньяка, существование которого надо было еще доказать.

Теперь он вспомнил то, что тогда так взволновало. Тогда и сегодня поутру. И Мельников оказался кстати с похожим рассказом, и фильм, который Дмитрий сегодня смотрел. Конечно, это была музыка. Френк Дюваль, «Слезы». Слезы эти еще тогда запали Глазову в душу. Через весь фильм проходила тема чьей-то глубокой тоски. И так органично вплеталась в действие. Так же и в книге, прочитанной накануне Глазовым, была разложена по нотам чья-то смерть, а сегодня утром черная машина летела в кювет под нежные звуки флейты. Вещь невероятная, но, похоже, маньяк существовал на самом деле! Как он попал на экран, зачем? Кто его придумал? Глазов словно оцепенел. Из этого состояния его вывел Аркадий:

– Эй, старик! Ты чего?

Он спросил у жены:

– Слушай, Светик, а тот писатель действительно умер?

– Какой писатель? – не поняла та. – При чем здесь писатель?

– Ну тот, со странным псевдонимом. Аким Шевалье.

– Между прочим, это не псевдоним. Все думают, что псевдоним, только он на самом деле был Аким Шевалье. Настоящий. Я даже видела, как его хоронили. Мы с подружками учились на первом курсе, и все стены в общежитии исписали его цитатами. Он был очень популярен. Просто очень! А сейчас классик. Книги его переиздаются. Раньше были в мягком переплете, а теперь я купила в твердом. Мне очень нравится! А когда он разбился на машине, его хоронила вся Москва. Гроб несли прямо по цветам. Только он обгорел сильно, и гроб не открывали.

– А может, потому и не открывали, что никакого писателя там не было? – спросил Дмитрий.

– Его жена опознала, умник! – разозлилась Светлана. – И свидетели были, что он в машину садился. И как сама машина горела, видели несколько человек. А в ней был именно писатель. Кто ж еще? Ох и плакала я тогда! Мы с подружками читали Шевалье запоем. У него удивительный талант. Хотя в его творчестве много сюрреализма, – добавила она гордо.

– Ты еще и литературой увлекаешься? – тут же влез Аркадий. – Какая умница, а, Дима? А я вот, признаться, кроме «Трех мушкетеров» ничего не читал. И что ты, Димка, вдруг про этого писателя заговорил? Я тебе про свою работу, а ты каких-то покойников вспоминаешь. Тебе неинтересно?

– И как зовут ту женщину, что к тебе приходила?

– Психопатку? Юлия Шумова. Была такая фирма, «ППШ», которая за год развалилась.

– Чего-чего? Как называлась? – Глазов подумал, что ослышался.

– «ППШ». Петр Петрович Шумов. Ха-ха! А ты-то что подумал? Да, Шумов своих конкурентов расстреливал, как пистолет-пулемет! В упор. Родственнички-то полагали, что протянут без Шумова, а их те же конкуренты мигом скрутили в бараний рог. Все было завязано на этом Петре Петровиче. Это был танк, а не мужик, пер так, что деревья под ним трещали.

– И что ты решил с его женой?

– Отправил воздухом подышать. Хотя бабенка денежная, и на лицо приятная. Не такая, конечно, как твоя красавица жена, да и годочков ей хорошо за тридцать, – и Мельников снова подмигнул Светлане. – Но знаешь, Дима, работа есть работа. Вот ты мне что скажешь? Где копать? Она же баба настырная. До большого начальства дойдет. Она уже сколько кордонов миновала! А прорвалась! Разумеется, ее «на новенького» спихнули. То есть на меня. В психушку ее упрятать? А?

Дмитрий понял все. Мельников спланировал свою жизнь четко: он начальник, у которого должна быть рабочая лошадь. Аркаше надо выслужиться, потом перетащить к себе Глазова, как талантливое приложение к собственной пробиваемости. Но сначала надо выслужиться. Мельников так и будет крутиться рядом, стараясь стать другом семьи. Он начнет с комплиментов жене, потом, скорее всего, предложит денег в долг, потом поможет с работой. И никуда ты не денешься от его заботы. Он, Дмитрий Глазов, нужен Мельникову.

И в глубине души, под толстым слоем обиды и раздражения, осело: а почему бы и нет? Мельников пробивной, а он, Глазов, смекалистый. Неплохой тандем.

– Дай мне ее адрес и телефон. Я с ней поговорю, – сказал он.

– Нет, серьезно? Убедишь ее заявление забрать? Слушай, я тебе буду страшно признателен, старик. Ну просто жутко признателен. Гринько я сам позвоню. Записывай.

Дмитрий черкнул у себя в блокноте адрес Юлии Шумовой. Он должен был поговорить с ней. Если у женщины есть деньги, то почему бы не взяться за ее дело? Все равно с Петровки ее погонят. А она, похоже, справедливости жаждет. Открывать свою частную сыскную контору – вещь хлопотная. Налогами задавят, бумаги всякие заставят писать. И надо иметь порядочный стартовый капитал. Возни много. Зачем все это, если можно просто предложить свои услуги и попросить скромное вознаграждение? Месяца два можно перекантоваться.

Что касается порядочности… Глазов же не виноват, что Аркадий Мельников не читает книг и не любит психологические триллеры. Хорошо, когда к делу прилагаются факты, а не ощущения. Флейту на суде можно предъявить, а то, что на ней исполняется, вряд ли.

И были еще смутные мысли насчет таинственного убийцы. В душе Глазов ему даже завидовал. Этакий граф Монте-Кристо в современном варианте. Только граф за себя мстил, а этот за человечество. Обиженные к нему взывают, и он несется на помощь. А потом снимает об этом фильм. Не бескорыстно, значит. Неплохо с этого имеет. Было очевидно, что убийца живет за границей, что он богатый и пользуется известностью в определенных кругах. Это были деньги. Работа не хуже любой другой. Глазов решил поэксплуатировать себя самостоятельно, а не отдаваться так сразу Мельникову. На ошибках учатся. Хватит ходить в коротких штанишках.

Мельников ушел в двенадцатом часу. Дмитрий добросовестно помыл посуду, поскольку жене завтра на работу, а ему нет. Пока он это делал, Светлана смывала косметику и накручивала волосы на бигуди. Потом она исчезла в комнате, и Глазов прокрался туда же спустя полчаса, полагая, что жена уже спит. Обычно тем оно все и заканчивалось. Но сегодня Света не спала, а была взволнована и побрызгала свои бигуди дорогой туалетной водой.

– Не спишь? – на всякий случай спросил Дмитрий.

– Слушай, Дима, я очень красивая?

Он отвел глаза от смешных рожков у нее на голове и буркнул:

– Разве любят за это? Спи.

– Ну почему ты такой зануда? И как это у тебя могут быть такие хорошие друзья, как Аркадий?

– Рядом с хорошим человеком и сволочь кажется порядочной, – не выдержал Глазов.

– Ты завидуешь. Он все делает правильно, а ты нет. Извини, Глазов, но ты – зануда.

– Согласен. Теперь я могу спать?

– У меня что-то сон пропал, – Светлана потянулась к Глазову губами, и он почувствовал запах крема.

– Пить надо меньше, – буркнул Глазов и вытер рот. – Водку зачем с Аркашкой пила? А теперь лезешь.

– Я чуть-чуть. Расслабиться. С ним поболтать приятно. Странно, что он еще не женат.

– Разборчивый слишком.

– Это хорошо, – она зевнула. Потом сказала: – Ну?

– Что ну?

– Любовь у нас будет? Я жду!

– Мажешься на ночь всякой дрянью, а потом любви хочешь, – разозлился он.

– Ну, знаешь! – не выдержала Светлана. – В конце концов, я тебя кормлю!

– Нет, это уже полное свинство! Как будто ты не видишь, что я и так мучаюсь! Вместо того, чтобы пожалеть, ты еще добиваешь! С Мельниковым целуйся!

Глазов взял подушку и ушел в кухню, на раскладушку. Ссора с женой укрепила его в принятом решении: достать большие деньги и швырнуть ей в лицо. «И с чего это ее так развезло?» – подумал Дмитрий, засыпая.

Прежде чем идти к Шумовой, Дмитрий решил убедиться в правильности своих ощущений, хотя ощущения – вещь нематериальная. На следующий день он проснулся с мыслью о том, что теперь у него есть дело. Работа и душевная тоска – вещи несовместные. Глазову надо было срочно достать те два фильма, снятые Андре Никольски, с которыми он уже сталкивался, и попытаться найти еще хоть один неизвестный ему фильм. Пока Глазов видел их только два. Но, судя по сюжету и времени показа, это были фильмы малобюджетные и не кассовые. Так называемое кино не для всех. Душевные терзания, психологические изыскания, долгие нравоучительные рассуждения о том, что хорошо, а что плохо… Словом, тоска.

Что тут поделаешь? Писатель Аким Шевалье был гораздо талантливее и удачливее, чем режиссер Андре Никольски. Пятьдесят процентов кинематографа держится на сюжете о Золушке, остальные пятьдесят составляет история графа Монте-Кристо. Все свое творчество Андре Никольски посвятил второму. Он честно выжимал из последних пятидесяти процентов все возможное. Создал образ героя-мстителя, человека бескорыстного и провозгласившего себя Судьей и Вершителем Судеб. В последнем Глазов убедился, найдя еще два фильма американского режиссера. Похоже, это было все, что снял Никольски.

Первым делом Глазов все их просмотрел, убив на это целый день. Историю друга-предателя и повесть о несовершеннолетней девушке, родившей ребенка, он уже видел раньше. Третий фильм Глазову не понравился совершенно. Это была история врача-убийцы. Семья эмигрантов, состоящая из отца, его двадцатипятилетней дочери и ее маленького ребенка, едва сводит концы с концами. И вдруг у единственного кормильца семьи случается приступ аппендицита. В больницу его кладут, но врач ждет денег за операцию и оттягивает ее, как только может. Но денег дочь найти не в состоянии. Медицина в Америке дорогая, а бедным эмигрантам лучше вообще не болеть, поскольку страховки у них нет и средств на лечение тоже. Кончается тем, что отец умирает, а женщина с маленьким ребенком оказывается на улице. И она вынуждена себя продавать, чтобы заработать хоть какие-то деньги. И то же письмо, адресованное неизвестному мстителю. Врача в итоге находят мертвым в собственном гараже, где он задохнулся от выхлопных газов.

Дмитрий сразу не мог понять, чем ему этот фильм неприятен. Он просто не получился, и все. Музыка, использованная в картине, была Глазову незнакома. Пожалуй, чересчур слащавая для такого злого сюжета. Солирует флейта, но порою ее заглушает оркестр. Глазов уже понял, что флейта – любимый музыкальный инструмент Андре Никольски. Но… Здесь надо было негодовать, а режиссер умилялся. Он с такой слащавостью снимал бедную маленькую девочку, несчастного ребенка, которого мать выставляла на улицу, чтобы принять очередного клиента, что Глазову стало противно. То, что происходило в больницах России, на самом деле было гораздо хуже. Дмитрий сам недавно столкнулся с бесплатной медициной, когда жена удаляла пресловутый аппендицит. В больнице, по месту прописки, запросили столько, что они предпочли платную клинику. Глазов так и не понял, зачем его жене выдали страховой полис, а когда возмутился, ему вежливо объяснили, почему надо за операцию заплатить. Хотите нормального отношения – платите деньги, не хотите платить, значит, вам плевать на свое здоровье. Слава богу, что Светлана недотянула до того момента, когда дело могло закончиться печально. Правда, долго потом возмущалась, что уплыли сбережения, отложенные на летний отдых. Нет, фильм Дмитрию не понравился. Какое, к черту, торжество жизни, когда медицина убивает? А как же клятва Гиппократа?

Он расслабился только на четвертом фильме. Типичная история альфонса, который эксплуатирует богатую дамочку, делясь деньгами с молодой любовницей. И музыкальная тема хороша: «Танцор за деньги», поет великая Тина Тернер. Мужчина, конечно, ни с кем не танцует, занимается бизнесом, пытаясь за счет своей пассии сделать карьеру. И сволочью его назвать трудно, пока он не заставляет свою богачку сделать аборт, наврав с три короба о своей неизлечимой наследственной болезни. Богачка в итоге разоряется, и происходит душераздирающая сцена ее объяснения с молодым карьеристом. Пожалуй, самое удачное из всего, что снял этот Никольски. Есть надрыв, особенно там, где голос певицы внезапно хрипит и обрывается, не выдержав напряжения и высоких нот. И сама героиня фильма уже ни во что не верит. Над ней смеется молодая, смазливая любовница предприимчивого красавца, и хочется непременно убить их обоих. Таинственный мститель убивает только мужчину. Он – человек гуманный. Не воюет с женщинами, любит детей. Глазов заинтересовался им еще больше. Откуда он взялся?

В целом же фильмы показались Дмитрию средненькими. Ни плохие, ни хорошие. До вершин кинематографа им мешала дотянуть слишком уж явная простота. Белое в них было белым, а черное черным. И что называть типично американским хеппи-эндом? Порок наказан, добродетель торжествует? Ценой чего? Другой жизни? Сомнительно. Нет, он не стал поклонником Андре Никольски. В отличие от писателя Акима Шевалье.

Единственное, в чем режиссер был на высоте, так это в работе с музыкальным оформлением. Он чувствовал музыку, как другие чувствуют боль, порою достигая в кульминации наивысшего наслаждения. Именно на этом чутье и поймал его Глазов. Никольски не только понимал музыку, но и умел это донести до зрителя, ни капли не расплескав. Если уж он использовал в работе чью-то музыку, то выжимал из нее все, что возможно.

Сделав пометки в своем блокноте, Глазов решил, что пора нанести визит Юлии Шумовой. Звонил он ей долго, и уже отчаялся дозвониться, когда трубку наконец сняли.

– Вас слушают, – вяло сказала женщина.

– Здравствуйте. С Юлией Шумовой я могу поговорить?

– Слушаю.

Женщина оказалась необщительной. Чувствовалось, что она напряжена и поскорее хочет отделаться от собеседника.

– Вы недавно обращались в милицию с заявлением.

– Да, – сразу насторожилась она.

– Я знаю, в чем его суть. Знаю также, что вам не поверили.

– Послушайте, что вам надо? У меня просто был нервный срыв, депрессия. Это бывает. Сейчас я спокойна. Сама понимаю, что сделала глупость. Я от каждого шороха вздрагиваю, а тут посмотреть с утра историю, похожую на… – Она судорожно всхлипнула.

– Я могу доказать, что это ваша история. Вернее, точно доказать не могу ничего, но человек, который убил вашего мужа, существует.

– Но за что? За что убил?

– Это долго объяснять. Я к вам приду и расскажу.

– Нет, не надо. Я заберу заявление.

– Да вы что, за смерть мужа не хотите отомстить?! – деньги уплывали из рук, ему пришлось атаковать.

– Не хочу. Уже прошло. Не знаю, что это было. Но мне уже легче. Послушайте, у вас есть эта кассета?

– Да, есть.

Пауза, вздох.

– Я не выхожу из дому. Это болезнь, я знаю. Людей боюсь. Открытого пространства боюсь. Принесите мне кассету. Не трудно?

– Принесу, – пообещал Глазов.

– Тогда я вас жду.

Шумова подробно объяснила, как найти ее загородный дом, и повесила трубку. Глазов вздохнул. С дамочкой получился прокол. Какая-то вялая дамочка, без энтузиазма. А Мельников ее еще ведьмой назвал, и психопаткой. Вчера, значит, психопатка, а сегодня ей на все наплевать. Странно. Но если она могла за ночь переменить решение, это значит, что, проснувшись завтра утром, она запросто может склониться и в другую сторону. И Глазов решил поехать к Юлии Шумовой завтра, а сегодня еще раз посмотреть некоторые моменты фильмов, снятых Андре Никольски.